Love crime

Вода из крана текла холодная, разрушая тишину пустого туалета. Юнги ополаскивал лицо: растирал до красноты щёки и губы, к которым прикасалась рука незнакомца, промакивал полотенцем капли, падающие на потемневший влажный участок свитера, на ворсинках которого задерживались блестящие росинки. Взгляды, безропотно проедающие в нём дырки, въелись в кожу. Их не забыть. И всё же вещь, шокирующая куда сильнее, чем домогательство и потребительское отношение — это тот омега. Ведь страшнее знать, что есть люди, которые не меняют губящую их жизнь систему, а подстраиваются под неё и способствуют гибели других, лишь бы самих не коснулось, что отвратительнее грязных рук по всему телу. Ни одна травма не сравниться с той, что ввергнет в одиночество. Если возможные защитники и разделяющие боль люди вдруг окажутся по ту сторону баррикад, высмеивая знакомые не понаслышке им проблемы, то как прожить без ненависти и заглушенных криков совести, которые не разрушат их, но, безусловно, замучают? Юнги неоднократно побеждал страх, преимущественно в лице Намджуна, но тогда на кону стояла не только его жизнь и безопасность, но и Чимина. Стоит и до сих пор. А здесь? Здесь и не страх вовсе: он смешан со стыдом, как ссыпанные в одну стеклянную банку крупы. Чувства разные — неразделимые. Их не расцепить, потому что любой, испытавший унижения, прекрасно знаком с простой истиной: общество ищет вину в жертве, разглядывает под микроскопом с каждого угла, чтобы не пропустить ни мельчайшей детали, и вынести приговор — заслужил. Если не хочешь попасть под острый глаз жестокого критика, то молчи. Почему же Юнги страшны злые слова? Он слышал в свой адрес оскорбления, да все слышали. Наверное, дело в том, что комплексы, над которыми изгалялись долгие годы, проходят, ты принимаешь их или избавляешься усилиями воли или врачей, а вот боль не проходит так легко. Её не зашить аккуратным швом, не замазать тональной основой и не убить ежедневным напоминанием напротив зеркала о том, какой чудесный у тебя вид. Каждое едкое замечание станет ярким флэшбеком, в котором придётся пережить всё заново с виной за жертвенность, за слабость. Это не заживляет рану, лишь разрывает. Единственные, кто не осудили бы, — друзья и Чимин. Юнги бросил полотенце в ведро, наполненное до середины, и посмотрел в зеркало. В отражении не слабый парень с незажившими травмами, а человек, изучивший устройство мира, как свои пять пальцев. Он видит больше многих, и даже, будучи в глазах других изгоем, по факту на голову выше, потому что дословно предугадает все злые крики в спину. Юнги в одиночку закидали бы камнями, не оставив просвета, зато с поддержкой ему будет всё равно на камни, разбивающиеся об объятия Чимина. Стыд не должен помешать преступнику понести наказание хотя бы косвенно, ведь четыре понимающих человека не избранные — они часть статистики. Если меньшинство закричит одновременно, большинству придётся заткнуться. Значит, Юнги просто первым начнёт эстафету. Он мокрыми пальцами заправил чёлку назад, разделяя на пшеничные блестящие лоскуты. В коридоре редко мелькали сотрудники. Никто не преграждал путь к кабинету Чимина; Юнги собирался устроить шоу, чтобы омерзительный альфа навсегда запомнил этот день и вылетел отсюда с дружками таким же запятнанным, каким чувствовал себя Юнги. Он собирался унизить, трогать на глазах у людей и безнаказанно издеваться, потому что альфа — рудимент общества, а над Юнги покровительство Чимина и по обе стороны справедливость. — Пак Чимин, — ворвался в кабинет резко, дверь ударилась об ограничитель на полу, — я пришёл выполнить просьбу гостя, — получил озадаченный взгляд из-под чёрных густых прядей. Они к концам слегка вились. Сколько Юнги повторил себе, какой Чимин очаровательный? Грозная туча растворялась, когда они пересекались глазами. — Кажется, Вы просили мой номер, — ударил ладонью по столу возле альфы, съежившегося до размеров щенка. Хлопок вышел смачным, вызвавшим дрожь у мужчины. — Позвольте мне отнестись к Вам с должным уважением, — безумие: Юнги было весело. Чуть-чуть и он бы рассмеялся. В подсознании Юнги понимал, что за обманкой прятал переживания. Чимин забавно напрягся, упираясь подбородком в кулак, и свёл густые тёмные брови — признак задумчивости. Юнги за плечо, сминая толстую кожу, затащил тяжелую тушку на стол, задирая рубашку альфы до локтя, и ручкой, выхваченной из стакана, начал выскребать цифры. Тот взбесился, запищал по-свиньи, барахтался неуклюже и бил по груди, выдавая пламенные речи о несправедливости и произволе. — Мин Юнги, — Чимин встал и подбежал к Юнги, задевая бедром стол, сдвинувшийся вбок. Остальные смотрели, кто-то приподнял уголки рта — неудивительно, такие загрызут друг друга, стоит дать повод, так что не помогут, не вступятся. Оно на руку. Чимин взял за предплечья и тянул на себя, но Юнги же не дописал номер! Как этот альфа сможет позвать его на свидание и попытаться изнасиловать второй раз, если Юнги не сделает этого? Ужас. — Хён, дай мне минутку, а то я так хочу вечером распробовать его морщинистый член, — предложения хватило, чтобы Чимин перестал оттягивать назад и издал звук, похожий на рык. Он подошёл к столу и навис над альфой, молящем его отпустить. Смелость, наглость и чувство безнаказанности — иллюзия, следствие высокой самооценки и поощрения общества. Столкнувшись с хищником посильнее, альфа превратился в жертву и оказался на месте Юнги. Чимин от злости давил на стол с такой силой, что, кажется, там останутся вмятины. Лицо же выражало абсолютное спокойствие. Оксюморон жуткий. Со стороны он напоминал льва, прекрасно осознающего своё превосходство и власть, которые позволяли не распыляться и не вступать в драку. Чимин рисковал репутацией, касаясь «уважаемого» гостя грубо, вздёргивая его за воротник, как коврик для ног. Он до покраснения сжал кулаки, вцепившись в одежду, и не давал задыхающемуся в визгах альфе продохнуть. — Что он сделал, Юнги? — вплотную прижал тело к поверхности и обернулся к стоящему позади омеге. Юнги видел, как перестраивался зрачок, словно нечеловеческий, из острого прищура превращая глаза в большие и ласковые. Чимин одним взглядом забирал всю боль, отраженными лампами в виде крохотных звёзд выбивал почву из-под ног. Юнги левитировал? — Хён… пожалуйста… — в чём смысл просьбы? Юнги промямлил случайно. Он то ли умолял остановиться и выбросить богомерзких созданий поскорее, то ли просил обнять прямо сейчас. — Вызови охрану, — ударил затылком об стол приподнявшегося альфу и обратился к нему, — ты же… молись, чтобы камеры не зафиксировали ничего противозаконного, потому что я тебя в покое не оставлю, — очередной удар, — слышишь? — ужас наводил размеренный безэмоциональный голос. Если бы Юнги не знал Чимина, то поверил бы в то, что он убивает без промедлений и вообще тайно пристроился мафией. Хотя ради него, наверное, мог? В кабинет оперативно забежали четыре широких амбала, с пистолетами в кобуре и надписью «охрана» над карманом на груди. Ростом они метра два, кажется, в бронежилетах, с наушником в ухе. Разбившись на две пары, они вывели двоих сидящих за столом людей, имён которых Юнги так и не узнал, а лежащего и кряхтящего альфу подняли и, подавив сопротивление, поволокли ногами по полу. Шоу удалось. Теперь весь этаж узнает о сегодняшних гостях. Достаточно жесткие охранники как-то деликатно прикрыли дверь, и Юнги остался в полной тишине с Чимином. Они молчали не меньше минуты, было неловко, потому что Юнги натворил дел, поднял на уши всех в ближайшие метров двадцать, судя по громким крикам и пугающим стукам в кабинете. — Малыш, — Чимин первым разрушал молчание и обнял: прижал к груди голову омеги, пальцами поглаживал затылок, делая причёсанные волосы пушистыми и торчащими, как встревоженное цыплячье оперение. Юнги чувствовал, как постепенно портится его причёска. Он открыл рот, чтобы пошутить или возмутиться, но голос сломался. Вместо слов получился писк. Чимин подвёл к креслу, подкатил его ближе и посадил на него, придерживая за подмышки, как грудного младенца. — Я не смогу сам догадаться, что случилось. Ты должен рассказать мне. Юнги спрятал руки между бёдер, сжимая их и наблюдая, как по их форме проминалась мягкая кожа. Произнести вслух нереально. К горлу ком сразу покатывал. Он опять заплачет, будто давит на жалость. — Хён… — Не можешь сейчас — ничего. Скажешь, когда будешь готов, ладно? Всё хорошо. Ты же мне доверяешь? — присел на корточки возле ног и положил подбородок на колено, растянул уголки рта и выглядел, как принц из мультфильмов Диснея. Чимин обвил руками икры и поцеловал коленку. — На камерах нет ничего такого, что нельзя видеть другим? Я запрещу их отсматривать. — Всё хорошо. Я тебе доверяю. Пусть посмотрят, если это поможет наказать того ублюдка, я буду только рад, — заправил пряди Чимину за уши, часть перекинул назад, большими пальцами разровнял складки на лбу и разгладил сведённые брови, приподнимая чёрные волоски. — Я люблю тебя, Чимин-хён. Я давал согласие раньше, но повторюсь: я хочу от тебя метку, чтобы пахнуть тобой, и никто не посмел разрушать наше счастье.