Love crime

Заперевшись намертво в доме, Чимин просидел все выходные. Он отправил в отпуск личного повара и уборщика — угрюмо занимался бытом сам. По-хорошему, ему бы развеяться, и Юнги настойчиво написывал миллион сообщений: предлагал погулять или посидеть в кафешке за его счёт, но, во-первых, у Чимина забродили мозги от беспокойства, а во-вторых, грубо как-то пировать на деньги нуждающихся — Юнги выплачивал долг и, с огромной вероятностью, не шиковал в свободное от работы время. Совесть терзала, усиливала нервозность, внедряющуюся в повседневность. Чимин не встретился с Юнги, и, наверняка, тот уже надумал всякого, отыскал причину в себе и расстроился, однако так лучше, чем показаться ему грубым или дёрганным. Сценарий, нарисованный воображением, сотрётся из памяти, когда Юнги вновь придёт в офис и обнаружит, что никто его не разлюбил и ни на что не злится. Презентация Намджуна крутилась на повторе в голове, фразы оттуда всплывали и крепко впивались в подсознание. Чимин держал в зубах пакетик с кардамоном, нёс деревянную доску с измельчённым луком и глубокую миску с замешанным сладким соусом к кастрюле, как ухмылка с двумя ямочками по бокам вставала перед глазами, и голод неведомым образом превращался в тошноту. Он умывался перед зеркалом, зачёсывал мокрую челку назад, укладывал её даже в выходной, чтобы не мешалась, и с удовольствием думал о испуганном Юнги, прижимающемся к стене его спальни; о том, как он неловко и неумело следовал просьбам и отсасывал ему на кровати, а потом втянутые щеки обретали ямочки и глазки-пуговки загорались неживым блеском — перед ним был Намджун. Чимина аж отшатнуло от раковины, и он с отвращением фыркнул, покрываясь мурашками. Мерзость. Немедленно остановить грязные игры конкурента — дело чести, потому что Чимин не вынесет очередного сна или воспоминания, где вместо его одуванчика поселился шипастый сорняк. Поэтому в понедельник и во вторник он сидел словно не на стуле, а на гвоздях, и окидывал злобным взглядом каждого, кто заглядывал не с отчётом. То, что второй день по всему этажу гуляли слухи разной степени маразма, связанные с «плохим настроением начальника», Чимина раздражало. Тем не менее он никогда не превышал полномочий и не повышал голос без крайней необходимости, так что ни один из попавших под горячую руку не столкнулся с истинным гневом, который претендовал на место отдельного соправителя Ада. Чимин выглядел недружелюбно, звучал строго, но ничего жестокого не приказывал, криком не выгонял из кабинета. — Хён, я немного не по делу, но… — Мин Юнги, не сейчас. У вас разве там не лежит список дел от Сокджина? — этот неслучившийся разговор произошёл днём вторника. Пугать Юнги строгостью Чимин не планировал, и смягчился: его замечание не более чем придирка. Юнги неплохо справлялся с новыми обязанностями: может, это предвзятость на основе симпатии, но он превосходно заменял бывшего секретаря. Ближе к вечеру последний документ из рук Сынхо лежал на столе. В офисе стихали шумящие принтеры, никто не переговаривался в коридоре, кухня пропахла моющими средствами после уборки, свет горел в редких кабинетах и вдоль стен до выхода к лестнице и лифту. Рабочее время закончилось, Чимин же, как всегда, задерживался. Он хмурился и изучал бумаги. Нигде нет и слова об утечке. Ни сбоев в программе компьютера, ни взломов, ни подозрительных сайтов в историях браузеров — ничего. Если до этого Чимин нервничал, то сейчас схватился за голову и сидел над документами, зачитывая одни и те же строчки, будто мантру. Ведь это значило, что в компании работал человек, который улыбался и здоровался с ним по утрам, отмечал праздники и пил вместе соджу, а за спиной собирал информацию и относил главному конкуренту, нисколько не беспокоясь о коллегах, процветании общего дела и Чимине. Он столько лет выстраивал хорошие отношения с сотрудниками, относился ко всем по-человечески, порой позволял даже больше, чем нужно, чтобы люди чувствовали свободу действий и самовыражения, а доброта и доверчивость сыграли против него? Разве карма не наказывала за плохие поступки и неправедную душевную злость? Покачивая в воздухе лист с синей фирменной печатью, Чимин смотрел сквозь него и поджимал губы. Желания искать лжеца не было. Он не хотел знать предателя в лицо, не хотел верить, что за одним столом с ним сидел человек, который строил из себя порядочного и преданного. Кто имел доступ к информации? С учётом допущенной свободы почти каждый второй сотрудник. Среди них все близкие товарищи, друзья и в том числе Юнги. Но кого Чимин не подозревал точно, так это своего одуванчика. Если эти честные глаза могли врать, то разочарование в людях и мире — наименьшее, что он испытает. Стук в дверь вернул в реальность. Чимин глубоко ушёл в себя и совсем позабыл о времени. Наручные часы показывали полдесятого, кроме охранников никто не мог остаться, все разошлись по домам ещё часа три назад, самые поздние пташки тоже давно отчалили. — Хён… — Юнги выглядел таким потрёпанным, как будто отработал неделю без выходных и нормального сна: стоял в вусмерть мятой рубашке, прятал утомлённый взгляд в сгибе локтя, когда зевал. Его чёлка забавно торчала, видимо, примялась, потому что он ложился лбом на руку. — Тебе нужно идти домой. Уже десятый час, ты пока приедешь, пока… — снова зевнул, — пока поешь и помоешься, а завтра вставать на работу, так что отложи всё, пожалуйста. — Почему ты не дома? — Чимин, помимо отчаянного гнева, теперь чувствовал злость, скрывающую за собой страх. Юнги прождал его до самого вечера, хотя никто не мешал ему уйти в шесть вместе с остальными, пускай он сто раз не закончил работу? Этот… этот дурак просидел до десятого часа и ни разу не зашёл, чтобы не мешать, а потом просто объявился, как ни в чём не бывало, и попросил пойти домой? Чимин обошёл стол и встал рядом с Юнги. Тот деликатно попытался расцепить пальцы на плече, но сдался. Его руки двигались расслабленно и не прилагали никаких усилий к движениям. Чимин усадил Юнги на стул, поправил взбалмошную чёлку: заломившиеся прядки так и не улеглись ровно и выпирали. Кончиком мизинца Чимин ощутил горячую кожу. Простыл? Симптом похож на предвестник течки, но в таком случае весь кабинет бы давно наполнился сильнейшим ароматом мандаринов, да и она отсрочилась из-за пережитого стресса. Точно простыл. — Ты горишь, Юнги. Ты как? — губами прислонился ко лбу, большими пальцами наклоняя голову назад. Температура была слабая. — Ничего больше не болит? Голова? Горло? — тело Юнги на ощупь желейное, он, как большой кусочек не до конца расплавленного масла, выскальзывал из рук и обмякал. Казалось, не будь у стула спинки, Юнги бы свалился на пол куклой. — Я не пил таблетки, я просто… хотел сказать, что… просто… — язык за минуту точь-в-точь завязался в узел, и любые слова напоминали мычание. Юнги становилось все хуже и хуже. Он говорил невпопад и, кажется, немного бредил. На симптомах сказывалась усталость, сложная работа и прохлада в кабинетах. — Всё, Юнги, я везу тебя домой, — схватил со стола телефон и убрал его в карман, наушники и портфель не искал, свет выключать тоже некогда. Чимин вынес Юнги из кабинета на руках. Во вселенной без проблем на голове Юнги развевалась бы полупрозрачная белая фата, и он улыбался, а не жмурился и прятал лицо в груди, на лбу не вступал бы пот. Охранникам Чимин взглядом показал закрыть свой кабинет и спустился вниз на лифте. Плечи побаливали, однако он и не помышлял отпустить Юнги, пока не донесёт до машины. — За руль ты сегодня точно не сядешь, — очевидно, одуванчик вряд ли бы полез на сиденье водителя. Тут важно проверить, слышал ли он сказанное, в силах ли был говорить и двигаться. Юнги в ответ пробурчал с долей иронии: «Есть, сэр». Чимину полегчало. Пристегнув Юнги, он потрогал порозовевшую щеку и одним прикосновением сделал её цвета засахарившейся клубники — белое пятно от пальца растворилось нескоро. Чимин не учился десять лет на врача, он знал лишь элементарную базу о физиологии омег и чуть больше про альф, поскольку сам им являлся, но это ничем не помогало, когда Юнги полуоткрытыми глазами печально смотрел в окно автомобиля и обнимал себя руками больно жалобно. — Давай я заеду в больницу. Лекарства выпишут, я куплю и побуду с тобой до утра, — периодически поглядывал на Юнги, который нажал на кнопку и спустил стекло вниз. Плотный порыв ветра сдул его волосы назад и неплохо справился с потрёпанной чёлкой. — Ты не простынешь сильнее? — выкрутил обогрев почти на максимум. Ощущение, будто Юнги стало получше за то время, что он сидел в машине. Чимин вздохнул, поворачивая на светофоре на знакомую улицу. — Таблетки дома, — широко раздувал ноздри и дышал глубоко. Может, Юнги тошнило? Заметить, что он захворал, нетрудно, когда привычная болтовня превратилась в вязкое и гнетущее молчание. Чимин так не мог. Невыносимо. Он боялся повернуться и увидеть, что состояние Юнги ухудшилось, да и вертеть головой за рулём — опасная затея. Чимин протянул правую руку к омеге. — Возьми меня за руку и, если станет совсем плохо, сожми её, — скребущееся сердце кричало, как сквозь воду, и никак не понять о чём. — Слышишь? — тёплая ладонь обхватила его, и проблемы на работе показались такими мелочными. Пока они держались за руки, Чимин думал только о Юнги, мысли свирепые и жестокие таяли в одночасье. — Не смей приходить завтра на работу, — строго, категорично, чтобы ни на секунду не засомневался, что отхватит за подобную выходку не только от Чимина, но и от начальника. Юнги усмехнулся. — Я серьезно. Появишься с температурой — заставлю сидеть у себя дома под присмотром доктора. Машина затормозила. Чимин оглядел освещённый асфальт, исписанный дорожной разметкой. Дом, старый, серый и без прикрас скучный, выделялся цветами возле подъезда и завешанными окнами, горящими еле заметно из-за толстых штор. Юнги отпустил руку и отстегнулся. — Стой! Я донесу тебя, скажи мне этаж, — Чимин щелкнул ремнём, и тот слетел с плеча, зажужжав. — Нет, — вылез из машины, облокотился на крышу и держал всё тело в напряжении. Юнги хмурился, моргал нерасторопно, словно клонило в сон. Причёска напоминала маленький стог сена, плечи, прикрытые тонкой рубашкой, подрагивали от уличного сквозящего между домов ветра. Чимин готов был выбежать и закутать собой, спрятать от любой угрозы, наняться бронежилетом и телохранителем, только бы не видеть Юнги уязвимым и болезненно уставшим. — Я дойду сам, — коротко и грубо. Чимин списывал это на простуду. Возможно, одуванчик не хотел, чтобы его увидели с покрасневшей слизистой глаз и пересушенными губами, непричёсанным и неопрятным, но Чимин уже увидел и всё это трепетно любил не меньше, чем Юнги накрашенного и нарядного. С бледной кожей или пунцовой, с красными глазами или милыми персиковыми тенями — он всегда очаровательный. Всегда прекрасный. Дверь подъезда тяжело грохнулась. Спустя минут пять в одном из окон загорелся свет. Чимин просидел в машине долго, пересчитав количество проводов, тянущихся от одного фонаря к другому. Проблемы свалились все разом, и без Юнги рядом с ними не справиться.