Love crime

По телевизору показывали утренние новости, ведущий тараторил и не шевелился толком. Его говор усыплял, и, утомлённый продолжительным сексом, Юнги лежал на столе щекой. Он не оделся, голое тело прикрыл пледом, чтобы не мерзнуть, ступнями босыми шлепал по полу и крутил тарелку с подъеденным тортом из стороны в сторону. На кухне температура выше, чем в спальне, она вдобавок пропиталась потом и их смешанным запахом. Стало душно, хотя колени холодило. У Юнги на губах остались крошки от коржа, размазанный по тарелке крем подсох. Изголодавшийся под вечер, он съел куска четыре, и теперь его подташнивало. — Заказать доставку еды? Поедим лучший нэнмён, — Чимин поднял нависшую на глаза Юнги чёлку и большим пальцем разгладил складки на лбу. Он помнил, как искусно неопытный малыш извивался под ним, как усердно прыгал на члене, как, осмелев, кусал плечи, словно тоже ставил метку. Шея Чимина сейчас болела не только из-за сидячей работы, но и из-за острых зубок безобидного одуванчика. Кто бы знал, что среди молочного пушка у них шипы. Юнги испробовал с десяток поз и не останавливался, Чимин изумленно передавал инициативу порой, уже изрядно вымотавшись. Даже во сне Юнги лез на него, то обнимал, то перетягивал на себя, как одеяло. Он, милый и робкий, поддавшись эмоциям, ненадолго обращался в львёнка. Чимин никогда не был чёрствым сухарём, но с Юнги размягчался до неузнаваемости, тоже к чувствам больше, чем к разуму прислушивался. Нестрашно, пока оно в меру. — Я не хочу есть, — с отвращением. — Мой живот на удивление не лопнул к утру, не хочу рисковать. Раздуюсь ещё, вылечу в окно — и будешь ты меня ловить по всей округе, — бормотал в руку лениво. Он толкнул ложку, из-за чего она соскользнула с края тарелки и упала на стол — игривый кот, делающий пакости из любопытства. — Твой организм нуждался в энергии, а торт прекрасно её восполнил, — взял ложку и отломил не доеденный Юнги торт, чтобы доесть самому. — Не зря же я его покупал. — Спасибо, я ещё год их есть не смогу, — с тяжелым выдохом поднялся со стола и раскинулся на диване. Плед распластался позади него, от вальяжной позы на животе появились складки, которые Юнги не пытался скрыть — смущение перед Чимином ушло, что несказанно радовало. Он привыкал быть собой, не стесняться тела или своих «изъянов» (коим словом нельзя назвать ни одну деталь в Юнги, он прелесть!), раскрепостился немного. Чимин хотел научить его говорить, говорить обо всём: попросить поменять позу, потому что ноги затекли, сходить за таблетками или прокладками, не трогать или, наоборот, обнять и не отпускать. Иначе в этом бесконечном стеснении забываешь о комфорте, думаешь лишь о том, как выглядишь, как смотришься, как себя ведешь, хрипит ли голос после сна, или шелушится ли от ветра кожа. Чимин с Юнги семью, а не тюрьму строил, здесь без диалога никак не обойтись. — Ты сейчас пойдёшь на работу? — спросил с нескрываемым разочарованием и накрыл пледом розовое бедро и колени, опуская голову. Юнги… — Малыш, я понимаю, тебе хотелось провести со мной больше времени, — гадко на душе, когда Юнги расстраивался. Вещи, не поддающиеся его контролю, он воспринимал остро. Всё, что шло не по задумке, било по нему, и Юнги не уворачивался, как будто и в страданиях искал наслаждение. — Но мне нужно отработать выходной и вернуться в прежний график. На работе завал, я боюсь не справиться. На часах было шесть утра. Чимин не будил Юнги рано, тот сам проснулся и поплёлся на кухню, а он за ним. Притащил плед, укрыл дрожащее тельце полуспящего омеги, расцеловал и отрезал торт, потому что вчера Юнги за обе щеки уплетал. Уговоры не работали, одуванчик нахохлился и с места не сдвигался. Поэтому Чимин намазал побаливающую метку гелем, который, полупрозрачный и холодный, снимал покраснения, делал лицо на ходу спящего Юнги менее вредным и уставшим, а больше спокойным. Омега лежал на столе, боролся со сном, как будто верный пёс, охранял хозяина. Теперь Чимин понимал почему. Юнги надеялся, что он останется, что этот жест удержит его, милое личико утром не даст по-тихому сбежать в офис. Уходить после секса, не сказав ни слова, — какое-то отвратное голливудское клише, признак безразличия и холодности. Чимин не планировал так, он оставил бы записку. Утекающая информация наносила удар по доходам, компании, людям, работающим в ней. На нём лежала ответственность за сотни людей, их семьи и жизни, как бы преувеличенно это ни звучало. Неверные шаги навредят всем. Тут сложно не рваться обратно в офис, не стремиться исправить ошибки. — Что происходит у тебя на работе? Что-то серьёзное? Как твой секретарь, я должен знать, — Юнги подвинул тарелку к Чимину. — Отрезать тебе? — взял нож возле коробки с тортом и снял пластмассовую крышку. — Чонгук разве не разболтал всё? — отломил кусок добродушно отрезанного Юнги торта. Чимин жаждал доверия и открытости, противоречил себе, потому что о своём, о тайном помалкивал. Его логика проста: не тревожить Юнги, который руководствовался тем же и не позвонил в течку даже. Неужели умирал бы, тоже побоялся беспокоить? Такая глупость. — Он крепкий орешек, хрен расколешь, наплёл лабуду про конкурентов и на этом пламенные речи закончились. А мне нужны подробности. Я же вижу, как ты опять уходишь с головой в бумажки. Я так тебя потеряю, буду откачивать от переработок. Ты и спать меньше стал. Не замечаешь? — вытянулся, чуть не уронив края пледа в грязную тарелку, и провёл по щеке Чимина подушечкой пальца. — И не говори мне, что это секс тебя так вымотал. Ты приехал ко мне и уснул. — Понимаешь, — поглядывал на часы: до начала рабочего дня было часа два, чуть больше, он мог не торопиться, — в бизнесе воюешь не только за прибыль, но и с конкурентами. В нашем случае это Ким Намджун. Ты, наверное, видел его в офисе, он нередко приезжает побесить меня, но формально выставляет эти встречи как попытку договориться. С таким человеком не о чем договариваться, поверь, я пытался. Он невменяем. На таких условиях мне легче бизнес ему добровольно отдать, — усмехнулся. Когда Намджун не представлял серьезной угрозы, он забавлял Чимина. Импульсивный, напыщенный, с целями занебесными, никак не мог на землю приземлиться, спешил куда-то вечно и без разбора делал всё, что в теории помогло бы ему. С деньгами богатых родителей метод проб и ошибок не был болезненным, как для Чимина, например: у него любой просчёт стоил дорого, стоил времени и людей, у Намджуна обходился в нолик на банковском счету, а ноликов этих не счесть. Брови Юнги сгустились, будто потемнели даже, когда он их свёл и опустил. Переживал. Стопы под столом скрестил, видимо, отогревал, растирал пятку о другую ногу. Кстати, волосы на его ногах были мягкие, светлые-светлые, как пушок. Чимину нравилось и то, что бёдра гладкие до одури, нежные. Юнги закусил губу. — Что это Намджун сделал? — акцент на имени; тон жуткий, не игриво грозный, а именно жёсткий. — Не могу утверждать, — облизал с ложки крем. Вкусный получился, густой, таял на языке — всё, как он любит, и Юнги, раз скушал большую часть, тоже. — Вероятно, украл из отдела маркетинга неведомым мне образом наработки для нового дизайна упаковки. Помнишь, как ты обзванивал СМИ и организаторов? Намджун виноват: представил на презентации новый уникальный продукт с наглым видом, а работа-то наша. Два месяца делали, я лично нанимал людей, — схватил лапку Юнги, из кулака вытаскивая пальцы, чтобы сплести руки вместе. — Ты не переживай. Это ужасная ситуация, бесспорно. Но я не первый год управляю компанией, вокруг меня работают преданные и честные люди. Мы обязательно со всем разберёмся, только нужно время. Обгоним Намджуна в рейтинге, ты еще мужем моим стать не успеешь, как всё это случится, — рука Юнги выскользнула. Он приложил её к груди и зардел. Вот он, его Юнги, смущался. — Мужем? — хмурость рассеялась. Лицо засияло, пропали тени от бровей и затерянный в них взгляд. Юнги с дивана встал и подошёл. Чимин не сдержался и поцеловал его в мягкий живот. — Станешь моим мужем, одуванчик? — Как-как ты меня назвал? — Юнги сел к нему на колени, обвил руками шею и губами начал мазать по подбородку, вслепую нащупывая щёки. Плед упал на пол со спины, Чимину холодно смотреть на обнажённого Юнги было, он его собой прикрыть от окна попытался. — Мужем и одуванчиком. Признаюсь, с первым поторопился. Поговорим через год-полтора? Я не тороплю тебя, мне важен твой комфорт, — метку, влажную от крема, поцеловал. Она светилась изнутри, словно тонкие витиеватые линии вырисовывались в узор, похожий на крохотное деревце. Чимин терпеливый, будь он школьником, признающимся старшекласснику в любви, то прождал бы ответа полжизни и сорокалетнего Юнги любил бы не меньше семнадцатилетнего. — Со вторым, уж прости, на правду не обижаются. Ты видел свою прическу? Она милая, как и ты, — кудрявые и пушистые волосы потрепал с любовью, делая их еще воздушнее. Они магнитились к ладони и плавали в воздухе — жили своей жизнью. Юнги уткнулся носом в плечо. Волосы полезли Чимину в глаза и лицо, щекоча кожу. Он зажмурился и подул на них, дабы в рот не попали. Открытое окно скоро выдуло тёплый воздух. Светало. — Обещаешь? — Что именно, Юнги? — между лопаток провёл ладонью. Спина холодная. Чимин активнее начал её гладить, почти растирать, как растирают плечи от ледяного ветра. Юнги приютился на коленях, на которых лежал частично опавший на пол плед, его щека касалась Чиминовой. — Что сделаешь мне потом предложение, что будешь больше спать и следить за тем, чтобы работа тебя не поглотила, — схватился за плечи спешно, встряхнул Чимина и заглянул испуганно в глаза. — Предчувствие у меня плохое. Я не учился в Хогвартсе, но каждый раз предсказывал неприятности. Синяки, — вновь коснулся кожи под глазами, — плохой вестник. Следи за здоровьем, а то я включу в твое расписание дневной сон. Закажу в кабинет вместо дивана кровать и буду затаскивать туда и укладывать, для особо вредных куплю соску. — Вредный здесь только ты, малыш, задумайся, — Чимин обнял его, — я поработаю над графиком. Больше сна, ты прав. Мне будет полезно высыпаться. Начнем с шести часов в день? — Восемь. — Шесть с половиной. — Соску куплю. — Разве что себе!