Love crime

Сколько времени Чимин провел в состоянии амёбы? Он лежал, налитый тяжестью подобно свинцу, и уже не до конца понимал, где мир делился на сон и реальность. Размытые очертания кухни смешивались со шкафами офиса, за дверцами со стеклянными вставками среди посуды — матовые папки, кажется, за дверью слышались шаги: сотрудники мельтешили или Юнги проснулся? Чимин потерял всякую уверенность в том, что разговор с Чонгуком на самом деле произошёл, а не был плодом больного воображения. Жёлтые полосы солнца изрезали столешницу и потолок, в дальнем углу жужжало насекомое, хотя на окнах стояли москитные сетки. Чимин вывернул запястье в неестественное положение и нащупывал телефон, нагревающийся от пола. Экран стал шершавым, особенно сбоку, где приклеенное защитное стекло крошилось. Кусочки мягкого стекла впились в пальцы и осыпались вниз. Чимин открыл глаза, сухость и раздражение вызвали слёзы. Он впервые хотел спать, и ощущал это отчётливо. Телефон пострадал не так сильно, как казалось наощупь. Несколько мелких трещин делили экран на несимметричные части, угол на миллиметров пять осыпался. На загоревшемся телефоне отображалось два пропущенных звонка от Чонгука. Всё-таки не померещилось. Уже был час дня. Чимин присел на диване, скрипя пальцами по кожаной поверхности. Тело ужасно ныло, будто обделённый ребёнок, затаивший обиду. Мышцы пекло от усталости. Чимин размял плечи круговыми движениями — не помогало. Он облокотился на стол и хотел было подняться, как дверь отперлась и на кухню зашёл зевающий Юнги с пухлым от сна румяным лицом. Футболка, по пояс измятая, воротником упиралась ему в шею, и открывала огромный кусок спины. На ресницах и концах чёлки задержались капли воды. — Хён, доброе утро! Почему ты спишь здесь? — встал у стола, и теперь Чимин увидел выглядывавшую из-под футболки метку. Она роднила и взывала к совести. Все мысли снова обрели форму и ударили по больному. Юнги пролез в щель между столом и диваном и посмотрел сверху-вниз. На розовых щеках и кончике носа выделялись две родинки и красное пятнышко на скуле. От Юнги пахло не только мандаринами, но и жаром здорового тела. Чимин никак не мог понять суть этого запаха. Сладкий и теплый, он влюблял и усыплял, проникая в самые лёгкие. — Мне больно пошевелиться, — голос был тихим и хриплым, как мотор старого мотоцикла. — Хён? — не окончил предложения. Из его уст это прозвучало вопросительным вздохом. Проблема Чимина невелика, он всего-то перенапряг часть мышц, из-за чего хронические слабые боли переросли в такой удар. Стресс неплохо портил людям жизнь и здоровье, его последствия проявлялись порой неожиданно, поражая разнообразием: у кого язва обострится, у кого герпес вернётся. Ладонь Юнги, размягчённая кремом, коснулась щеки, прямо как перед сном. Он насупился, его милые яблочки вернулись в прежнее положение и больше не выступали, складки на лбу образовались новые, не по старым проложенным тонким линиям. Чимин опять сделал ему больно, да? — Давай сюда, — Юнги разблокировал телефон, не имеющий даже простого пароля в четыре единички, потому что он замедлял скорость работы. Последовавшие длительные гудки и незнакомый голос говорили о том, что Юнги звонил в скорую. Он держал слово, хотел позвонить в больницу — позвонил. Не то что Чимин. Юнги не выражал раздражения, как ожидалось, он лишь беспокойно гладил щеку и смотрел без осуждения, пока нервно называл адрес дома, отрывая телефон от уха и переспрашивая, то номер здания, то улицу. Звонок закончился, затем последовала тишина. Юнги вздрогнул, стукнув подушечками пальцев по щеке, руки и бёдра покрылись крупными мурашками, он поднял голову к открытому окну, но не торопился его закрывать. — Я знаю, что виноват, — Чимин сдался первым. — Намджун со своими… эх, — на кой чёрт он переносил ответственность? Не Намджун обманул Юнги, не Намджун проглядел и пустил предателя в сердце детища. В конце концов, не он сейчас стыдливо отводил взгляд. — Это ведь ещё вчера началось, правда? — телефон глухо брякнул об стол. Юнги прижался обнаженными бедрами теснее и наклонился ближе, волосами дотрагиваясь до взмокшего лба. Чимин закрыл глаза. Ему стыдно было и даже страшно увидеть во взгляде что-то помимо благодушия и доброты. Микроэмоция, которая отдаленно напомнила бы обиду или сожаление, разрушила бы окончательно. Поцелуй в висок, словно касание влажного носа кота, поцелуй в нос, в скулы, в губы… Юнги целовал и не останавливался, даже когда, казалось, у него затекла шея находиться в подобной позе. Чимин всё же посмотрел. Он не пожалел, что сделал это, несмотря на увиденное скрытое разочарование, которое Юнги так тщательно утаивал в себе. — Я вычислю крысу, я обещаю, и потом обязательно высплюсь, — Чимин говорил искреннее, обещал в том числе и себе. Юнги прибавлял в нем оптимизма, внушал надежду, что жизненные перипетии сменятся солнечной дорогой. Он не знал, о какой крысе шла речь, и ничего не спрашивал. Чимин гадал почему. Ответ пришёл, когда зрачки Юнги будто задрожали, а его губы поджались до побеления кожи вокруг. Он заморгал, и потемневшие бусинки опустились вниз. Одна за другой по щекам побежали слёзы. Юнги стирал их с особой злостью, словно пытался содрать вместе с ними кожу, краснеющую безбожно от грубых прикосновений. — Юнги, — Чимин приподнялся, тянулся к угасающему лучу света, казавшемуся куда более настоящим, чем само солнце. — Не стоит, — он вытерся предплечьем, всё ещё покрытым мурашками. Волосы на руке мягкие, как пух камыша, золотились от проникающего на кухню света. Юнги встал. — Я встречу врача, мне нужно переодеться. Юнги был эмпатичным и доверял чувствам контроль над мыслями. Он легко поддавался сгустившейся в груди эмоции, которую тяжело побороть молчанием, поэтому обижался и мучился: обиды не всегда справедливы, они, по указке внутреннего демона созданные, разрушают. Чимин не перекладывает вину с себя. Он не смеет. Но потерять слух к разуму свойство ему неясное, невообразимое. Они Инь и Ян, где для гармонии необходимо подпитываться друг другом. Чимин с Юнги становился чувствительнее, Юнги же не менялся. В его взгляде целые войны бушующих сторон: совесть и обида непрерывно сталкиваются. Чимин боялся, что понимающий Юнги однажды его не поймёт, потому что не всегда стоит доверять ноющему сердцу. Иногда выбор проще: следуй за логикой — и не прогадаешь. Ошибался ли он? Впрочем, неважно. Неважно, потому что Юнги заплакал на этот раз из-за него на все сто процентов. Чимин обманул его, нарушил обещание. Здесь нет никаких полутонов, прикрас — всё более чем очевидно. У Юнги искалеченное сердце, у Чимина в руках окровавленный нож. И плевать, что он думал насчёт обид и их правильности, плевать, как поступил бы он. Они не поменяются телами или местами, они прожили разное детство, они имели разные статусы и социализацию. Кого-то любили до ужаса, общество преподносило на блюдечке уважение, а кто-то все время упрашивал его выслушать, понять, не ставить на второе место и недооценивать, только поскольку не вырос частью высшей ступени иерархии. На одинаковом старте Чимину выдали лучшую обувь и удобную форму, а Юнги выпнули на стадион босиком, да и линию финиша передвинули на десятки метров. Значило ли это, что у Чимина было всё гладко? Нет, у него камни на пути, скользкие лужи и впадины, а Юнги на каком-то этапе забега может быть легче. Но факт того, что условия никогда не равны, и с учетом всех препятствий Чимин добежит быстрее. Поэтому ли Юнги такой? Общество создаёт характер, а дальше человек его преображает. Он чувствует так сильно, потому что привык утопать в эмоциях. Что если бы они поменялись? На мгновение. Смог бы Чимин создать компанию с нуля? Смог бы стоять вечно за кем-то, выслуживаться перед начальниками и понимать, что повысили не тебя, потому что ты другой, а не хуже. Поскольку он не прислушался к Юнги и поначалу будто вовсе обесценил его обиду, Чимин словно стал не проводником в лучший мир, а защитником неприступной стены. Боль не была такой нестерпимой, чтобы он не двигался совсем. Встать тяжело, но посильно. Он, облокачиваясь на стол, стены и шкафы, поплёлся в спальню. Юнги во вчерашней одежде сидел на краю заправленной кровати и безотрадно смотрел вперёд. Волосы он не причесал, оттого красивее они выглядели. — Хён? Ты куда? С ума сошёл? — подскочил и подхватил за плечо и талию, помог дойти до кровати. Юнги молчал, видно, как он подыскивал в голове нужные слова и пытался произнести сложную фразу. Рукой водил по своему плечу, сминая в мелкие складки кофту. — А если и правда сошёл с ума? В который раз обижаю своего одуванчика, — Чимин подцепил указательный палец Юнги. На этой руке должно красоваться золотое кольцо, с гравировкой и бриллиантом, когда придёт время. — Мне просто сложно не обижаться, я стараюсь убить это гадкое чувство, оно не предназначено тебе. Не должно быть, — прилёг осторожно рядом, по-кошачьи деликатно прощупывая матрас. От слёз щеки Юнги блестели. Розовые потертости не исчезли полностью, до того нежная кожа. Он всё-таки учился доверять не только сердцу, теперь Чимин видел. Юнги закинул на него ногу и пяткой подтянул себя вплотную. — Прости меня тоже, я не хочу в трудную минуту ставить отношения под удар и держать какие-то обиды на вещи, что не поддаются твоему контролю. Ты заботишься о компании, и ты правильно поступаешь. Если ты не можешь сам, то я буду следить за твоим здоровьем. — Значит, ты на меня не обижаешься? — Нет, я ужасно злюсь, хён. Я тебя… ты такой… Аргх, — Юнги сжал футболку на его груди, при этом тёрся коленом о голень. — Придурок, натворил с собой незнамо что, ещё и о работе думаешь. Я обижен, я зол, — тон набирал обороты, брови Юнги соприкоснулись, но голос ослабел, — и всё также люблю тебя. А ещё хочу тебя ударить. По башке твоей дурацкой треснуть, чтобы ты подумал на секунду, не как себя компания чувствует, а как себя чувствую я. Ладно, — он уткнулся в ребро лицом. Чимин ощущал горячее дыхание, тремор касающихся его груди рук. — Это эгоистично, я знаю. Твой выбор такой сложный. Я или тысячи других людей. Никто в здравом уме не выберет первое. И я бы не выбрал. — Но я не выбираю между тобой и компанией. Вы уживаетесь вместе, но, конечно, если бы пришлось, я выбрал бы тебя, малыш. — Если врач скажет тебе остаться в понедельник дома, ты останешься? — Юнги, я не знаю, все зависит от того, что именно он… — Я об этом и говорил. В дверь раздался звонок, и Юнги холодно отпрянул, оставляя леденящую влагу у ребра, там, где дышал. — Пойду встречу врача.