Love crime

Юнги держался Чимина до вечера. В помещении не было окон, и он определял проведенное время с помощью телефона. Намджун вышел из туалета и больше нигде не появлялся. Удовлетворение никак не отпускало, ладони покалывало от подскочившего адреналина. Часа четыре назад он сидел надломленный на кафеле, вот-вот его бы осквернил беспринципный упырь, но сейчас Юнги зацепился за мелькнувший в глазах Намджуна страх, который будто очеловечил злодея. Поступки без капли смысла окрашивались душой, заточенной в нём. Намджун чётко ощутил, что перешёл черту, об этом говорило его потерянное, испуганное выражение лица, бегство, пропавшая дерзость и самоуверенность. Неужели он сломил сам себя? Такому могущественному миллионеру, владеющему законом и моралью, не хватило сил сделать то, что он всегда поощрял и оправдывал? Юнги недоумевал. Кожа покрылась белыми кругами от волнения. Юнги вытирал салфетками потеющие ладони, не пил, потому что боялся уронить бокал или кружку на потеху культурной и интеллигентной публики. Все бы сразу обернулись на раздавшийся в центре зала звук, и взгляды, прикованные к нему, довели бы до истерики. Юнги балансировал на тросе, протянутом между высоток, его качал свистящий ветер, и он с трудом сдерживался от необдуманных, странных действий. А иногда, когда Чимин вновь отходил с кем-то поговорить, Юнги вдруг ощущал собачью привязанность: хотел рвануть и кинуться ему под ноги, лишь бы сейчас только с ним говорил, только на него смотрел. От сердца на том холодном полу оторвали важный кусок, отвечающий за любовь. Юнги растерял уверенность во всём. До этого он считал, что предан Чимину, что безмерно любит его, что никогда не предаст, а теперь искал причины в это верить так же искренне, как раньше. Чимин не знал о долге, не знал о встрече в туалете — Юнги выкинул его из серьезной составляющей своей жизни. Рассказывать было поздно. Какое доверие между ними оставалось? Он молил о том, чтобы Намджун сгинул в небытие и унёс с собой все их совместные тайны. — Скоро начнётся основная часть в конференц-зале, — Чимин оставил опустошенный стакан с пуншем. На алкоголь он не налегал по рекомендации врача. — Ты выглядишь уставшим. Уверен, что не хочешь поехать домой? — Все хорошо, я просто не привык к таким мероприятиям. Много людей, шумно, но мне же нужно осваиваться и социализироваться, — Юнги смотрел на себя в зеркало: ничего, кроме взгляда, не могло выдать его замешательства и тяжелых размышлений. Чимин слишком внимательный. — Тогда пойдем быстрее, иначе потом займут все места, а в конце, говорят, хуже слышно. Ты не переживай, если будет скучно, можешь по-тихому смыться в самом начале и походить по мини-музею на первом этаже. Я каждый год туда иду, когда нудят выступающие. Юнги изображал порядочного секретаря: шел за Чимином, по сторонам особо не смотрел, лишь выискивал место в первых рядах. Однако нельзя было касаться хёна. Дома, вдали от чужих глаза, в кабинете поздним вечером — можно, а сейчас, когда Юнги сильнее всего нуждался в простых объятиях, нельзя. Нельзя за руку взять, нельзя потрепать волосы или поцеловать, нельзя ласково тыкнуться носом в шею и понюхать, как щенок ноги хозяина. Юнги сел на стул с мягкой обивкой, устремил взгляд на небольшую сцену, где уже с микрофонами беседовали о бизнесе и маркетинге люди в синих костюмах, и заскучал мгновенно. Половину рассуждений из начала и вступление он уже пропустил, в темах разговора разбирался поверхностно, и уши кровоточили от обилия терминов и местных шуточек, которые, на удивление, заставляли улыбаться сидящего рядом Чимина. Тот с улыбкой на лице смотрелся уютным и безопасным, будто Юнги мог забраться ему в самую грудь и укрыться от посторонних глаз, от гложущих страхов и обрести спокойствие. Но он даже не прикасался, хотя знал, что обычное движение рукой не воспрещалось, Чимин бы не отругал и никто не обратил бы внимание. Юнги сжал себя рамками и не покидал панциря. Он не сдался, но продолжать борьбу не спешил. Намджуна опять нигде не было. Испарился, уехал? Пусть причастность Юнги к испугу минимальна, он гордился, что стал частью его страха, что хотя бы частично, но испортил ему жизнь. Юнги переживёт, найдёт способ забыть, оклематься, вылечить любовную недостаточность, из-за которой завыл бы, не будь вокруг сотен людей, от обострившегося одиночества. Чимин сидел рядом, а его не хватало критически. Юнги боролся долго, потягивался, высчитывал людей на первом ряду, искал галстуки всех цветов радуги (жёлтого так и не нашёл) — головная боль подбила. Он придвинулся к плечу хёна и без разрешения прилёг. Тот закопошился, полушёпотом произносил что-то заботливое (?), Юнги боялся, что его скинут с плеча, и этим сделают из любимчика дворняжкой. Чимин так не поступил. Естественно, он лучший парень на свете. Режущая пустота затянулась, когда ладонь Чимина невесомо коснулась макушки, плечо опустилось пониже для удобства, и он повторил то, что Юнги не расслышал раньше: — Поспи, когда всё закончится, я тебя разбужу. Намджун пробежал по центральной дорожке между стульев. Никто из сидящих не заметил его передвижений, хотя на весь зал раздалось цоканье каблуков. Он пригнулся и прошел под сценой, затем выпрямился, отряхнулся, словно не на карточках прошагал, а прополз на животе. В его руке было печенье, самое обычное, из супермаркета, похожее на то, что Юнги покупал в офис. Зачем миллионеру есть еду для простолюдин? Не то что бы Намджун с презрением относился к дешевой еде, но по его виду и поведению оно додумывалось самостоятельно. Он пристально посмотрел на Юнги. В глазах больше не проглядывал испуг, они искрились. Что Намджун задумал? Юнги повернулся к Чимину, хотел убедиться, что он видит это не один, но хён уснул. Его голова болталась из стороны в сторону, расслабленные руки свисали вниз с ручек стула. Будить рука не поднялась. — И это твой защитник? Как всегда оставляет тебя одного, — мерзкий голос доносился через весь зал, они вдвоём попали в какой-то пространственный вакуум. Их не слышали увлеченные выступлением зрители. Юнги встал со стула и протиснулся сквозь упиравшиеся в передние сиденья колени. Он испытывал ненависть, страх опять, как не кстати, его покинул. Намджун не сдвигался с места, грыз печенье, крупные крошки летели на порядком подпорченный ножками стульев пол. Животное. У него вместо галстука висел на шее тонкий шарф от Гуччи, расстёгнутые часы брякали на руке. Юнги закатил рукава рубашки по локоть, чтобы ничто не помешало придушить Намджуна, но на крайние меры он пойдёт, когда ситуация станет опасной. — Ты настолько слаб, что не можешь победить Чимина в честной схватке? Подкидываешь своих крыс и думаешь, что тебе всё сойдёт с рук? — Слабые не проигрывают, слабые позволяют себя обманывать, — закинул последний кусок печенья в рот и демонстративно отряхнул ладони от крошек, они посыпались на ботинки. Юнги перекосило, у рта словно мышцу защемило. Остатки еды попали и на его обувь. Как он держался, чтобы не ударить Намджуна? Почему никто не крикнул им, чтобы они ушли из зала и разбирались за его пределами? — Хочешь услышать с моих уст, кто предатель? А я скажу, но тебе это, ой, как не понравится. Он лгал. Лгал, лгал, лгал. Нет смысла выдавать человека, который успешно скрывался и выдавал информацию по щелчку пальцев. Намджун должен быть в курсе, что Чимин не отыскал предателя. Здесь точно есть подвох, однако попытаться стоило. — Так скажи. Почему медлишь? — Потому что ты и сам знаешь, кто это, — усмешка приросла уже к лицу Намджуна. Он без нее в сознании Юнги не существовал. Намджун насмехался над ним, каждую маленькую победу выворачивал в грандиозное поражение. Откуда ему знать, кто предатель? Откуда Юнги может знать… — Ты лжёшь! — с жгущими глаза слезами толкнул его в грудь, повалил на пол. Намджун даже под ним усмехался, не сопротивлялся. Крошки печенье на губах бесили Юнги. Этот человек не может знать простого, человеческого счастья, он питается плотью младенцев и по ночам душит котят. Ему не узнать, что такое любовь, потому что с убийственным спокойствием он разрушал Юнги и его любовь с Чимином. Он, задыхаясь, избивал Намджуна: хлестал без остановки, видел, как краснеет кожа, как струи крови обезображивают глаза и лоб, как трясутся щеки от ударов. Кто-то из зрителей спохватился — и вот двое человек оттаскивали назад его, дрожащего от гнева и страха. Юнги не видел их, они схватили за руки и трясли его. Голоса смешивались, гул зала не давал разобрать ни слова. — Юнги! — это Чимин. Он проснулся? Сейчас увидит, как его возлюбленный слетел с катушек и забил, как корову, человека на глазах у сотни людей. Чимин увидит окровавленные костяшки и всё поймёт. Поймёт, какой Юнги на самом деле жестокий и лживый. — Юнги! — никогда не назовёт его «малыш» и не поцелует. Голова потеряла опору, полетела в пустоту, Юнги вздрогнул и распахнул глаза. Перед ним стоял Чимин с выпавшей вперёд растрёпанной чёлкой, квадратные лампы на потолке слепили и размывали очертания плечей и чёрной макушки. Идеально выбритое лицо находилось в десяти сантиметрах от носа. Крошечная капля на воротнике от пунша и длинная шея возвращали спутавшего сон с реальностью Юнги в сознание. Перед ним не избитый до полусмерти Намджун. Нет. Это Чимин, уставший от форумов и болтовни умников-бизнесменов, у которого настоящая улыбка и живые глаза, пусть и со смыкающимися веками. Он перестал трясти за плечи и потянул на себя; Юнги пошатнулся, щуря слезящиеся от света глаза. Его хён, большой и тёплый, в обнимку повёл из опустевшего зала. На стульях складывали вещи в сумку альфа с беременным омегой, и один мужчина в конце ряда накидывал на плечи пиджак. Никакого Намджуна, никакой толпы и разочарованного взгляда от самого близкого человека. Это был сон. Просто сон и ужасный, отвратительный, тяжелый день. — Поедем ко мне? Я закажу еды, посмотрим фильм. Мне же прописали побольше отдыха, — Чимин за плечо придерживал, будто они из кино выходили после мелодрамы. Наверное, потому что мероприятие закончилось давно, и Юнги проспал несколько часов подряд на плече. Черт. — Я же… Хён! Как твое плечо? — Не волнуйся, одуванчики всегда легкие.