Love crime

Оранжевые лучи исполосовали сквозь шторы кухню. Чайник кряхтел от кипящей внутри воды, Юнги искал в шкафу зелёный чай, перебирая коробки с пакетиками. Спину грело заходящее солнце, и он укрывался в конце комнаты, потому что до туда не доставали лучи. Под полупрозрачной тканью блузки кожа покрылась мурашками: взгляд Чимина физически ощутим. Он не липкий и пристальный, но пугающее внимательный, словно хён пересчитывал родинки или мысленно измерял длину торса. Юнги залил кипятком кружки и перенёс их на стол. Чимин вежливо поблагодарил, делая образ из юбки и блузки ещё более нелепым. Они, как художник и зритель, совершенно различались. Юнги замешал на палитре весь спектр эмоций, а Чимин, не сведущий в искусстве, восхищался каждым мазком и благодаря художнику становился ближе к его пониманию. В голове страхи и любовь вцепились друг в друга и мучили. Юнги вырыл яму между собой и Чимином и чем дольше её копал, тем быстрее в ней, мокрой и холодной, и заляжет. Он скопил кладезь тайн, которые хуже заряженного ружья: они не выстрелят, а подорвут вдребезги. Однако до последнего не верил, что рассказать придётся. Или взрыв — это что-то гипотетическое? — О чём ты хотел поговорить? — Чимин дул на чай, и кудрявый пар загибался наискось, расширялся и поднимался к потолку. Скулы хёна объяли лучи, вода блестела, и в ней кружились мелкие частички чая. Когда Чимин сел, и бедра его стали шире, Юнги засмотрелся на острые колени в брюках, плавно переходящие в, как будто скульптором вылепленные, массивные ноги. При том рядом с Чимином стояли люди и выше, и плечистее, но никто не сочетал в себе тех гениальных пропорций и изгибов, которые заводили Юнги. Тэхён, черт-искуситель, нарочно завлёк рассказами про адреналин и диалог с партнером, чтобы Юнги проклинал его и закидывал одну ногу на другую, лишь бы не возбудиться от грязных мыслишек. Сейчас не время: они поговорить встретились, обсудить проблемы, как взрослые и ответственные люди. Он минуту назад нервничал изрядно, потому что оседлал эмоциональные качели и земля под ними разверзлась: теперь не слезть и не притормозить. — Тэхён посмотрел на нас со стороны и сказал, что нам нужно больше разговаривать, — отстранённо пробормотал в кружку и запил неозвученные слова. Горячий чай жёг язык. — Начнём тогда с того, что у тебя комплекс навязчивости, — сложил локти на стол и посмотрел по-доброму серьезно, с озабоченностью. Чимин на редкость внимательный и тем не менее не замечал основное. — Ты всё ходишь ко мне утром и вечером, носишь еду, таблетки, документы, при этом никогда не говоришь, чего хочешь сам. — Так я на тебя работаю, хён, моя обязанность помогать. — Нет, ты не понял. У тебя нет обязанности быть моим врачом, официантом и личным шутом. Я вижу, как тебя выматывают перебежки из одного отдела в другой, а в перерыве — ко мне в кабинет. И я вижу твои взгляды, ты смотришь на меня, как на последний кусок торта. — О, фу, меня от них до сих пор тошнит. — Хорошо, как на священный памятник. Дело-то в другом, — на плечо Юнги легла рука мягко, будто одеяло, он отставил чай, подвинулся ближе, и Чимин увлёк в объятия. В макушку горячо дышал и положил ладонь между лопаток. — Ты всегда молчишь о своих желаниях и думаешь только обо мне. Я делаю так же, поэтому и говорю об этом. Мне стыдно признавать, но я взрослый мужчина, а как строить отношения не знаю. Пособия в магазине обычно кишат отвратными советами в духе: «приручите вашего будущего мужа» и «изменил? ну, значит, неправильно себя повели». Я хочу совсем по-другому! У Юнги глаза остановились на ключице Чимина, картинка плыла. Он вслушивался и замирал. Страшно узнать, что Чимин догадался. Догадался об умалчивании, о ночных кошмарах. А сказать ему… сказать… да язык как отрезали. Он прилип к нёбу и не поднимался. Слюна смешалась с ядом, разъедала ротовую полость. Может, известное убеждение, что тайна всегда раскроется, лишь пугалка для детей? В мире нет справедливости, кармы и судьбы. Юнги окружают случайно пересекающиеся события, и ему повезло, но не более. Никакой магии или мистики. Все тайны у него в голове и, пожалуй, им нужно продолжать там оставаться. Совесть помучает и отпустит, а Чимину долго с гневом и страхом жить. Неважно, на кого этот гнев в итоге будет направлен. Он деструктивен, он разрушает. Юнги ли не знать. Он только пережил случившийся с хёном удар, а что будет, если Чимин узнает более страшную правду о Намджуне? — И какие же желания я по-твоему умалчиваю? — Ты относишься ко мне так, будто я совсем безалаберный. Но я тебя старше на семь лет, — прозвучало комично. Чимин а-ля мудрый старец. — Когда ты, чудо, появился на свет, я уже учился в школе. Поэтому не думай, что я наплевал на себя и своё здоровье. Мне не то что бы приносят удовольствие боли или слипающиеся глаза, я, блин, ненавижу вечером сидеть в офисе, потому что вечно борюсь со сном, — спускает руку на поясницу и водит вдоль позвоночника и обратно, иногда цепляется за край выправившейся блузки и задирает её. — Ты умалчиваешь для себя в первую очередь. Если я спрошу напрямую, чего ты хочешь, ты мне не сможешь сказать честно. Не потому что ты попытаешься солгать, а потому что ты не знаешь. Ты хочешь меня? — Что? — Юнги слегка оторопел и отпрянул; поясница, которую трогали пальцы Чимина, вспотела. Каждая мышца натянулась и напряглась, из-за чего мелко дрожала стопа, будто защемило что. Весь разговор проходил сквозь уши, Юнги по характерным фразам ориентировался и, внутри дрожа, выжидал, когда его уличат. — Я не… — осёкся. Он точь-в-точь следовал предсказаниям: не знал, что и ответить. То есть Юнги, наверное, знал. Он вроде хотел, но как он мог, если Чимин страдает от болей в мышцах. Это эгоистичное желание, оно не должно существовать. — Курс лечения мне помог. Ничего не болит, малыш. Теперь твое желание стало понятнее? — У тебя же работа такая, что не поможет, пока ты не начнёшь отдыхать. — Юнги, ты такой зануда, — Чимин придержал за спину и уложил на диван, как котёнка. Несмотря на то, что на кухню был куплен достаточно дешевый, от того твердый диван, Юнги с мягкостью в движениях хёна был как в облаках, щекочущих кудрявыми боками его оголённые конечности. Белки глаз напротив пожелтели, и блики покачивались на дне зрачка. Юнги видел в них свои очертания, тонкие и разорванные линии, пропадающие за бликами. Он догадывался и одновременно не осознавал, что же будет дальше. Юнги хотел этого? Неделями лгал себе, водил за нос. Вообще-то… хотел, давно хотел, но наказывал себя за любое проявление «эгоистичных» желаний. Винил, осуждал и гнал куда подальше любую мысль об этом. Когда он честно признался, дышать стало легче, и отражение в глазах смягчилось. Чимин вжал его в диван, как в красивых сценах ненасытного секса. Юнги позабыл о том, как выглядел, потому что поцелуи в шею делали с ним что-то невероятное. Он трепетал, взволнованно сминал бока и плечи, будто снова делал массаж, подгибал ноги и задевал ими живот и бедра хёна. Юбка под ним задралась до самых ягодиц и смялась, спереди её поднимал Чимин, загоняя под ткань раскалённый воздух. — Всё точно в порядке? — Юнги задержал тянущегося к нему за поцелуем хёна. От него пахло сильнее прежнего, пахло альфой, горячим и возбуждённым. Чимин хищнически прорычал, кажется, его злило смятение, которое никак не удавалось побороть. — Малыш, ты хочешь меня? — Да, хён, но… — И я тебя хочу. Даже такого вредного и пугливого. Мне не больно, мне не тяжело, — четко произнес по слогам. — Обезболивающие работают превосходно, и, благодаря заботе одного одуванчика, я стал спать больше. Ты делаешь для меня многое, ты делаешь даже больше, чем надо. И я тебя люблю. Что ещё тебя беспокоит? Юнги от слов «люблю тебя», сказанных той интонацией, которую Чимин использовал, чтобы завернуть в свою душу и согреть, ловил оргазм. Он переместил ладони на крепкую шею и потянулся за поцелуем сам; ловил удобные пухлые губы Чимина своими; их с закрытыми глазами легко искать, целовать приятно, когда хён не кусается. Чимин имел острые клыки, ставшие после метки на миллиметров пять длиннее, и они постоянно при укусах цеплялись за кожицу на губах, так что Юнги кусался в ответ, либо оставлял следы от зубов на щеках. Подбородок, покрытый свежей щетиной, кололся. Какие-то экстремальные поцелуи. Чимин нащупал под слоями ткани трусы, а Юнги для эстетики поправлял юбку, чтобы не лежала на животе комом. Хён даже в спешке, когда глаза очевидно пылали, будто наполненные вулканической лавой, руками двигал отточенно и ни разу не поцарапал ногтями бедра или ляжки, при касании торопливые движения замедлялись, ладони Чимина ласково плавили кожу, как глину. — Не ударься об стол, пожалуйста, второй раз вызывать врача за месяц уже перебор, — стоявшая посуда бренчала и цокала, из-за чего Юнги поглядывал на неё с ужасом — вот-вот либо она разобьётся, либо Чимин о край стола ударится. — Я буду аккуратным, малыш, — он наклонился и нырнул с головой под юбку, чуть ли не захватив с собой во рту воздух. Тазобедренной косточки коснулся поток воздуха. Чимин подул, а затем Юнги ахнул, едва не задев коленом стол. Хён… Ещё пару таких прикосновений губами, и Юнги заплачет от наплыва нежности. Чимин целовал его головку, тёмная макушка была наполовину накрыта тканью юбки. Юнги всё-таки захныкал, нетерпеливо стукая стопой по дивану. Он был до одури влюблённым, и, очевидно, Чимин не меньше. Даже если правда станет явной, и волна взрыва разнесёт их по разные стороны, Юнги всё равно почему-то уверен, что Чимин его не бросит, воскресит, откопает, вытащит из развалин и соберёт по частям. — Блять, хён… — А все говорили, что молочко у одуванчиков горькое. — Я тебя сейчас ударю ногой.