Love crime

— Опять отдуваешься один за всех? — Юнги стоял возле кассы с крафтовым пакетом, который сбоку оттягивал горячий стакан латте. До начала рабочего дня оставалось двадцать минут, он немного опаздывал. Это не в его стиле, но плохое предчувствие не дало уснуть до часу ночи — и вот результат: Юнги впервые попросил налить двойную порцию карамели и не спешил расплачиваться, наоборот, лениво вытягивал купюры из кошелька и разговаривал с кассиром, почти как с приятелем. — У нас свободно место бариста. Приходи — я тебя научу варить кофе, — Хосок открыл кассу и отсчитывал сдачу, поднимая взгляд с купюр и вновь обращая к ним. Воны шелестели и пахли на расстоянии ржавым металлом. Между витрин гулял ещё один посетитель, подъехавший к бензоколонке чуть позже Юнги на белой Хёндэ. Он не отвлекал от диалога, только подчеркивал тишину пустующей заправки. Человек невзрачный на фоне Хосока, который выглядел симпатично, потому что оптимизм придавал его улыбчивому лицу куда больше красоты, чем обычно это делали пластические операции или косметика. Хосок работал кассиром и получал, наверняка, зарплату меньшую, чем Юнги, но это не мешало ему в раннее утро широко улыбаться и рассказывать истории из жизни и о работе. У него был вытянутый нос с тонкой спинкой и сглаженным кончиком, а также глубокие впадинки на щеках — их следы оставались даже когда он принимал спокойное выражение лица. Парень был худощав и высок, скорее всего, на сантиметров пять обогнал бы Чимина. Нередко Юнги замечал красоту в людях, порой совсем не знакомых. По меркам нынешнего общества, это расценивали как измену. Только трезвый ум не позволял винить себя в том, что умеешь видеть прекрасное. Истории Хосока заряжали энергией до того, что Юнги покидал чертоги зыбучего разума и искренне смеялся. Конечно, это по сравнению с эффектом Чимина — мизерная составляющая хорошего настроения, но ни без неё он находил силы вставать пораньше, чтобы заправиться и вообще приехать на работу. Странная паранойя не касалась этого места, потому что Юнги привык к Хосоку и его характеру. Они не дружили, вне заправки не пересекались, но, казалось, не будь её вовсе, все равно где-нибудь пересеклись бы. Благодаря разговорчивости Хосока, Юнги знал о нём больше, чем о себе, при этом сам скупо делился личным. Хосок не закончил универ, поскольку взял академический отпуск, как только разочаровался в специальности. Куда именно он теперь намеревался, не ясно, но должность на заправке его тоже устраивала. Хосок слушал американский рэп, носил красные брюки и ненавидел ананасы из-за аллергии, покупал детскую яблочную пасту и знал наизусть расписание всех заезжающих водителей (как-то невольно запомнил за пару лет). Слишком много лишней информации умещалось в голове Юнги. — Здесь точно есть подвох. — Не буду врать, на работе надо быть к шести утра, но ничего — привыкнешь, — протянул сдачу и хлопнул кассовым аппаратом. — Иногда нет времени на обеденный перерыв из-за наплыва клиентов, а так… неплохая работа. Каждое утро осенью и зимой встречаешь рассветы. — Не знал, что ты такой романтик. Но я предпочту любому рассвету и закату сон. — Ты просто не видел тех рассветов, ради которых не захочется спать. Дорога была тихой. Машин много, но то ли Юнги не вслушивался, то ли всё вокруг шумело меньше. От супер-сладкого кофе слегка кружилась голова и сердце било так, что вот-вот виски вылетели бы, как стекла. Вчера они мило посидели с Чимином в кабинете, а сегодня Юнги готовился к чему-то плохому. Не было никаких предпосылок, никто не сообщал ему ужасных новостей, общее состояние не мешало аккуратно вести машину, и опоздание мало кого бы волновало: всегда можно пожаловаться на пробки или непредвиденную очередь на заправке, но всё же он переживал. Может, это последствия скрываемого страха? Юнги столько выстраивал свою теорию: когда позволено умолчать, а когда категорически запрещено; очертил границы недомолвок и откровенной лжи; определил степени важности проблемы, которые и влияли на то, стоит ли ими делиться. Если заведомо понимаешь, как они скажутся на Чимине и его здоровье, подорванном работой и стрессом, рисковать ли рассказывать? Что, если Юнги реально сглупил и давно перешёл грань? Когда он третий раз взвешивал все «за» и «против», минусы умалчивания прибавлялись и прибавлялись. Это его напугало. Он же постоянно обдумывал, просчитывал, беспокоился. А теперь вылезшая из ниоткуда паранойя доконала, и Юнги иссяк. Он вытерпел выходку Намджуна в первый раз, во второй и, снова придя к третьему разу, сломался. Сломался и всё. Не понимал, как справляться со страхом, с диким животным страхом одиночества и незнакомых альф. И Чимин, самый близкий человек на свете, не мог знать, но теперь Юнги думал, что он единственный, кто нашёл бы ответ и помог. Теория расщепилась на атомы, когда всплыл мелкий просчёт, мелькающий ранее, как хвост золотой рыбы в обласканной солнцем воде. Он признался бы в любом случае, вопрос был: когда и как. Чем позже, тем легче Чимину. Хён поправится, они вот-вот с Намджуном разберутся — и настанет рай на земле. Тогда в самом приятном виде Юнги преподнесет утаённое, время излечит, месть потеряет смысл. Чимин переродит злость в заботу, потому что других вариантов нет. В будущем Юнги они счастливые, старые проблемы давно унесли волны, а море у их маленькой обители тёплое и ласковое. Почему же он не учёл, что есть миллионы совпадений и людей, которые выдадут с потрохами раньше, чем придёт день рассказывать. Да и что там люди, Юнги собственной персоной однажды вновь останется наедине с отравой в душе, и ужас, рвущийся из груди его внимательный хён… хах, учует за километр. Юнги боится быть один, боится признаться, боится жить. Его от краха отделяет полшага. Не лучше ли рассказать, прежде чем кто-нибудь донесет превратно или говорить будет поздно? Почему он решил за Чимина, что тот должен знать, а что нет? От молчания хуже. Пора и задуматься о себе. Нет, даже не Чимину. Юнги. Он утаил так много, что желание показаться взрослым и ответственным запихал бы себе месяц назад с удовольствием глубоко в задницу. Начал с комплекса неполноценности, детской привычки казаться старше, а теперь через выстроенные ряды кирпичей не мог перебраться к Чимину. Юнги получал от него неимоверно много любви, но на что она, когда о главном не сказано. Когда Чимин пашет двадцать четыре на семь, Юнги тащит на себе его здоровье и моральное состояние, а свое просто скидывает под ноги и топчет? Какой толк работать на Чимина в переносном смысле, если Юнги не дает возможности немного поучаствовать в своей жизни? Он мечтал о доверии, об искренности, выборе, а сам не дал выбора и не спросил. У бизнес-центра всегда было теплее обычного из-за стекол, отражающих слабо греющее солнце, однако частый ветер тепло сдувал мгновенно. Юнги хлопнул дверью машины — колёса пошатнулись и покачивались секунд пять. Он закутался в шарф, воздух бил по лицу и свистел по-страшному, как в редкий холодный день. До входа в здание идти всего пару метров, а не целый квартал: он отыскал неплохое место, где-то рядом с купленными (привилегия богатых альф, которые всю сознательную жизнь в этом здании провели в кабинетах). Из общего строя спокойных оттенков машин выбивалась маленькая, ниже и короче, чем у Юнги, иномарка вишнёвого цвета. Фары её горели, дворники стояли поперек стекла, а широкоплечий владелец в сером пальто стоял спиной, смутно напоминая кого-то. У него на ветру волосы перепутались так, что, не знай всей ситуации, Юнги счёл бы его за неряху, не расчесывающегося по утрам. Мужчина счищал листья с капота и крыши. Ума не приложить, как такой большой и высокий человек помещался в такой маленькой машине. — О, Мин Юнги? — и здесь сердце от страха лопнуло. Юнги обернулся и в окликавшем узнал Сокджина — секретаря Чимина, который на работу выйдет через месяц, если не больше. Вот к чему жгущая в животе пустота и притихшие бабочки, будто в воронов обратившиеся. Недосып, предчувствие. Он не безумец, паранойя не извела до потери разума. Сокджин, за исключением причёски, смотрелся прилично: под пальто проглядывал синий пиджак и галстук, в машине на переднем сиденье стоял портфель доисторический, кожаный, чуть ли ни из крокодила сотканный. На работу, значит, приехал. Чимин не предупреждал об этом. По праву должность секретаря, конечно, принадлежит Сокджину, и Юнги лишь заменял его временно, но разве сложно предупредить заранее? — Я не ожидал вас сегодня увидеть. Вы рано, — замялся и голос понизил, чтобы он не сломался в неподходящий момент разговора. Сокджин облокотился на машину, та просела, и взял щетку обеими руками. Простой жест показался угрожающим. Юнги чувствовал густыми потоками пробирающуюся по венам панику. — Пак Чимин тоже не знал, что я сегодня приеду. Я заранее: документы, бумажки всякие подписать. С пособием надо разобраться до того, как я приступлю к работе. Мы с ним обсудили, что завтра я выхожу, но о сегодняшнем дне не говорили, — Сокджин явно заметил, как Юнги мурашками покрылся. Его щеки безумно горели, а руки грозились рассыпаться льдом. — Не переживайте вы так, я поговорю с ним, чтобы он повысил вам зарплату. Работать на две должности нелегко, вы хорошо справлялись, насколько мне известно. Такой ценный сотрудник заслуживает повышения. — Всё в порядке, я с-сам, — заикнулся из-за повысившегося на пару тональностей голоса, — я сам, — сглотнул и повторил тверже, — с ним поговорю, если понадобится. — Наслышан о ваших отношениях. Тут тоже не волнуйтесь, меня касается только работа и благополучие компании, а остальное, — он не договорил и перекинул взгляд на машину, на которой Юнги приехал. Во взгляде Сокджина на секунду промелькнуло то ли удивление, то ли испуг. Эмоции так неясно читались по сощуренным от ветра глазам. Как не посмотри, везде грозность и усталость. Наверное, Юнги выглядел не лучше. С другой стороны, беспокоиться Сокджину было о чём: его машина ещё поношенее и старее, чем у Юнги, да и цвет больно старческий, хотя между тёмных локонов у него просматривались седые волоски. До чего отцовство ни доведет. — Так, я сегодня уже не работаю секретарём Чимина? — как он не хотел, чтобы вопрос прозвучал жалко и потерянно. Выдавил из себя максимальную уверенность и спокойствие, Сокджин раскусил. — Считайте, что это ваш последний рабочий день.