Love crime

За пеленой обиды в груди сумбур. От первого до последнего Юнги знал все чувства наизусть. Они стройным рядом перед ним, склонив головы: здесь злоба, тут жажда внимания, там поодаль — эгоизм. Однако обмякшие, слабые руки никак не могли выдернуть из камня меч, сияющий и могущественный, чтобы прикончить их поскорее и не полезть в жерло, где хлипко держалось пламенное сердце. Юнги думал о совместной с Чимином жизни, как в мечтах детских, с тривиальной обстановкой: домик, море, камин. Где начиналась сказка, навязанная обществом, а где всё же было что-то от Юнги? Он хотел волны и влажный воздух, жгущий ноги песок и, возможно, скромную спальню на втором этаже, сплетённую с крышей. Но чего он хотел несомненно, чего хотел без чужих советов — это другую версию себя. К этому подтолкнул не симбиоз людей с моралью, ими же придуманной, а страх. Юнги боялся себя. Какой нерв ему перерезать, чтобы бомба замедленного действия из чувств не взорвалась рядом с Чимином? Он от вины порога дома его не переступит, даже будь он последним пристанищем для умирающих, а Юнги со смертью стал бы на «ты». Если учёба уже не прельщала, институт навсегда позади, второе образование — к чёрту. Учись не учись — исход один: его никогда судьба не устроит. Значит, дело не в этом. Не в работе, монотонной, для здоровья вредной. Не в родителях, которых, если честно, Юнги побаивается и не понимает. Они свет его жизни? Пусть так, но тогда кто Чимин по сравнению с ними? Альфа Центавра? Крупнейшее скопление фотонов во вселенной? Если ничего, кроме друзей и Чимина, Юнги ценить не умеет, то вот смысл. Разве нет? Элементарное уравнение, икс равен людям, которых сердце разорвётся отпустить. Поэтому острым, точно скальпель, мечом он избавит себя от одного единственного недостатка — звериного ужаса оголять шрамы. Сколько новых он получил, пока по-змеиному в высокой траве прятался, пока нападал исподтишка и проигрывал Намджуну. Стоило ли это потерь? Юнги с потенциально опасными незнакомцами в панику впадал, его тело немело, язык западал в глотку. Он жалок не потому, что отступал и проигрывал — потому, что смысл жизни с рук, будто ненужную карту, сбрасывал. А Чимин — его козырь. Чимин никогда не смотрел с холодом. И как бы отвратительно не было то, что Юнги расскажет, он не посмотрит. Обеденный перерыв не наступал, волнение ледяным потом по ладоням бежало. Юнги дважды собирал сомнения в кулак и отбрасывал их подальше, чтобы язык не лип к нёбу и губы не смыкались до побеления. Когда Сокджин выйдет из кабинета, придёт очередь Юнги. Как бы он не храбрился, страшно всё равно. Все сценарии и диалоги в голове прокручивал, наихудшие исходы прорабатывал, успокаивался, а ноги не шли. — Второй час дня, ты собираешься с Чимином разговаривать? — Чонгук наполовину отодвинулся от стола и закрывал программу на компьютере. Он, наверняка, мысленно уже обедал в столовой, поскольку для похода в супермаркет маловато времени оставалось. Юнги поесть не успевал точно, разговор тяжёлый. Может, ну его? Вечером разберётся. На голодный желудок плохо думается, сказать будет нечего, да и незачем Чимина отвлекать от важной работы. Намджун ослабил давление, но не растворился в пространстве. Он мог замышлять в затишье нечто ужасное. Нет. Юнги. Нет. Причин молчать не счесть, от страха их только больше. Нельзя отговаривать себя, искать повод остаться в уютном кресле. А оно и правда хорошенькое, ручки бы повыше… — Я иду. Поем потом, не переживайте, — вскочил со стула, ударившись ногой о край стола. Прыткостью, кажется, напугал зевающего Тэхёна. — Если боишься, мы с Чонгуком можем… — Я сам. Юнги удачно подгадал момент. Точнее, просидел в нерешительности. Переступив порог, он увидел в коридоре Сокджина, с напряженностью одёргивающего воротник рубашки. Он шёл от туалета в направлении выхода, его грудь и рукава были в крупных каплях воды, словно импульсивно умывался и сильно нервничал. Неужели информация о Намджуне из уст Чимина для него прозвучала пугающей и безнадёжной? Хён всегда трезво обо всем говорил, когда Юнги спрашивал, с Сокджином уж тем более в общении лишних эмоций не использовал. Прогноз пессимистичный? Насколько он ухудшится, когда Юнги покажет Намджуна с другой стороны? Подозрительно вёл себя вернувшийся зачем-то на день раньше секретарь. И с чего бы ему понадобилось идти и плескаться водой, если основная черта его характера — спокойствие? Дверь в кабинет была прикрыта не до конца. Тонкая полоса просвечивала, в щели ничего, кроме кусочка отодвинутого стула, не видно. Юнги прислонился щекой к прохладному дереву. Из щели в лицо будто бы дуло слабо. Ничего не слышно. Он придвинулся ухом ближе, цепляясь пальцами за выступ стены, и дверь случайно с тихим скрипом отворилась. Юнги едва не упал, благо рукой придерживался. — Хён, — поспешил разрушить неловкую тишину. Он был похож на шпиона-неудачника, который нелепо выдал себя. Глупая ситуация. — Ты на работе. Называй меня по имени, — придирка, но Юнги послышался лёд в родном голосе. — Да, простите, — сделал низкий учтивый поклон и зашёл в кабинет, продолжая делать свое положение ещё более неловким. Ручка двери выскальзывала из-под вспотевших пальцев. Четырежды щёлкнув ею, Юнги наконец-то закрыл дверь. Она тяжелее стала? Вроде, та же. Мельком окинув взглядом заметно намокшие руки и липкие отпечатки, которые он оставил, Юнги заметил дрожь. Пальцы, как подвязанные на нити, точно кто-то дёргал. Вместе с руками вспотели и щёки. Они то ли жирные, то ли горячие или всё сразу. Юнги провёл по лицу тыльной стороной ладони, пота не было, зато жар отчётливый. — Зачем ты подслушивал? Ноги едва не подкосились. Юнги словно преступник какой-то. Что произошло между Чимином и Сокджином? Почему он так холоден, почему глаз не поднимал, стол сверлил, словно зрачок под непреодолимым притяжением? Чимин свёл вперёд плечи, отклонил голову набок, тени неприглядно на полусомкнутые веки падали. Глаза не разглядеть при всём желании. Они потерялись в тени, мутные. Три цветные папки были развернуты и находились в жутком беспорядке, в них будто бешеные белки рылись: часть документов торчала, остальные смятые, края прозрачных файлом порваны. Одну из папок всё-таки узнал: она с резюме и досье сотрудников. — Хён, я вовсе не… — Мин Юнги, — когда «одуванчик» превратился в это — в мертвённый набор букв на языке официоза? — Пак Чимин, — перенял манеру, тон. Чимин говорил без злобы, без ненависти, просто до такой степени отстранённо и холодно, будто они незнакомы или хуже — конкуренты. С Намджуном пусть так разговаривает. Что сделал Юнги, чтобы его здесь по спине ледяным потом резало? — Нам нужно поговорить, — чудом не растерял остатки смелости, дабы озвучить слова, что болью гортань терзали. — Это по работе? Я занят. Пять минут назад от меня вышел мой секретарь, выслушавший то, что мне самому неприятно вспоминать. Нам с этим приходится работать целый месяц, — акцент на времени странный сделал, — и не факт, что Намджун остановится. От разговоров не по делу проблемы не убавляются. Да что это? Почему? Юнги всем телом назад подался невольно. Этот Чимин, ушедший в работу с головой и сердцем, пугал его. Юнги заставал хёна не в настроении и раньше, но никогда до такого не доходило. Он впервые почуял страх рядом с ним. Страх быть брошенным, непонятым. Пять минут назад, должно быть, с Сокджином они обсудили что-то настолько ужасное, что это дало право откинуть чувства, вдобавок растоптать Юнги, который сглотнул и мысли, взлелеянные по дороге в кабинет, окрестил пустыми, бессмысленными. Что ему рассказать такому Чимину? Юнги попятился к двери небольшими шагами, имитируя естественность походки. Вставая на правильный путь, он забыл оглянуться. Кто бы знал, что на полной скорости в тощий, измученный жаждой любви и сострадания силуэт влетят призраки прошлого. Юнги, сдирая живот в кровь, подтягивал тело к верному повороту, чтобы прямо по позвоночнику проехались, изранили, вспороли, как тряпичную куклу, и на обочину с признанием выкинули. Да что, блять, не так с Чимином? Почему он отворачивается, совершает ту ошибку, за которую не прощал себя раньше? Не дал сказать Юнги о течке — молил простить. Теперь осознанно гонит, словно не подозревая о важности неозвученного. Цикл вернулся к началу и полетел набирать обороты? Ни в одной сказке не обращалось спасение смертью. Чимина подменили, в область рёбер внедрили скрипучий механизм с тонной корявых болтов, в память залезли и вырезали с ювелирной точностью выученные уроки и выводы об ошибках. В кабинете окна широко были открыты, ветер скреб по жалюзи, перебирал их, бесил. Свет падал на тёмный ореол волос Чимина — лучшая сатира не на падшего с небес, но на павшего ангела. Казалось, крылья с густым серым оперением вот-вот распахнутся за спиной — и Юнги окончательно с ног собьёт порывом ветра. Чимин поднял глаза. Юнги видел в них ничего. Ничего, сожжённое пламенем умирающего феникса. Уставшее, опустошённое, как будто напуганное до истерики. В спрятанных в тени глазах томилось тяжёлое осознание чего-то перманентного. Юнги ослабел. Он словно потрогал кусочек чужого ада. Юнги исковырял свою душу предостаточно, но что он знал о душе Чимина? Насколько хорошо изучил его боль, его травмы, его шрамы. Он будто ходил всегда по касательной, а сейчас заглянул в ядовитый омут из тех же чувств, которые в себе давил. Если он, эмоциональный, совершенно чувства не контролирующий, таил и мучился, то Чимина словно заживо разъело. — Хён… — бесполезно, наивно, жалко. С Намджуном так же. Храбрись. Выше головы прыгай — он на шаг впереди. Чимин отвёл глаза. Заметил, как Юнги лихорадило от зрительного контакта. О чём он говорил с Сокджином? Что, чёрт возьми, между ними случилось? Риторические вопросы вились и путались друг в друге, как длинные черви. Чимина не могло напугать то, что он и так знал. Значит, Сокджин сообщил ему что-нибудь? Тогда что? Что лишило взгляда жизни, превратило его в то, что видел Юнги в глазах Намджуна? Вдруг за пару часов с компанией произошло нечто, пока ему неизвестное? Чимин беспричинно нежности не растерял бы, заботу не затушил бы о боль, как бычок. — Если не по делу, то не задерживай меня, — снова поправлять не стал. Чимин поводил жилистой от напряжения рукой по папкам, сминая и комкая торчащие косо листы, закрыл их грубым шлепком. Чёлка смольная в насмешке прядями в сердце сложилась. Какое нахрен сердце? Здесь? Сейчас, когда оба болят? Не эмоции Юнги способны в любое мгновение взорваться, Чимин — бомба замедленного действия. Он сосуд, который изнутри распирало, стенки трескались, жидкость густая, его наполнявшая, обречённо плескалась. Утреннее предчувствие не подвело. Страшнее то, что оно не последнее. Сердце Юнги чуть ли не азбукой морзе ему выбивало по вискам: «Дальше только хуже».