Love crime

Перспектива совместного быта плотно въелась в мысли Юнги, переплелась со стройным рядом обычных забот и не давала ему покоя. Липнущую к сердцу обиду он откинул в мгновение, стоило Чимину извиниться за излишнюю грубость и пригласить к себе на колени. Юнги, если честно, считал себя подкупным котом: за вкусняшку с любимых рук он простил бы всё на свете, поскольку Чимин ошибался, но не переходил границ дозволенного. Они прочерчивались не строгим гнётом Юнги, не нормами морали, а доверием, которое сковывало одной прочной нитью обе души. Если нить перетянуть в сторону, то мгновенно порежешь визави. Чем объяснить эмоциональные качели Чимина, которые он резво перенял, как опасный вирус? Юнги искал тонны оправданий: работа, усталость, Сокджин, Намджун и, наконец, непревзойдённое сочетание всего сразу; но попытки оправдать тайно гложили. Юнги же простил: зачем по кругу в голове прокручивать злобу, печаль и находить к каждой игле, воткнутой в сердце, пару-причину. Здесь больно, потому что общество воспитало ублюдка с неограниченным количеством денег и закопанной внутри пассивной агрессией; там болело, потому что любимый хён не смог перевести усталость в нечто безобидное и выстроил, пусть и на незначительное время, титановый барьер. Юнги извинения принял, тревожная пустота, которую могли по дуновению сменить страх, злость, жажда мести, заполнилась прежней любовью, однако шишка, набитая о вдруг выросшую между ними стену, не прошла. От опавшего зонтика одуванчик не редел, но каждый зонтик — новая жизнь, он не менее значим, чем вся оставшаяся часть. В борьбе с самим собой, с Намджуном, с холодом Чимина растерял Юнги куда больше, чем представлял. Не сходились потери с ощущениями. Не наступило ли время увядать? Вдруг внутренними силами он поддерживал то, чего не осталось? Крошечные зонтики разлетелись по всему свету и цвели по отдельности, пока Юнги глядел против ветра вдаль. — Хей, ты спишь, что ли? — нос Тэхёна возник перед глазами уж слишком близко. Юнги бы подскочил, если бы не побоялся удариться лбом о лицо друга. Оказалось, он задремал на стуле, откинувшись, как тюлень, и сверху-вниз на него с подозрением посматривал Тэхён, судя по кудрям пара из кружки, вернувшийся с кухни с очередной порцией кофе. Он тоже был уставшим: свежие морщинки и пушистые, нерасчёсанные брови говорили о многом. — Я? Нет, я чисто… просто прилёг на спинку, чтобы подумать. — О чём? — сел на кресло и повернулся к Юнги. Тэхён всё время удачно подбирал позы, ему легко бы далось позирование для журналов или билбордов. Сколько на него смотришь, столько и представляешь его карьеру в совершенно другом месте. Творческие специальности: искусство, литература… Может, Тэхёну повезло бы в поэзии или живописи? — Да о всяком. — Значит, ты не слышал, что Чимин тебя позвал к себе? — игривая усмешка заставила Юнги вздрогнуть и опошлить фразу. Будто не в кабинет пригласил, а к себе в спальню. Из уст Тэхёна звучало двусмысленно! Зная о его перерывах на обед с Чонгуком, Юнги только такое на ум и приходило; а он, вообще-то, культурный и воспитанный человек с высшим образованием и стабильными взрослыми отношениями. Детский сад. Иногда казалось, что из всех знакомых Тэхён самый противоречивый: то он давал мудрые советы и сопли вытирал Юнги, успокаивая, то шуточки глупые рассказывал и везде пихал намёки на секс. Вроде ответственный и самостоятельный мужчина, а себя позабыл в далёком детстве. — Меня? — лёгкое волнение, как перед первым свиданием. Неужели Чимин сегодня предложит съехаться? Пора ли Юнги помечать этот день в списке счастливейших? Остатки сомнений и червь беспокойств, грызущий сердце, точно яблоко, запрятались между рёбер. Не сейчас, грядёт что-то поэтическое. Юнги будет рассказывать об этом детям Тэхёна (потому что тот был человеком, который хотел и мог воспитать прекрасного ребёнка) и приукрашивать события волшебными тропами, чтобы их впечатлить. В сказочном мире он будет феей, а Чимин вампиром, устроившим свадьбу в цветочной поляне, на которой братики-одуванчики как оммаж к его вселенной. Снова он вышел в коридор, полупустой, наполненный ароматами всех, когда-либо здесь проходивших. Ассоциации с редкими украшениями стен и пустот пола неприятные. Здесь Юнги угрожал Намджун, здесь же они с Тэхёном шли до туалета, где Юнги выплакал слёз на море посередь Африки. Ничего хорошего, да трепет перед встречей подкидывал его вперёд идти неумолимо, как бы не горчил во рту привкус прошлого. За дверью с табличкой, как всегда, тишина. Юнги вошёл, шкодливо улыбаясь, прислонился ладонями к холодной, с крупинками застывшей краски стене. Лёгкий голод усиливал подплывающий к сердцу восторг. Чимин ждал? Он, вытянувшись во весь рост, тёмным силуэтом очерчивался оконным светом. Фигура огрубела в белых полосах жалюзи позади: полудуга плеч заострилась косыми углами пиджака, брюки шли вытянутой трапецией к полу; даже волосы приобрели замершую форму: пряди торчали искусно и остро. Неприветливая поза насторожила, и прохлада слизью по спине растеклась. Юнги в волнении ощупал все неровности и отлип от стены. — Пак Чимин, вы… — в горле застревали слова, — меня звали? Хён обернулся только на голос, звуки шагов и хлопок двери не привлекли его внимание. Щупальца беспокойства до локтей обвили. Кровь Юнги словно застывала и густела в венах, он с каждой секундой всё больше боялся заявлять о себе. Пол никак не таял под подошвой, а желание утонуть в куске паркета или исчезнуть в толщине стены нарастало. Чимин в руках держал серый конверт, взгляд был покрыт смольной чёлкой. Не выглядело это как оригинальное предложение съехаться. — Прочитай вслух. Это был не Чимин, не его лицо, не его голос. Страх, первозданный и почти смертельный, ледяной волной поднял по телу волосы. Незнакомый Юнги человек с зеркальным страхом в глазах. У Чимина дрожали ресницы, растёртые ногтями сетки на ладонях раскраснелись и ярко выделялись, будто звериными когтями сделанные, верхняя губа была синей; он стоял рядом с Юнги — метра три между ними — а Чимин потерялся в замкнутом пространстве. Одиночество. Как громко об этом кричали глаза… У любимого хёна впадины на лице увеличились, глаза ушли глубже в череп, грязные корни волос уродливо обрамляли лоб. Весь вид его вопил, открывал грудь нараспашку, и ничего не проглядывало внутри, кроме слабо бьющегося наизнанку вывернутого сердца. Кто сотворил такое с Чимином? Юнги, едва поднимая ноги, подошёл к нему. Руки магнитом несло к опущенным плечам, к шершавым и мозолистым ладоням; вместо этого Юнги взял конверт — всё, до чего дотягивались онемевшие пальцы. — Что в нём? — взмокшими ладонями сорвал полосу, не поддающуюся и, видимо, несколько раз до этого отклеенную. Внутри лежал белый лист, идеально согнутый в четыре раза. Чимин молча за всем наблюдал, отчего пальцы подрагивали. Из воздуха испарялась влага, он становился суше, жарче. Частицы пыли кабинета, в котором хён заживо себя хоронил в работе, царапали слизистую. Юнги широко раздувал ноздри, головокружение напало на него такое, будто из воздуха выкачали кислород. Конверт полетел на пол, под стол. Боявшийся потерять ориентацию в пространстве и вместе с ней сознание, Юнги не рисковал поднять. Он развернул лист — подпись Намджуна лезвием по сетчатке прошлась; текста было не больше трёх предложений. Юнги вновь посмотрел на Чимина. Почему он не прерывал этот аттракцион бесконечного ужаса? Почему не схватил за руку, не выкинул записку дьявола в окно и не прижал к себе, прежде чем испуганный взгляд выловит оттуда информацию, которую Юнги бы не хотел знать? — Читай, — о барабанные перепонки петардой разрывалось. Два дня назад голос хёна звучал строго, теперь — как приговор к смерти через повешение. — «Уважаемый Пак Чимин, — слюна вдруг закончилась: Юнги задыхался в подходящей к горлу панике, — я был пре-н-неприятно удивлён, что ты решил провести презентацию в пятницу и не предупредил меня. К счастью, у меня есть свои источники, — прервался и замер. Бумага тряслась и гнулась от вибрации, шедшей по телу. Предатель существовал, и он не гнушался за гроши предать сотни повязанных друг на друге людей, лишить денег их семьи. Совесть — абстракция, построенная на выдуманной человеком морали, но далеко уходящие мысли никогда не пробивались через неё. Юнги не верил, что предатель лишен чувств, причин его поступку не находил. — С великим удовольствием приду на неё. Не считай меня за незваного гостя». Цветущая боль покалывала спину. Плохой предвестник. По неведомым причинам из-за натянувшегося, словно леска, воздуха, взгляда, метко выедающего в груди кратер, Юнги ощущал личную вину. Он не остановил Намджуна, не предугадал, не принёс в жертву остатки собственного достоинства и надежды, чтобы не загубить в отражении лебедя и не обратиться в твари подобное существо. У Чимина в спине кровью сочились раны от вырванных крыльев. Как Юнги допустил иссушение и буйства смертельных стихий… Силе любви ведь подвластны гонения природы, людские низменные страсти и смерть. Почему он не мог развидеть падение целой империи в глазах Чимина? Расскажи Юнги обо всём раньше, это что-то бы изменило, спасло бы от гибели и кровавых ран в алебастровом оперении? — Как же… так? Хён, мы что-нибудь придумаем. Перенесём её на неделю позже? — лист с посланием, схожим по тексту с молитвой Сатане, отбросил на стол и обхватил ладонь Чимина. До чего холодная… — Я помогу. Всё будет хорошо. Куда же мой любимый хён без своего одуванчика. — Молчи, — Чимин вырвал руку. Ядовитые наконечники выпущенных стрел впились в позвоночник. Юнги отшатнулся и прижал ладонь к груди, как будто пытался удержать сердце, исколотое кусками рёбер, о которые оно только что разбилось. Чимин выложил перед собой на стол белый лист, на этот раз пустой, и подтолкнул вперёд, следом кинул ручку. Она разрушала болезненную тишину цоканьем и катилась к краю, Юнги вовремя её выловил. — Что это? — Заявление на увольнение по собственному желанию. Сквозь тучные залежи на небе проглядывало солнце. Оно нимбом подчеркнуло голову Чимина, до тончайшего нерва ободравшего душу Юнги, словно плохо разделанное мясо. Юнги мысленно разбивался оземь из окна, стирался в пыль с нагретым асфальтом, рассыпался пеплом по ветру, уносящему последний зонтик в противоположную сторону. Он тонул в кровавой каше из загустевшей крови, давился желчью, прожигающей пищевод, умирал и умирал, пока не забудет боль, которая на живую вспорола, вытряхнула из безжизненной оболочки органы и сосуд за сосудом вытягивала, будто с прялки нити. Слова пересекли невидимую запретную границу. В их отношениях не было правил и табу, никогда, потому что не им объяснять друг другу, когда связующая разорвётся. Не измена, не предательство в этом презрительном приказе. В нём точка. Точка всему «до», и жирное перечёркивание всего, что «после». Осколки сердца в ступнях мешались, Юнги стало больно шевелиться. Он не дышал. Не существовало описания чувству, которое разрывало пустоту, оставшуюся на месте сердца. Фантомная боль замучила, минуты не прошло. — Хён? — Юнги знал, что это ничего не исправит. Он ступил в центр вулкана, ему плавиться и плавиться, но отчаянный вскрик давал надежду, что можно отмотать и излечить. Конечно, он обманывался и взахлёб пил лекарство от здоровья. — Я никогда тебя не пойму, — по трескающемуся под пальцами Чимина дереву, было видно, как больно давались ему слова. — Как ты смог променять человека, который любил тебя так сильно, что готов был разорвать землю и небо на горизонте, на лжеца и подлую мразь? Лезвие, горло изрешетившее, теперь привнесло ясности. Юнги сидел перед пустым листом, замечая маленькие круги, изгибающие бумагу. Он не чувствовал слёз, не чувствовал ничего, кроме рвущей на части боли, и продолжал неустанно любить глазами Чимина, пугающего, метающего и приговаривающего своей жестокостью к настоящей погибели. Юнги хотел запомнить светлоту любви в агонии. — Я не делал ничего! — он бы продолжил, да слёз наглотался и рот открывал, чтобы задышать по-человечески. — И даже сейчас, когда некуда бежать, лжёшь. Намджуна защищаешь? Думал, я ничего о твоих связях с ним не узнаю? — Он сам ко мне… — Хватит! — Чимин встал из-за стола. Где-то на заднем плане не хватало органа и воплей. Вот он, крылатый друг дьявола. Уж лучше бы Юнги продал ему душу, чем отдал на растерзание. — Твой приход, сорванная презентация, пропавший под твоим носом отчёт, встречи с Намджуном… Клянусь, я искал оправдание всему, Юнги, — растянул диким воем имя. Он выглядел бы точь-в-точь как Дракула, если бы не дрожащие губы и, по всей видимости, вернувшаяся боль в мышцах. Прекрасное создание, появившееся из хаоса и человеческого страдания. Юнги слушал и проглатывал по горсти крошенного стекла. Отчёт? Встречи? Сколько копились подозрения в его сторону? — По-твоему, совпадений достаточно, чтобы винить во всём меня? Чимин выдохнул и откашлялся, как от запавших в глотку игл. — Презентации в пятницу не будет и не планировалось. Только ты знал о ней. Юнги заметил блеснувшую дорожку на серой от освещения щеке. Плакал. Они вдвоём плакали. Чимин потому, что верил в невероятную ошибку и ложь, а Юнги потому, что принёс боль им обоим. Он не знал, как Намджун их так перехитрил, как разрушил самое драгоценное и извратил все искренние чувства. Хуже то, что у Юнги не было оправданий, ему нечем защищаться, отбиваться от невозможной истины. Если только он знал о презентации, то как о ней узнал Намджун? — Ты же не всерьёз? Как ты можешь в это верить, Чимин? — На мне ответственность за тысячи людей. Ты знаешь, я не имею права на ошибку. Все факты против тебя. Как я могу верить тебе после этого? Солнце, поддерживающее жар внутри, схлопнулось и продавило пространство, съедая его. Ботинки на краю горизонта событий — Юнги готов к падению в чёрную бездну. После шага вперед мир поделился на точки зрения двух наблюдателей: Чимин видел, как Юнги истлевал в красном пламени, растягивался и сужался, замедлялся в падении и разлетался в урагане пеплом; Юнги же бесконечно летел вниз и видел, как Чимин собирал его останки. Существование их точек зрения невозможно, но оно не нарушало законов физики, потому что они никак не пересекались. Юнги не видел того, что видел Чимин. Чимин считал Юнги мёртвым. Юнги любил, потому и ненавидел Чимина. Ненавидел с такой силой, что мог проломить его хрупкие кости дыханием. Он писал заявление — завещание их любви — так быстро, как никогда. Слёзы до падения тыльной стороной руки вылавливал, чтобы не испортили последнюю рукопись, чтобы не слышать ни слова от Чимина больше и ни на секунду не задержаться в этом похоронном бюро со всадником смерти. — А я ведь думал, что нашёл семью. — Так и было, хён, пока ты не предпочёл сердцу разум.