Love crime

Первые пару часов после того, как Юнги вышел из кабинета, Чимин просидел неподвижно и мысленно сжигал взглядом заявление на увольнение. Несмотря на то, что решение разойтись он принял еще ранним утром четверга, когда в почтовом ящике нашел записку от Намджуна, пятница проходила мимо него. Он не верил, что они расстались, что поступил правильно. Его сердце точно взбили в блендере: если от него что-то и осталось, то собрать было бы тяжело. Чимин вручную пересмотрел все камеры наблюдения, до последнего надеялся найти опровержения доказательствам, которые секли по телу, стоило на них взглянуть. Состояние сравнимо с комой: он оттолкнулся от родного корабля в невесомость и пересёк границу вселенной. В другом мире Чимин не чувствовал боли, лишь изредка тревожил мозг, чтобы тот выдавал простейшую реакцию на окружающий мир, к сожалению, не исчезнувший. К нему в кабинет заходили раз семь, он же покачивал головой задумчиво, как будто ему не плевать, прикладывал ручку к губам и выносил вердикт: либо «зайдите в понедельник», либо «делайте на ваше усмотрение». Чимин разработал схему универсальных ответов, которые избавляли его от нужды покидать убежище, постепенно утягивающее в душевный анабиоз. Раньше на работе часто приходилось проглотить колючую злость в горле. Это тяжело, словно глотать подступившую рвоту. Чимин делал пару дыхательных упражнений и объяснял по десятому кругу. С Юнги не сработало: не получилось отключить сердце до конца, распрощаться и сломать выключатель, дабы никогда уже не заработало. Инстинкты, не свойственные человеку, срочно взывали к чувствам. Чимин терялся, не понимал, как быть, когда перед ним любовь всей его жизни и одновременно ядовитое лезвие: потянешься обнимать и отравишь себя через сердце. Он отдалялся от источника боли, закрывался, порастал коркой и льдом, да опять бьющийся магнит в груди тянул к одуванчику. Чимин всегда считал, что на первом месте для него была компания. Когда появился Юнги, приоритеты сильно поменялись, изменить их после его ухода невозможно. Нет рычагов, чтобы низвергнуть с пьедестала любовь, если хотя бы на мгновение испробовал сладковатый вкус счастья. Очевидно, Юнги тоже страдал, потеряв ощутимую часть смысла жизни; только он вряд ли поймёт, какого ощущать себя преданным, какого вынимать лезвия из позвонков и даже в этот момент давить злость и обиду, чтобы не причинить большей боли любимому предателю. Чимин имел право отчитать его прилюдно, попытаться отомстить и ударить гораздо больнее, но он и мысли не допускал, что опустится на уровень Намджуна, решившего играть по-грязному. Чимин даже голос повысить толком не смог: он прикрикивал, однако ничего из этого и близко не походило на ярость или гнев, на которые он был способен. Хлопнувшая дверь закрывала возможности обсудить всё здраво. Чимин был уверен в своей правоте. Он жалел, что не распознал обман раньше, когда очарование Юнги не забралось глубоко под кожу; теперь уже ничего не выкорчевать и не обернуть вспять. Еще жалел о том, что не нашел сил поговорить. Грудь превратилась в сплошное минное поле, любой взрыв мог стать фатальным. И тут Чимин не преувеличивал. За час до разговора он уже едва сгибал шею, боли в мышцах нахлынули смертоносной волной. Чимин не соблюдал рекомендаций врача, только Юнги и было дело до него и его тяжёлых болячек. Когда ситуация обернулась грандиозной трагедией, больничная палата становилась вопросом времени. Чимин никогда не переживал ничего, отдаленно похожего на смерть души. Ужаснее то, что он растерял всё достоинство и не возненавидел предателя. Чимин оправдывал Юнги всем подряд: детской мечтой о доме у моря, хорошими отношениями с Намджуном — и зачем-то хотел ему счастья. Поболит и забудет. Между ними месяцы отношений, это не год и не десятилетие. — К Юнги ехать не планируешь? — раздалось в тишине кабинета. Чимин чуть не подавился водой из пластикового стаканчика. В кабинет к нему вошёл Чонгук, он вел себя относительно спокойно, не рвался набить ему лицо, что даже настораживало. Разве друг Юнги не побежал бы защищать его рьяно? Глаза Чимина устали видеть суровую реальность, он где-то в душе надеялся, что ему оба выбьют одним хорошим ударом. Пускай доказательства не удалось опровергнуть, сколько бы Чимин ни пытался, тайно он мечтал ошибаться. Сделать величайшую ошибку, будто изобрести атомную бомбу, чтобы проклинать до конца жизни всё своё существо, но не бросать тень ложных убеждений на оказавшегося невинным Юнги. К несчастью, надежд на такой расклад было мало. — К Юнги? Ты о чём? — отдалился торсом, когда Чонгук подсел на стул рядом. Он имел телосложение крепче, занимался регулярно, в прошлом ходил на бокс. Как бы Чимин ни хотел лишиться глаз, получить от Чонгука все равно больно. — Он опять тебе не сказал? Дурёха на работу не вышел, ну я ему позвонил. Сказал, что заболел. Я бы советовал тебе побеспокоиться, вдруг течка опять. Ты его знаешь: он все проблемы на себя берёт, лишь бы тебя не волновать. А надо бы. Если тебя не волновать, то однажды я тебя из бумаг не откопаю. У тебя под глазами лунки, ты хоть в зеркало посматриваешь иногда? — приличную стопку бумаги, которую Чимину до следующего утра подписывать, Чонгук без колебаний отодвинул. Сейчас прояснилась причина, почему лицо Чимина не выглядит, как отбивная, а на весь офис не стоит ор. Чонгук не знал о случившемся. — Чонгу… — резануло по сердцу. Чимин осекся и не произнёс вслух. Когда теряешь кого-то, долго не веришь, что человек не с тобой и никогда уже не будет. Он умер для Юнги, Юнги не умирал для него, но явно прошёл параллельно. — Что? Сколько ты будешь искать оправданий? Яйца в кулак и побежал. Твой омега болеет, а ты вместо того, чтобы носить ему куриный суп и чай с лимоном, просиживаешь штаны? — Он не болеет, — еще одно напоминание — и Чимин выплюнет воспалённый нерв. — Он уволился, и мы расстались. Звучало достаточно пафосно, чтобы подписать себе самый болезненный смертельный приговор. Какие там были самые жестокие пытки средневековья? Уж лучше все их переживать в исполнении Чонгука, чем продолжать жизнь с изнуряющим отчаянием и пустотой. — Что ты имеешь в виду под «расстались»? Ты шутишь? — Чонгук привстал, пока Чимин вспоминал действенные молитвы. — Что значит «расстались», я спрашиваю? — наполненный яростью крик навевал пережитое. Чимин закрыл половину лица рукой: не потому, что неосознанно защищался — ему полезно отрезвиться болью физической, когда от душевной ничего не спасает. Выдуманные и идеальные миры, фальшивые надежды истлели в потухшем пламени и пеплом впитались в землю. Как ни старайся, ничего не забудешь. — Присядь, я сначала расскажу всё, что случилось, а потом ты сделаешь со мной всё, что посчитаешь нужным. Озвучивать бесконечно доказательства, превращающиеся в настоящую опухоль, легче не становится. Чимин проговаривал их вслух, чтобы найти логические несостыковки, опровергнуть страшные предположения, но чем дальше он заходил, тем больше брал над ним контроль голос разума. Что ему оставалось делать, когда всё кричало о виновности Юнги? Сердце с трудом выдерживало, его пришлось заткнуть, иначе бы Чимин просто не смог сделать ответственный шаг и поступить, как человек, которого заботят тысячи работников и их семьи. Он поставил на весы трагедию двух человек и целого крохотного города. Решение напрашивалось само. — То есть… ты уверен, что всё это время предателем был именно Юнги? — губы Чонгука полузаметно колеблись. Он размашисто жестикулировал, в чём проглядывала искусственность. Сдерживал ли Чонгук злость, потому что его поразили факты? Чимин прищуривался, только пристальный взгляд ничего ему не давал. Он как не понимал, почему Чонгук не ударил его, так и продолжал не понимать. — Я не хотел в это верить больше всех на свете. Но это письмо, оно не давало мне выбора. Как ещё можно достать конфиденциальную информацию? — Ужасно, — вздохнул через дрожь в голосе. Чимин стал глубже дышать, поскольку волнение перерастало в агрессию. Почему Чонгук не возмущался, не вспрыгнул со стула и не задушил за малейшее недоверие в сторону Юнги? Потерявшийся в фактах и истинах, Чимин не находил покоя. Он отчётливо ощутил, как же сильно желал возражений. Грезил, что Чонгук разнесёт ебучие доказательства в пух и прах, смешает Чимина с грязью и плюнет в лицо. Но что это? Пассивное согласие? Где спасительный знак свыше, где отблеск здравости в глазах вечно верномыслящего друга? Чонгук не мог, просто не мог принять это, он должен был усомниться, выплеснуть зарядом адреналина злость, чтобы Чимин отрезвел, разглядел дурацкие несостыковки наконец, раскаялся и искал путь к прощению. — Ты не собираешься кричать или злиться? Почему ты не защищаешь Юнги? — Твои доказательства сложно оспорить, хотя мне и тяжело поверить в виновность Юнги. Я сам растерян. Знаешь, не каждый день узнаешь, что твой друг сосал соки из компании твоего другого друга, с которым он встречался, — Чонгук вроде говорил что-то, но Чимин не слышал в этом ничего дельного. — Пошел вон. — Что? — Чонгук вздрогнул. — Пошел вон отсюда. — Да что с тобой не так? — Ладно я, я не умею думать сердцем, но ты? Ты же друг Юнги, как твой язык поворачивается так говорить о нём? Я придурок конченый, у меня только компания-то и осталась, а ты даже не попытаешься отстоять его невиновность? — Чимин нёс полную околесицу. Он злился и вообще не думал, что вырывалось из его уст. Человеческая обида за Юнги, с которым он рассорился и расстался, выжигала изнутри. Почему даже друг отвернулся от Юнги? Чимин не хотел отнимать у него ничего, не хотел усложнять дальнейшую жизнь. Поэтому заявление по собственному желанию, поэтому без оценочных суждений рассказал всю историю Чонгуку, поэтому перевёл зарплату за отработанные дни месяца. — У тебя крыша просто поехала. Сиди и ковыряйся в своих доказательствах дальше. Я старался придерживаться нейтралитета. Забыл, что ты тоже мой друг? Думаешь, мне классно живется с этой информацией? Думаешь, я в восторге от того, что услышал? Да ты о себе только и думаешь. Тебе больно — прекрасно. Ищи себе другого мальчика для битья. Посмотри ещё разок в зеркало — может, что прояснится. — Чонгук, — Чимин поднялся из кресла и хотел догнать друга. Он ранит каждого, с кем соприкасается. — Ой, иди в жопу, Чимин. Я всё сказал.