Love crime

Одеяло скомкалось между ног — Юнги крутился с ним, как в нескончаемом бальном танце. От беспокойного сна в матрасе остался след, будто на снегу. Спина и лоб взмокли от истерики, нагревшаяся ткань обвивала конечности и жгла замерзшие стопы и живот; плечо, где была метка, чесалось: расставание сказывалось, и она блекла. Когда необъяснимый страх возвращался, грудь пустела, лёгкие каменели и не пропускали положенной порции кислорода, он дышал ртом. Считал до трёх, вдыхал и выдыхал. Заучивал миллиметры потолка, отвлекая себя; пил снотворное, чтобы остановить ночную лихорадку. Несколько раз Юнги пережил приступы агрессии: ему не хватало пространства в голове, потому эмоции выходили наружу, и он безжалостно избивал ногами одеяло, подкидывал над собой, пинал, пытался исцарапать пятками покрывало и вгрызался, словно бешеный пёс, в подушку. От этого на мгновение легчало. Он уставал, валился в груду ткани и пуха и искал пятно краски, попавшее на обои. Всё ещё на месте. Ненависть, разъедающая рёбра, утихала, Юнги цеплялся за нее, как за самое понятное чувство — и это не уберёг. Оказалось, всё внутри него устроено куда сложнее. Снотворное работало слабо, мысли пробивали барьер бессознательности и проникали через щели на волю. Ни обида, ни печаль не ощущались больше так отчётливо. Юнги многое мог сравнить с пустотой: себя, раздробленного в щепки, после Намджуна; себя, вышедшего из кабинета Чимина, — но, что на самом деле являлось пустотой, так это он сейчас и его свистящее ничего под рёбрами. Хранилище теплоты, любви и мечт легко расплавилось и жирными каплями в ногах осело. Тяжёлое напоминание стопы к земле прибивало. Недавно он грезил масштабно о будущем, планы строил. Крепчающая привязанность облегчала поиски. Когда мизинец Чимина своим обхватываешь, идётся легче, да и путь один. Юнги ведь использовал любовь как щит от невзгод, теперь же томящиеся и изголодавшиеся по его крови бесы прорывались, напрыгивали и пинали острыми шипами сапог. Он жалко лежал у их грязных ног и даже не уворачивался. Физическая боль всё равно явление временное. Поломанные ногти с белыми пятнами, растёртая на щеках кожа, которая щипала, — он воплощение иссушающейся души. В один прекрасный день она отдаст всё наболевшее миру, свернётся, словно крохотная звезда, и маленький кратер разрастётся и уничтожит его. В центре каждой вселенной находится чёрная дыра — значит, Юнги тоже теперь вселенная? Если нет, то почему рёбра в адском урагане скручивает и все неприятности вокруг него по орбите вертятся? Звонок в дверь. Кажется, Тэхён примчался. Юнги писал ему утром, потому что он первый на ум приходил. В субботу хён не работал, в отличие от Чимина. Причем здесь он? Юнги спустил ногу с кровати и простонал — поясницу от смены позы свело будто. Он вставал пару раз от силы, чтобы попить да в туалет сходить. Неведомым чудом заставил вчера себя помыться и зубы почистить, но в зеркало не посмотрел: страшно как-то не увидеть прежнего жизнерадостного лица. — Кроха? — Тэхён босиком прошёл с пакетами в комнату. Он был в штанах полупижамных и в синей рубашке, она переливалась серебряными волнами и напоминала море. Охладевшее к ласкам тело задрожало от вида чего-то теплого и приятного сердцу. Минуту назад Юнги верил, что обронил сердце в офисе и его давно затоптали работники. Тёмное пятно кроваво-коричневого цвета по обыкновению примут за узор на паркете. На всю почерневшую от грустных мыслей комнату разнёсся запах еды. Юнги настолько по ней соскучился, два дня не ел, и живот болезненно ныл и умолял закинуть в себя хотя бы сырок просроченный или с одного бока пожелтевшее яблоко, но Юнги боялся в комплект истерик и психов добавить отравление, поэтому выжидал. Он протянул трясущиеся руки к Тэхёну и улыбнулся вымученно. Конечно, хён заметил. Хён за километр его боль чувствовал; он не расспрашивал, не донимал философскими разговорами, лишь вытащил пластиковые упаковки, из двух торчали уголки фольги. — Я заехал в ресторан и купил тебе человеческой еды. Жареная свинина будет ждать тебя завтра утром, а сейчас, не обижайся, но лучше поесть суп, — на прикроватную тумбочку поставил коробку, запотевшую от жара бульона. Юнги опёрся на протянутую ему руку и сел. Нос заложило, потому что плакал много. — Тебя покормить? А то соплей в суп напускаешь, — Тэхён всё никак забыть не мог случай в туалете. Всегда припоминал. Глупость, однако Юнги легчало. Ему стоило отвлечься от пыток в голове и прогуляться или в магазин съездить, он же наивно считал болячки и тянул время, пока не вылечит. — Я смысл жизни потерял, а не способность двигаться, — ужасная, отвратительная шутка. Юнги увидел, как быстро исчезла полу-улыбка Тэхёна и он нахмурился. Серьезным Тэхён выглядел жутко, поскольку пугал. Если не оставалось места пошлостям и веселью, то ситуация была критическая. — Прости, мне не стоило… — С чего ты вдруг решил, что лишился смысла жизни? — перебил и говорил беззлобно, чересчур легко. — Чимин накуралесил? Он много чего может, ты, так уж и быть, не прощай его сразу. Пусть побегает, звёзды к ногам посрывает, ему полезно: так выше шансы, что мозги на место встанут. Ты ешь, ешь, — открыл крышку и стряхнул с неё капли влаги, подал ложку белую и едва ли не сам кормить начал. Юнги вовремя спохватился и взял ложку, но Тэхён не отпустил. Ладонью снизу ловил стекающие случайно капли, к губам придвинул, и Юнги отхлебнул супа. Обычный совершенно, но после голода на вкус настоящий деликатес. — Почему ты думаешь, что он будет извиняться? Раз ты это узнал, то и доказательства его должен был послушать. Они убедительные, даже слишком. Я никогда ему свою невиновность не докажу. И не хочу, хён, совсем не хочу унижаться. Он мне сердце вырвал, а я защищаться побегу? — зажал вторую ложку с супом зубами, хотя это не помогало сдержать слёзы. Опять беспокойство нахлынуло, страх и смесь ядрёная из остатков чувств. Юнги оттолкнулся назад на кровати и закрыл лицо. Оно от прикосновений уже малиновое, наверное, веки на ощупь опухли сильно. Юнги из одуванчика давно превратился в поганый сорняк, только хозяин недобросовестный до сих пор не выдернул с корнем и не бросил гнить в компостную яму. От глухого плача задрожали плечи. Юнги вел себя неадекватно, к нему друг пришел помогать, а он сам не понимал, что творилось с ним. — Тише, кроха, к чёрту Чимина, к чёрту всех альф. Думаешь только о нем. Подумай о себе, — Тэхён убрал от лица руки и уложил к себе головой на грудь. Юнги трясся ужасно, он несколько раз о ключицы бился, Тэхён виду не подавал, гладил по голове и шептал всё это дурацкое «кроха», как будто у него пластинку заело. — Я на твоей стороне. Ты чудо, я знаю, что это не мог быть ты. Кто угодно, но не ты. А если это так, то предателя вычислят обязательно. Чимин волосы на голове драть будет, чтобы в ноги тебе упасть и умолять о прощении. Не отвечай на его звонки, не открывай двери, пусть помучается за то, что с тобой сделал. Убедительно звучало, Юнги вслушивался с замиранием, и невольно всплывающие в голове картины раскаивающегося Чимина утоляли обиду, песком осыпались за пламя злобы. Из кабинета выходил и думал, что никогда не простит, а за два дня разлуки всю гордость растерял и знал: он простит. Правда сомневался насчёт дальнейших отношений, из позвонков осколки лезвия не вынуть уж никогда, Юнги при всём желании не забудет о боли и о том, какого ощущать себя преданным, выкинутым декоративным щеночком, который подрос и перестал радовать глаз. Сможет ли он теперь целовать Чимина и не задумываться о предательстве? Как будет выглядеть их секс? В страстные сцены вопьются мысли-паразиты, или, может быть, от слов любви он неуместно расплачется. Юнги не поверили однажды, как будет доверять он? Чимин совершил страшную ошибку, по-человечески его жалко, только отношений больше нет. Из пепла не соберешь жар-птицу, если она сама не возрождается. Тоска и обида смешались на молекулярном уровне — их не расцепить. Юнги не представлял, как выжечь эти эмоции. — А если я не могу, — запнулся и схватился судорожно за ложку, как за верёвку, скинутую в яму, — я не понимаю, как простить-то. Там часть меня в том кабинете осталась вместе с заявлением, — жадно съел ложек пять супа, он попал на оголённые бедра, на простынь. Физический и душевный голод мучили, Юнги стремился заткнуть рот. Пальцы на ногах ледяные были, он накрыл их одеялом и разглядывал лицо Тэхёна: глаза сочувствующие и понимающие, губы поджатые и раздувшиеся ноздри. В нём проглядывала и тень сожаления. Но он не мог приехать раньше из-за работ, предотвратить это тоже. — Прощение, по сути, — это долгий путь к искуплению вины. Если ты сможешь простить его здесь, — два пальца прижал к груди Юнги, — тогда он уже вернул твое доверие. Пробуй поставить себя на его место, сравни вашу боль и её причины. Ты ещё долго будешь витать в облаках, найди время и на это. Мы с Чонгуком расставались, и такое бывало. Знаешь, я тоже был не прав. Что было бы со мной, если бы он не простил меня? Поверь, я делал ужасные вещи. Я тот ещё мудак был. Я ни в коем случае не внушаю тебе вину, ты жертва, просто… На чём строились отношения раньше между вами? Действительно ли всё так безвозвратно, как ты думаешь? Это я тоже к тому, что жалеть о чём-то — хуже, чем ошибаться. Жалел бы Юнги? Он уже не жилец без Чимина, бессмысленно отрицать очевидное. В глаза лезли печаль и обида — пока они не утихнут, здраво подумать не получится, а подлый блюр правду разглядеть не даст. Юнги любил Чимина. И ненавидел. Второй пункт в списке чувств надолго. Сильнее любил, но и ненавидел сильно. Что он хотел бы услышать, чтобы излечиться? — Кроха, не думай, что я дам тебе сидеть дома. Ты тут к кровати прирастёшь или ещё чего хуже без моего присмотра сделаешь. Завтра прогуляемся, хоть подышишь нормально. А с новой недели будем искать тебе работу, потому что я бы с удовольствием содержал тебя, но у самого проблемы. За квартиру и еду платить придётся. Чимин там и до пенсии раскаиваться может, а тебе надо поддерживать природную мягкость и не убивать свое здоровье. Или у тебя лишние деньги на врачей и больницы есть? — Кто меня возьмет работать с такой подозрительной историей увольнения? — Перестань задавать мне вопросы и начни говорить утвердительно. Жизнь тебя подкосила, но не убила же. Хватит усложнять. Найдём, все найдём. И суженый примчится, и работа найдётся, и ты будешь цвести и пахнуть. — Чем пахнуть? — Ешь суп! Или я приму экстренные меры. Юнги с облизанной ложкой в руках пополз к подушке, потому что угрожающие безопасности живота длинные пальцы тянулись его пощекотать. Он закрылся одеялом и усмехнулся. Победил. Работа, Чимин, драма жизни — плевать, в общем-то. Его жизнь реально продолжалась. В конце концов, из всех смыслов остался еще Тэхён, который никогда не подводил. — Только не трожь пятки… Тэхён!