Love crime

Будильник разбудил Юнги в шесть утра, он завел его на час раньше, чтобы прийти в себя. Негативные ассоциации понемногу дёргали нервы, и волнение было нехарактерным для первого рабочего дня или собеседования. Если в начале осени, устраиваясь в компанию Чимина, у Юнги сердце трепетало, волнение относилось к спектру радостных эмоций, то в нынешнем положении это был низкий и уродливый страх потерять последнее. Куда ему податься с красным дипломом престижного сеульского вуза, неплохим и разнообразным опытом работы в крупной компании, когда ему отказали везде, кроме заправки? При этом Юнги не верил и в то, что на обочине жизни ему нашлось место. С чего бы начальству заправки брать молодого парня с кучей перспектив на богом забытую заправку? Никому не нужна постоянная текучка кадров; очевидно, что с высшим образованием на заправке человек не для упорной работы — сюда приходят от безысходности, либо перебиваются небольшой зарплатой, пока не найдут работу по специальности. Есть в мире безумец, который собрался продвигаться по карьерной лестнице на заправке? Сегодня раскручиваешь крышки бензобака и заправляешь машины, а завтра становишься владельцем крупной сети заправок по всему миру? Смешно. — Ширинку застегнул? Рубашку в брюки заправил? — Тэхён не смог приехать в такую рань, но трезвонил чуть ли не с пяти утра, потому что боялся, что Юнги проспит. Юнги, вообще-то, не настолько безответственный. Голос хёна сбавил тревогу, но ладони потели, их надоело споласкивать под краном. — Да, да, хён, я как-то без твоей помощи уже ходил на собеседование и на работу, прекрати, — прижал телефон ухом к плечу и с трудом завязывал шнурки на ботинках, ведь он выскальзывал и шея уже болела. — Спроси ещё, не забыл ли я надеть трусы. — А ты не забыл? — Хён, я сброшу сейчас. И так нервно, а ты... — Юнги не впервые на важное мероприятие собирался, но, казалось бы, незнаменательный день влиял феерически на судьбу и самооценку. Если Юнги не возьмут снова, он опустит руки. Столько стараний вложил в реабилитацию, столько Тэхён с ним возился, что стыдно облажаться и в этот раз. Шанс был велик. — Удачи, кроха! Было бы дело только в удаче… Хотя Юнги тогда бы проигрывал в эту лотерею чаще. Недавно он работал секретарём миллионера, встречался с лучшим парнем на свете, видел будущее в ярких красках и отчётливо; у него зарплата была выше среднего при том, что Юнги отдавал крупный долг, однако за день он скатился до уровня потерянного и отчаявшегося человека, который благодаря Тэхёну не скитался по местным мусоркам в поисках пропитания и одежды. Без помощи друга Юнги, скорее всего, прирос бы к кровати и описывать пришлось бы труп в самом неприглядном виде. Грустно, что Чонгук не писал и не звонил — видимо, встал на сторону Чимина. Может, поэтому они с Тэхёном расстались? Юнги терзала вина, он словно сундук на тонущей от тяжести лодке. Но Тэхён не бросил бы его, даже если бы застал с ножом над окровавленным трупом, что уж говорить о недопонимании и бесчеловечной подставе. На заправке в семь тридцать мало народу: большинство на полпути, многие на неё не заезжают, поскольку есть сети крупнее и ближе к центру. Юнги не опоздал, припарковался за углом коробочного строения в месте, расчерченном для персонала. Некогда он с легкой завистью поглядывал на дорогие иномарки, теперь его машина выглядела более презентабельной на фоне двух единственных, включая её. Вряд ли на таком приехал начальник, у него явно не Мерседес или БМВ, до роллс ройса не дотягивал престиж заправки; впрочем, какая Юнги разница. Однако машины говорили о том, что начальник не приехал или у него тайная подземная парковка, обитая золотом и с мраморными колоннами. — Такой милашка и такое кислое лицо, Юнги, — Хосок в фирменном оранжевом костюме с бейджиком и в излюбленных красных штанах выскочил из-за кассы и побежал встречать его у входа. Юнги не спешил здороваться, у него один вид жизнерадостного парня высасывал всю энергию, потому что мозг зависал. Как можно всему радоваться? К сожалению, расставание изменило Юнги в плохую сторону: он разучился видеть красоту в природе и людях, отыскивал в них то, о чём сам мечтал и завидовал; Юнги часто злился, раздражали запахи, громкая речь, иногда шёпот — всё, что не попадало в его настроение. Бесследно ушла эмпатия, Хосок выглядел в глазах Юнги как тропическая пёстрая птица. — Плохо сплю всю неделю, сегодня встал рано, но, — выпрямил спину и ногтями надавил на затёкшее плечо, массируя, — я легко войду в график, всё будет прекрасно. У Хосока на лбу от активной мимики образовались складки, он улыбался широко, и щёки почему-то от натяжения не лопались. Хосок — милый парень, Юнги стыдно за злость и невольное раздражение, он не мог подавить целое восстание в груди. Сложно существовать с пустотой и непрекращающейся войной одновременно, пора вырваться из разъедающего душу омута и успокоиться, но легко только на словах. «Не сдавайся! Иди вперёд!» — так говорят те, кто не застрял в беспросветной заднице, либо такие люди, как Хосок. Юнги не повезло ни в первом, ни во втором случае. — Куда мне пройти на собеседование? Как зовут начальника? — нервно заправил чёлку со лба назад и соединил пальцы вместе, чтобы не дрожали, как побитые зайцы. — Кстати, об этом. Тебе повезло, — Хосок положил ладонь на плечо Юнги, опустил ее до спины и подтолкнул к кассе легонько, — Мёнсу, так зовут нашего начальника, уехал на неделю с семьей… У него там сын в конкурсе выиграл. Талантище! Я ему позвонил, сказал, мол, так и так, он обсудил твою кандидатуру со мной по телефону… А ты, я знаю, парень золотой, ну я ему так тебя и описал, он сразу согласился. Был бы я тут главным, без раздумий тебя взял. Ты хандришь, конечно, но это быстро проходит. Всегда с тобой общался и думал, откуда ты силы на все проблемы находишь, — жестикулировал бурно, из-за чего едва не ударил Юнги по носу рукой. Он отшатнулся и потер лицо, обычно между ним и Хосоком была безопасная дистанция — тут можно без глаза случайно остаться, потеряй бдительность. — Ой, прости. Сильно? — обхватил чересчур горячей ладонью запястье Юнги и отвёл руку от лица, дабы посмотреть. Хосок заряжается солнцем, наверное, липучий и громкий, тактильный до ужаса. Юнги любил объятия, прикосновения, но лучше от близких; сейчас ему было неловко, да и отвык он. — Нормально, все хорошо, — прошёл, робея, к кассе. Запястье потрогал, провёл по складке под кистью, разглаживая кожу. Он оказался за прилавком впервые в жизни, здесь ничего поражающего глаз: стул потёртый, на нём висел рюкзак, с которым Хосок пришёл, по всей видимости; углы в прямоугольнике пола почерневшие от грязи, пыльно, зато от кондиционера прохладно. В целом, терпимо. На краю, под выступом стола, стоял телевизор маленький, доисторический, старее и потрёпаннее, чем у Юнги. Экран выгибался, чёрная коробка была пузатой. Почему не заменить её дешевым планшетом? Ведь не для посетителей же сделано, иначе на потолке бы закрепили или у стены. В щелях выложенной плитки застряла грязь, мусорное ведро было набито доверху остатками еды и чеков. — Я не самый чистоплотный коллега, — Хосок усмехнулся за спиной, и Юнги обернулся к нему и нахмурился. Всё-таки он не идеален, потому что возникали сомнения, человек ли он в принципе. Невозможно любить жизнь и всё живое и при этом оставаться чистоплотным, хотя неделю назад идеалу соответствовал Юнги. Что ж, люди меняются. — Ничего, — вздохнул, а потом и зевнул в придачу, — я уберусь. Раз уж меня взяли, надо показать, что не зря. — Я, кстати, всё думал, где проще новичку. Тебе отдам место на кассе, а сам в бариста переквалифицируюсь. Юнги улыбнулся. Хосок всё ещё подбешивал, когда трогал руками и направлял, хватая за плечи, тем не менее с ним не до размышлений о бесконечно-вечном. Юнги забыл, что стабильно каждый час терял смысл жизни, что мечтал напоследок поцеловать Чимина, как бы не злился на него. Губы соскучились по нежности, а целоваться с Тэхёном неправильно, что ли, хотя он, засранец, предлагал. Погоня за позитивными мыслями истощала физически, перед сном часами он плакал беззвучно и страшился перевернуться набок, потому что кровать пустая, а в ней хотелось увидеть Чимина, будто случившееся — галлюцинация из-за стресса. Юнги помнил покалывания в животе, когда Чимин со спины обнимал, когда ластился к нему игриво и говорил, как сильно любит. Если любит, почему до сих пор не пришел извиняться? Юнги скучал невыносимо, он лишённый солнца цветок, ему лепестками к тёплым лучам потянуться бы, а их всё нет и нет. — А как ты узнал, что у меня были проблемы? Я о таком не рассказываю никому. — Так по тебе же видно: ты осунувшийся весь, милый всё ещё, но осунувшийся. По глазами видно… Ты не замечал, как меняется лицо, когда глаза печальные? Когда ты пропал на пару дней, я так и подумал, что, небось, случилось что. Кстати, ты и сейчас такой же. Я не знаю, что у тебя случилось по правде, и отчего ты пришёл на заправку работать. Но ничего нет страшного в том, чтобы чего-то лишиться, пока это не чья-то жизнь, — Хосок раскрутил крышку двухлитровой бутылки молока и заливал его в автомат. Зачем он не в свое дело лез? Юнги и без него понимал, что страшно, а что нет. Он такой боли, которую испытал за последнюю неделю, никогда ранее не чувствовал. И ему говорят, что это нестрашно? Что ещё нестрашно? Потерять смысл жизни? Думать о смерти? Ненавидеть себя? Днями и ночами думать о Чимине? Ладно, последнее не страшно, это унизительно и обидно. Думал ли Чимин о нём в ответ? — Говоришь так, будто что-то в этом понимаешь, — Юнги желчи понабрался с рокового четверга, он не должен злиться: Хосок из добрых побуждений искренне пытался помочь. Но всё равно он сжал кулак до того сильно, что пальцы хрустнули, и говорил сквозь зубы. — Не злись на меня, Юнги, — Хосок подошёл и вновь потянулся к плечу. Юнги одернулся и посмотрел со всей ненавистью, на которую был способен. Его раздражало всё. Хосок завёл руку за спину и улыбнулся. Улыбнулся слабо и по-доброму, аж кольнуло в сердце. — Ты не понимаешь меня. Это лучше, чем хорошо. Я пытаюсь объяснить тебе то, что понял в ту ночь, когда потерял папу. У Юнги по венам вместо крови пробежался перекрошенный лёд. Он опустил взгляд и въелся им в пол, потому что ощутил невероятный стыд за свои слова. — Прости, я… — Два года назад он умер от рака желудка. Это было так быстро, и я не успел ничего по правде. Ни попрощался, ни сказал, что его люблю очень. Банальщина, да? Я тоже так думал, пока со мной не случилось это. Не смотри на меня, как на несчастного зверёнка. Я в порядке, я люблю жизнь. А ты, я уверен, ещё можешь изменить всё, но рано сдаёшься. У тебя кто-то умер? — Нет, мне очень жаль, что с тобой… — Вот видишь, поэтому люби, блин, жизнь. Не куксись, улыбнись ещё разок. Ты милый, таких жизнь больше любит.