Love crime

Помнится, Чимину пророчили многие, что в тяжёлой ситуации он остатки себя по документам, как чернильную пасту, размажет. Работа — каркас его жизни до Юнги и после него. Её и фундаментом не назовёшь, поскольку не устоишь и трещит подозрительно громко, словно под ногами не слои бетона, скрепившиеся друг с другом, а дешёвый и тонкий пластик, подплавленный тонной стресса. Запах неустойчивости, гадкий до тошноты, вызывал боли в мышцах и сердце. Чимин не отличал, когда физически плохо, а когда ментально; правая ладонь приросла к ноющему плечу и заменяла собой ширму, объятия и толику трезвости. Ширму — потому что стыдно жаловаться на боли, будучи виноватым в них; объятия — потому что человечности в Чимине меньше не стало, она запряталась внутри, и тепла не хватало; трезвости — потому что он ищет и ищет опровержение своим словам, ему нужно оставаться в сознании, чтобы не лишиться шанса всё исправить. Работал Чимин в субботу и воскресенье, вечером нашел три седых волоса у виска — отодрал их безжалостно. Он легко отделался, организм рано пытался вытолкнуть его душу и слиться с землей. До смерти шагать и шагать, землю пешком обойти вдоль и поперёк, потом умирать. Чимин желал успокоиться, перестать с утра до вечера чередовать документы по работе с часовыми размышлениями о словах Юнги в вечер четверга, о поведении Чонгука, резко отгородившегося от защиты друга. В голове среди важных бумажек лежала чёрная — в цвет ленты на портретах умерших — папка, где каждый вызывающий сомнения факт лежал в файлике. Листай-перелистывай — вывод один и тот же: Юнги связан с Намджуном и скрывал это, пускай любил искренне, всё равно променял на деньги конкурента. Чимин находил себя в глубочайшем отчаянии, таком, что прощал и всё понимал. Кто не хочет счастливой жизни? Чимин не знал условий, нельзя было торопиться; жаль, сердце само прорезать путь наружу начало, чтобы в сжавшейся груди не задохнуться. — И раз за разом, раз за разом… — Чонгук, сидевший на стуле у вытянутого стола, откинулся на спинку и вздохнул с такой тяжестью, что воздух, казалось, упал на пол. — Ты не меняешься, Чимин. Со скольки, подскажи, ты сверлишь глазами бумаги? С восьми? С шести? Ты дома бывал за последнюю неделю хоть раз? — Ты пришел меня отчитывать или помочь разобраться с Юнги? — И с первым, и со вторым ты прекрасно и сам разобрался. Без моей помощи, — язвительно произнес, поднял руки и покрутил ими. Ссора отрезала Чимину оставшуюся руку. Он ошибался и будет ошибаться, но чутье подсказывало, что с Чонгуком беда. Им нужно держаться друг друга, ибо они ближе всех сейчас, но Чонгук не шёл на нормальный разговор, общался формально и не позволял перевести диалог за рамки гудящей в голове, как шестиполосная трасса мотоциклов, бухгалтерии. Раньше мимоходом про здоровье спрашивал, о Тэхёне говорил, шутил, в конце концов. Пробил час — и друг мечты обратился в тыкву: отстранённо общался и мириться не думал. Если Чонгук стоял на островке безопасности, вступил на должность самого непредвзятого человека в мире, то почему не проявил сострадания к друзьям? Чимин истлевал без его поддержки, да что он… Юнги! Где витает Чонгук, пока Юнги страдает? Нейтралитет нейтралитетом, а где душа? — Что с тобой? Ты ведёшь себя странно. Тебя так задели мои слова про Юнги? — Давай не обо мне, ладно? Мы сидим здесь, потому что ты хочешь пересмотреть доказательства, верно? Я тоже хочу, — выпрямился на стуле и подвинулся к Чимину. У Чонгука лицо было зеленоватым и зрачки веками закрывало сильнее. — Чтоб ты знал, я Юнги сердцем верю больше, чем тебе, но голова на плечах верит фактам. Я заложник этих обстоятельств. Юнги мне дорог; ты, пусть и ведешь себя, как мудак, но тоже. Я не бегу к нему, потому что с ним Тэхён нянчится, они, того глядишь, досюсюкаются и поздно будет нам с тобой доказательства пересматривать. — Хорошо, что он не один, — снова полез в мысли, которые рассыпались, словно книги с покосившейся полки. Чимин частенько обрубал чувствам стебли, совсем забывая про массивные и терзающие землю корни, пробирающиеся глубже и глубже. Визуально сохранять трезвость нетрудно, оставаться в здравом уме на самом деле — великий труд, а с переработками Чимина и рассеянным сознанием — неудачная шутка. — Есть факт, в котором ты уверен меньше всего, или неоднозначный случай, связанный с Юнги? — Я даже не знаю… Всё, что мне известно, я озвучил, — ненавидел скатываться по кольцам кругов Ада, горка ужасов для него всегда оканчивалась котлом с булькающей и дымящейся виной. Чимин за неделю нашел силы признать, что поторопился. Он верил фактам, но не верил себе. Вдруг вера напускная и создана мозгом в качестве защиты от страшного, куда более болезненного чувства. Предательство не простить, зато понять возможно с годами. А как простить себя, если ложно обвинил Юнги и нанёс ему сокрушительный удар промеж рёбер? Чимин мечтал ошибаться и больше всего боялся, что ошибся. Вот почему нельзя было торопиться: выждал бы, выследил, уловил бы разговор с Намджуном. На эмоциях письмо казалось стопроцентным доказательством. Если он неоправданно обидел одуванчика, то раздаст себя по частям, чтобы продлить Юнги в будущем жизнь и хотя бы так вину загладить. — С Намджуном он встречался несколько раз, как минимум разговаривал с ним в переулке. Сокджин видел их машины рядом. Письмо, отчёт… Не знаю! — Чимин шлёпнул ладонью по столу, и та покраснела, боль от удара выстрелила через руку в плечо. Он вцепился в него и завыл вполголоса. Долго с зашкаливающей тревожностью и стрессом Чимин не протянет, однако ситуация с Юнги не решена, так что врачи и больницы откладывались в долгий ящик. — Что насчёт шестёрок Намджуна? — Например? Ты о том случае, когда один из них домогался… — запнулся на этом слове и не завершил предложения. — Да. Ты выяснил, зачем они приходили? Тэхён недавно упоминал этот случай, и он реально странный. Намджун подослал людей, которые намеренно повели себя неадекватно? Или с ним нормальные не работают? Мне кажется, нарушать указ поехавшего головой начальника — полное безумие. Предположим, они не до такой степени сумасшедшие, тогда зачем? Зачем приходить, якобы, ради сотрудничества, лезть к Юнги, который, к слову, уже на тот момент на Намджуна работал, и домогаться его? — Намджун и сам ко мне заявлялся. Разве это не типичная попытка вывести из себя? Он же понимал, что сотрудничества не выйдет. Ни с ним, ни с его уеба… — Так почему они полезли к Юнги? Он не умеет играть или притворяться. Юнги чувственный слишком. Тут несколько вариантов: он либо не ожидал такого, либо в тот момент не работал на Намджуна, либо не был предателем. Зачем в твоём кабинете цирк устраивать на твоих глазах? — Это моя вина, я отошел, а он воспользовался моментом и полез к Юнги. — Ты что сделал? Башкой тронулся? Почему ты раньше не говорил об этом? Чимин, я тебя убью, — от выкрика быстро перешёл на шёпот. Угрозу Чимин всё равно расслышал прекрасно. Глаза Чонгука, от усталости смыкающиеся и опухшие слегка, раскрылись широко, и он, до этого вальяжно покачивающий ногой под столом, судя по трясущемуся колену, внезапно подскочил со скрипом и, видимо, собирался ударить по деревянной поверхности руками, но остановился. Чонгук плавно упёрся пальцами в стол и опустил подпрыгнувшие вместе с ним брови. — Ты чего? Озарение пришло? — Чимину это нисколько не нравилось. Он обдумывал свои слова и не находил затерявшейся среди них гениальной мысли, которая бы открыла ему правду на случившееся. Чонгук же был то ли рад, то ли зол и испуган: он неестественно поднял уголки рта и сразу закусил губу. По лицу читалось только осознание — не ясно, какую эмоцию оно несло и несло ли что-то, кроме очередной пустоты. — Пойдём, кофе не помешает для разгрузки ума, — к выходу пошёл стремительно, не оборачивался. Тактика сработала, потому что кричать на весь этаж Чимин не осмелился и побежал вслед за ним. Какого рода озарение посетило Чонгука? Неужели наступил час расплаты и Чимина вскоре накажет жизнь? За дверью кабинета Чонгук остановился. Он схватил за плечи, и без того ноющие от боли, и встряхнул Чимина, будто неглаженую рубашку или коврик для ног. Несмотря на грубость, встряска помогла прийти в себя роняющего на ходу крупицы сознания Чимина. Он погружался в себя, достаточно было сделать в разговоре паузу дольше пяти секунд — здесь же нагнетающее молчание и недосказанность ввели его почти в транс. Чимин строил маршрут до ближайшей свалки, чтобы скинуть туда отжившее сердце. Предсмертно он желал не найти среди груды мусора и кусков металлолома мягкое и бледное сердце Юнги. Чимин давно хотел с ним поговорить, встретиться в кафе или в парке и без ругани и слёз обсудить расставание; он не выяснил точные мотивы, не убедился до конца, что Юнги в порядке, и любил ужасно, поэтому тосковал, как волк по луне. Встречи не случилось, как ни странно, из-за Чонгука. Он убедил дать Юнги остыть и самому протрезветь, обдумать доказательства хорошенько, и затем уже осмысленно идти разговаривать. — Ты что творишь? — Не я, а ты! Неделю пыхтел, до посинения думал. Ты реально не предположил настолько элементарную вещь? Придурок, — продолжал шептать, отчего угрозы вырывались из его рта с пугающим свистом. — Хочешь знать, для чего незнакомцам устраивать переполох в кабинете конкурента? Не для того, чтобы позлить его. Для того, чтобы отвлечь. Ты им и подыграл ещё: вышел из кабинета. Лучше подарка и не придумаешь. Юнги неудачно под руку попался, он неплохая мишень. И всё встаёт на места. — Ты думаешь, они что-то сделали, пока меня не было? — Зови охрану. Они достаточно квалифицированы, чтобы искать прослушку? Там должно быть специальное оборудование, вручную будет долго. К тому же мы не знаем, какой именно вид прослушки установлен. Мало ли камера. В полудрёме Чимин позвал охрану и невнятно, теряясь, говорил им про слежку, полицию, скандал. Он не слышал себя, звуки превратились в бульканье, Чонгук крутился возле него и причитал, переводил нескладный текст серьёзным мужчинам в форме. Тайна письма прояснилась: Намджун не услышал о презентации от Юнги, не состоялось между ними ни звонка, ни встречи, Чимин сам через жучок выдал всю информацию. И когда Юнги он обманывал, чтобы выяснить правду, Намджун знал наперёд, чем всё закончится. Он писал письмо, дабы сломать конкурента, разрушить важнейшую часть его жизни, а вместе с ней и его самого. Чимин поторопился и добровольно запрыгнул обеими ногами в капкан, вынимать окровавленные металлические зубцы поздно, потому что он не только сам прыгнул, но и вполне осознанно толкнул туда Юнги. Заявление на увольнение, подписанное одуванчиком, — вина Чимина и его же смертный приговор. Со дня признания вины до его исполнения остаются считанные дни.