Love crime

Заправка, когда твой коллега — Хосок, не такое уж и отстойное место. Здесь пахло бензином с улицы, надушенными людьми, и феромоны альфы возле Юнги кружились, но это ядовитое комбо не портило впечатления. Небо через стеклянную стену просвечивало, и в пасмурный день было светло; к дорожному шуму и непрекращающемуся потоку людей в час пик привыкнуть несложно. У кассы появился второй стул, его Хосок вынес из кладовой комнаты (оказывается, такая существовала и на заправке), жёсткое сидение накрыл пёстрой, как халат с рынка, плоской подушкой. Тучка пыли подпрыгнула вверх от удара по ней — пару лет бесхозно лежала точно. Офис остался в прошлом, хорошие воспоминания о нём растаяли в охристой от песка воде, в мутном отражении солнце терялось, не то что они. Юнги твёрдо шагнул на первую ступень дороги к Олимпу: движение вверх и перерывы на кофе приведут неизбежно к той беззаботной жизни, которая раньше была реальностью. Да, он откатился в эмоциональном развитии и экзистенциальной философии на годы назад, но это не выбивало колени и не рубило стопы. И если бы он лишился ног, то ради Тэхёна и назло обидам пополз, вгрызаясь в асфальт зубами, словно они из вольфрама. Юнги улыбался посетителям, смотрел в перерывах раздражающую дораму и разносил в пух и прах убитую сценаристом логику; делился с Хосоком подогретой шарлоткой, пока в голове битой избивал всплывший момент с Чимином, когда они вдвоём в кабинете ели яблочный пирог и миловались до того приторно, что сердце Юнги вновь закололо. Отделаться от разбежавшихся по извилинам червяков, вечно пожирающих там, где хранилась частичка Чимина, не получалось. Юнги и без того вывернул наизнанку грудь, чтобы болело чуточку меньше, а они беспощадно множились и множились. Как бы ни бежала жизнь, сколько бы удивительных и неповторимых вещей с ним ни случалось, он везде, будто вирус в программе, видел оттенки любви, вспоротой и прибитой ножами к земле. В незнакомце мерещились черты Чимина: горбинка на носу была явно искусно скопирована; свинина с рисом на полке, которую по сроку годности он распределял, напомнила заботу о беспечном хёне. Как его спина и плечи? Стресс от случившегося, наверное, подкосил. Юнги старался не думать о толике своей вины в ухудшающемся здоровье Чимина. В конце концов, хён разрушил их отношения недоверием. — Телефон звонит, чего не берешь? — Хосок поднял нос из глубокой тарелки с рисом и овощами, разогретыми в микроволновке, и облизнул концы металлических палочек. На верхней тонкой губе у него была капля кунжутного масла, которую он не спешил убирать даже после замечания. Зачем, если не доел ещё. Свинюшка. — Пусть звонит, я не хочу отвечать, — Юнги поднял телефон со стола, прилично заляпанного чем-то липким и замотанного скотчем, дабы край не отскакивал и держался. Ему звонил Чимин, третий раз за день. Десятый — за последние пару дней. И это если не считать полсотни сообщений, которые Юнги хитро читал в уведомлениях, но по факту ни разу не открыл переписку. Он выбрал молчание, потому что послушался советов Тэхёна, требующего не поддаваться на жалкие попытки извиниться или оправдаться. Юнги закатали в дымящийся горячий асфальт и разровняли на грузовиках, набитых тоннами грузов, чтобы окончательно с землей смешать. Органы от давления разлетелись по телу, сердцу досталось сильнее всего: оно застряло в осколках ступни. Разве это можно вылечить одним разговором? В Юнги кричали не только обида и боль, но и гордость. Он взрослый и самодостаточный парень, который пережил достаточно, чтобы совершать ошибки или мстить самому любимому на свете хёну. Номер Чимина не полетел в черный список, потому что Юнги неглупый. Он отношением к происходящему открыто показывал, что шанс-то даёт, только звонков и сообщений недостаточно, да и слишком быстро идти на поводу слёзных мольб. Если хёну жизненно важно извиниться, он отыщет способ куда поэтичнее. Чимина, конечно, жалко. Руки у Юнги тряслись на беззвучный ставить или отклонять звонки, красные уведомления впивались в глаза и скребли по зрачку, однако достоинство растерять полностью нельзя, нельзя примчаться и упасть в ноги в слезах, умоляя Чимина расцеловать и обнять, ведь, как бы ни старался, не выходило жить без него. Юнги убеждал себя постоянно, но в жизни без Чимина физически всегда присутствовало его отражение в словах, поступках, мыслях. Никуда от хёна не сбежать и не спрятаться, оттого боль не исцелить и не искоренить. Первый звонок Юнги прочувствовал на сто двадцать процентов, он едва не продавил матрас в пол беспрерывным плачем. Зрелище жалкое: Юнги рыдал, размазывал сопли по чистой простыни, пока на всю комнату играла танцевальная песенка. Сюр нереальный. Чимин звонил полчаса без перерыва, Юнги дрожащими от истерики руками прижимал подушку к груди, мял ее, как мог, и смотрел на знакомый номер. Понял наконец, что ошибался, что предал и общипал догола, будто кот попугая. Три часа после звонка болела голова, таблетки не спасали, пришлось укладываться спать в восемь вечера. — Юнги, не куксись, очнись. Обеденный перерыв закончится через десять минут, а ты в облаках витаешь. Думать много и бурно, конечно, хорошо… отлично, но ты землю так покинешь. Я, кстати, догадывался, что ты ангел, — Хосок дважды перед глазами щелкнул пальцами и подвинул разорванную упаковку печенья. Тэхён любил такое очень. Юнги по утрам на работу покупал и кормил друзей-бедолаг, погрязших в отчётах. — Я тут, спокойно. Задумался на минуту, а ты уже панику развёл. Телефон замолк. Надолго ли? Оставалось гадать, но осадок горький лип к стенкам горла. Месть удовольствие должна приносить, гложить уязвленное эго, глушить обиду, а Юнги пытал себя и проверял на стойкость. Правильно ли он поступал? Он мечтал избавиться от боли, ощутить приливы нежности вновь и выплюнуть сгусток слизи из лёгких, а не наблюдать в стороне за страданиями Чимина и осознавать, что приносишь их. Хёна обнять хотелось, поцеловать, залезть к нему в сердце снова и укутаться в нём на веки вечные. — Латте будешь? Карамельный сироп вчера привезли, он свежий. Вкусно будет, честно говорю, — Хосок поднёс стакан с белыми кудрявыми струями пара к губам Юнги. Ничего необычного, он с самого начала жутко тактильный и общительный. С ним пару часов проводишь навеселе, а потом устаёшь от непрерывных разговоров. Хосок мог стать оратором, потому что и в одиночку болтал прекрасно: юмористические и философские монологи сопровождали Юнги к вечеру, когда он выдыхался и мышцы лица болели. Хосок часто лез обниматься, клал ладонь на плечи, трепал по волосам и портил вымученную утром прическу. Иногда он забывал о личном пространстве настолько, что говорил прямо на ухо или соприкасался щеками. Юнги зажимался и отодвигался от навязчивых прикосновений, однако не ругался, поскольку различал домогательства и неконтролируемую липучесть доброго человека. Сказал бы ему Юнги, что неприятно, то Хосок бы прекратил сразу и расстроился, что ужасно, поэтому Юнги терпел. — У меня денег нет распивать круглосуточно кофе. Он пять тысяч вон стоит, ещё и сироп карамельный дополнительно. Ты нерационально тратишь ресурсы заправки на сотрудника вроде меня. Задумайся, — аккуратно ладонью отодвинул пластиковый стаканчик и усмехнулся. — Я от такого количества сахара слипнусь и расплавлюсь в карамель где-нибудь на дороге у заправочной колонки. Ты хочешь моей смерти от диабета? — Ты пил сладкий кофе каждый день на протяжении полутора месяцев. Не рассказывай сказки, — опять поднёс стаканчик к губам и почти прижал к ним бумажный край. Пахло изумительно, но Юнги упорно не поддавался на провокацию. — И это за мой счёт. — Айщ, ладно, — отпил с рук Хосока и, дабы больше не смущаться, сам взял свой латте. Мягкая молочная пенка тихо лопалась, Юнги в пару глотков выпил её и с наслаждением облизывал сладкие губы. Кофе на работе он пил нечасто, как получится, а на заправке Хосок его баловал. — У нас почти свидание. Убрать бы шум трассы — и обстановка существенно меняется. — Свидание среди кучи грязи и полок с чипсами? — Я и ты есть, кофе есть. Чего ещё желать? — Хочу массажёр для ног. — А я для чего? — вытянул губы, и те причудливо сложились в сердечко. У Хосока вообще лицо неординарное: мимика забавная прибавляла любому рассказу артистичности и напряжения, пластичные руки изображали порой необычные фигуры в воздухе. Он Юнги искренне нравился, особенно в момент затяжной печали обострялась тоска по простому и заразному смеху. Флирт Юнги не пропускал мимо ушей, он воспринимал его как неотъемлемую часть характера Хосока, который двадцать четыре на семь шутил и делал комплименты. Тэхён тоже обладал непослушными руками, норовившими Юнги, как плюшевую игрушку, затискать и с ног до головы облапать. Если лучший друг поцеловал его в губы, то что такого в неуёмном коллеге на заправке, безобидном и безмерно добром? Кто знает, как на Хосоке отпечаталась смерть папы; он выражал чувства всеми доступными способами, Юнги позволял ему вертеться вокруг и лепетать о рэпе, о Мёнсу и о сортах яблок. Ради человека, который помог ему двигаться дальше, можно ненадолго запереть в вопящем сознании эгоизм и гордость, распахнуть руки и по-человечески обнять в ответ. — Кстати, ты мне нравишься, — Хосок отставил свой кофе и остановил взгляд на Юнги. Карие глаза долго не меняли положение, непривычно удерживались в одной точке зрачки, что выбивалось из списка привычек или особенностей Хосока. Он будто показывал серьёзность слов, либо затягивал и недоговаривал шутку. — Ты мне тоже. Спасибо, что вытягиваешь из задницы своим настроем. Есть с кого брать пример и не унывать. Хотя, признаюсь, я такой себе ученик, — во рту пересохло то ли от печенья, съеденного всухомятку, то ли от пристального взгляда. Латте давно плавал в желудке, смятый пластик валялся на верхушке мусорной горы в ведре, и Юнги не знал, куда потянуться, чтобы разбавить трескающую в воздухе неловкость. Неосознанно он выхватил из упаковки печенье и надкусил. Жевать толком не жевал, поскольку наелся, но деятельность изображал мастерски. Юнги не лгал, пусть и занервничал от сказанного. Хосок стал ему близок, заменил пропавшего из жизни Чонгука. Юнги скучал и по нему, и по Чимину. Ну вот опять он думал не о том. Но грёзы — не мухи в бассейне: их так просто не выкинешь. Где-то в параллельной вселенной Юнги проснулся сейчас на кровати, а рядом с ним лежал Чимин, с красными полосами на шее от сна, чуть опухший и донельзя ленивый, но зато они были вместе, позади и впереди никаких страшных обид и ссор, лишь совместное чудесное будущее. — Нет, ты меня неправильно понял, — уголок рта у Хосока поднялся вверх, и он нервно усмехнулся. Ногой тряс и стучал по полу пяткой. На секунду в голове проскользнула мысль, что он в любви признаётся. Глупость какая. Юнги — покалеченный жизнью ребёнок, усохший одуванчик, раздавленный колесом трактора. Ему бы наладить сон, отдать долг до конца и разобраться с Чимином. Новые отношения никак не выписывались в порушенные планы, на глазах со свистом летящие с крыши. — Ты мне нравишься как парень, Юнги. И уже очень давно.