Love crime

Дайте мне белые крылья, Я утопаю в омуте. Через тернии, провода В небо, только б не мучиться.

Порнофильмы - Я так соскучился

Кипяток бурлил в электрическом чайнике, пар кучерявым облаком врезался в висящий над ним шкафчик и, как белые потоки водопада, стекал на потолок. Юнги заносил над чайником пальцы и одёргивал их, поскольку боялся обжечься. Он выжигал в себе корни алкоголизма, расползающиеся по телу, тем, что вместо вечернего бокала вина или стакана пива после работы выбирал чай с тремя ложками сахара. Привычка выработалась быстро: видов чая много, сочетать их можно с разными ингредиентами. Экспертом Юнги не был, но уже нашел вкус по душе и почти не обжигал чувствительный язык. Мышцы ног ныли от усталости, стул на заправке спасал в обеденное время и пару часов после девяти, а когда люди ехали с работы или на неё, то стоять приходилось часами. Только вечером Юнги простоял без отдыха часа три; стопы в обуви давно опухли от тяжести, которая непривычно долго давила на них. Новая работа прекрасно продемонстрировала, как атрофировались мышцы в офисе и как легко размякало тело от малейшей поблажки. Юнги не был физически слабым, он не освоился, на что требовалось время: пару недель, не меньше. До этого спасали прогулки с Чимином и секс, который неплохо тренировал, но разбитое сердце, озлобленное и обиженное, приковало его к кровати и не выпускало дальше давящих стенок черепа. Если бы не пинок Тэхёна и желание встретиться с Чимином не поломанной куклой с шарнирами навыворот, а человеком, то Юнги бы жил в пределах кровати и радость ограничивалась бы покупкой новой простыни или подушки. Изначально должность на заправке приносила небольшой и стабильный доход, который частично шёл в копилку (долг никуда не делся, сумма оставалась приличная) и на естественные нужды, но, конечно же, не обошлось без проблем. В офисе был Намджун, в безработный период был Чимин, теперь ко всему прочему прибавился Хосок, сегодня признавшийся в любви. Юнги не знал, что и думать. Ему нравился хён, умеющий видеть позитив во всем, но отношения? У Хосока улыбка милая, он классно шутит… и ямочки эти, словно маленькие вогнутые звезды... Черт. Хосок очаровательный, однако Юнги никогда не представлял себя с ним;все объятия, прикосновения до признания вписывались последним кусочком пазла в характер хёна. Хосок энергичный, он через активную жестикуляцию самовыражался. Разве нет? — Блять, почему это всегда происходит со мной? — захлюпал чаем и задержал его во рту, пока смотрел в окно. На улице погасало солнце: ветки деревьев обтекала тень, дома напротив блекли, в небе терялись крыши. Когда Тэхён не заклеил пластырем кровоточащую рану, Юнги путал раннее утро и вечер, рыдал, не прекращая, и голова кружилась, будто поток слёз сопровождался адской поездкой на карусели. Сейчас он тоже плакал. Реже. Невозможно рыдать до старости — ресурсы иссякнут. Иногда лицо Чимина возникало перед глазами, счастливое и беззаботное, либо сонное. Наверное, его ослепительная красота доводила до слёз чувствительные глаза. Юнги предпочитал так думать. Он обижался, ненавидел, злился, но психика настойчиво окунала его в счастливые воспоминания, словно в сердцевину океана. Скорее всего, организм утомился страдать и умолял о передышке. Юнги с удовольствием бы забыл, простил и пошёл дальше. Первое и второе давалось пока с трудом. Он поставил на стол чашку и взглянул на уведомление в телефоне: пять звонков, тридцать непрочитанных сообщений от Чимина, и одно от Тэхёна. Читать извинения не хотелось, они даже не несли прежнего эмоционального напряжения и напоминали обычный спам; Тэхён написал, что задержался на работе и заехать на вечернюю душевную беседу не сможет. Обидно. Новостей накопилась куча, и Юнги нуждался в совете. Месть свернула с намеченного пути: обещанное наслаждение оказывалось иллюзией, и яснее вдали виднелась под ноги заложенная мина. Хосок — потенциальный лучший друг и бесплатный психолог с замашками альтруиста — признался в любви и отравой залил почву их неромантических отношений. Он был бы замечательным парнем, поддерживал бы в трудную минуту и всё такое… Но, во-первых, чёрную дыру в Юнги до сих пор заполнял её полноправный создатель по имени Пак Чимин, которому по заднице надавать мало; а во-вторых, начинать отношения, когда старые ползли сзади хвостом уродливым, — опрометчиво. В дверь раздался звонок. Юнги недоверчиво встал с дивана и расправил прилипшие к бёдрам шорты. Тэхён решил сделать сюрприз? Обычно он приходил бесцеремонно с пакетами и тортиком, чтобы порадовать. Босиком дошлёпал до прихожей и встряхнул на себе футболку, чтобы не выглядеть, как раздавленный пельмень. Опрятный вид вызывал меньше вопросов и беспокойств, поэтому он волосы пальцами расчесал наспех и растёр руки, дабы взбодриться. — Тэхён? Ты же знаешь, что можешь заходить сам, у тебя ключи есть, — один раз повернул замок влево и почему-то замедлил. Разве Тэхён не сказал ему, что не придет? Зачем хёну обманывать или делать странные сюрпризы? На вопрос никто не откликнулся, что вызывало немало сомнений. Тэхён бы воскликнул пресловутое «кроха» и затарабанил кулаком по двери, раз уж забыл ключи. У Юнги мгновенно вспотели ладони, тело чувствовало что-то неладное. Указательным пальцем он осторожно отодвинул защелку глазка, оставляя влажный отпечаток на тонком металле. Ступни заледенели, в затылок повеяло холодом, и ноги прилипли к полу. За дверью стоял Чимин. Хён был не похож на себя: у него в фиолетовых ямках под глазами уместилось бы по маленькой панде, лицо ужасно похудело, скулы напоминали пластилин, натянутый пластом на череп; кожа приобрела болезненно-зелёный оттенок, будто из него выпили литра два крови. Он держал нос опущенным, его кончик заострился от худобы, губы окрасились в серый. Идеальный кандидат на роль ходячего мертвеца. Страшнее всего, конечно, было увидеть глаза, пусть и на секунду, прежде чем Юнги отпрыгнул. Они совсем не блестели. У обычных людей белок гладкий и сияющий, а у Чимина матовый, как кожура пожухшего яблока; ресницы острые нижнему веку прибавляли тяжести. Хён мялся у двери и рассматривал вытянутые носы ботинок. Что с ним сотворило расставание? Юнги уколола смертельная вина за гадкую месть и обиды. У него сбилось дыхание. — Юнги? Открой мне, пожалуйста. Всего один разговор — и я уйду, обещаю. Казалось, от беспрерывного плача колодец слёз в груди иссох, его дно поросло плесенью и живучей болотной травой, только на самом деле внизу дожидалась своего череда бомба замедленного действия, которую Юнги заложил, впервые не ответив Чимину. Лёгкие будто прижало к задним ребрам надувшимся шаром солёной воды, и вот-вот он напорется на острую кость — и разорвёт слезами изнутри. Юнги зажал рот ладонью, не давал эмоциям, внезапно нашедшим выход наружу, сбежать без разрешения из выстроенной им тюрьмы. Ни жалость, ни злость — ничего нельзя выпускать, пока месть не подойдёт к логическому концу. Юнги пережил тяжелейшее сражение, а это — финальный бой с самим собой. Он должен выстоять не только ради себя, но и ради самого Чимина: голоса не подавать, душу, ставшую облаком и по стенкам горла к глотке подбирающуюся, за дверь не выпустить. Предательство Чимина можно прощать и штукатуркой по сердцу замазывать, но этот способ жесток: он лишал их обоих возможности общаться в дальнейшем. Как смотреть хёну в глаза, если он предпочёл правду Намджуна, не выслушал, не дал выплакаться нормально напоследок? Юнги молчал больше не для того, чтобы ранить Чимина и тем самым приблизить его страдания на одну сотую к своим, а для того, чтобы оценить перспективы их отношений. Если Чимин не будет добиваться разговора, прощения, то, значит, Юнги не сильно-то был ему и нужен, а содеянное — простая человеческая ошибка, не заслуживающая долгих мучений. Тут была доля правды: люди ошибаются, ошибаются страшно, не кидать же каждого оступившегося в мясорубку грешников. Но правда не истина, и Юнги полностью утешить мог лишь Чимин. По двери ударило что-то тяжелое и мягкое. Голос хёна стал громче: — Мне так жаль, Юнги. Я знаю, что меня нельзя простить. Я бы себя не простил, малыш. Юнги боялся не услышать слов, но при этом не хотел выдавать себя. Он босиком, липнувшими к плитке пальцами, подошёл вплотную к двери и прислонился к ней ухом. Вздох Чимина осел на него неподъёмным грузом, и Юнги сполз поясницей к холодному полу. Его затрясло. Ощущение, словно кто-то раз в десять сильнее со всей дури дёргал за плечи, пытаясь привести в сознание. Может, он попал в аварию и давно лежит в коме? Его чувства — визуализация агонии в голове. Юнги осел и откинул назад голову. Рукой сдерживать демона было невыносимо, слёзы давно затекли под ладонь, нос хлюпал прилично, и кожу щипало от влаги. Он задыхался от вдохов, каждый давался с усилием. Всё это время дыры в груди было две? Юнги выдергивал и выдергивал из чёрной космический мусор и мёртвые звёзды, а она не отдавала, сильнее затягивала всё подряд, и Чимин — проводник в глубь горизонта событий, облачившийся в белое, не давал пройти сквозь себя: не потому, что преграждал путь, а потому, что наравне с болью Юнги на другой стороне удерживал свою, засадил поглубже и не давал вырываться. Так и получилось, что чёрная дыра смотрела в белую. — Но выслушай меня! — раздался хлопок по стене и скрип. Наверное, Чимин тоже сполз на пол. Они так и сидели по две стороны двери: Юнги, изуродованный болью, кусающий влажное от слюны колено до синяков, и Чимин, судя по голосу, готовый заплакать вместе с ним. — Я не оправдываться пришел, к черту меня, Юнги, ты просто должен… Открой дверь… Я не хочу, чтобы ты думал, будто… Блять, Юнги, я умоляю. Колено и руки не спасали. Юнги всхлипнул, и затем плач превратился в протяжный и отчаянный вой. Он не скрывал своего присутствия, не прятал слёзы, просто рыдал, пока по ту сторону к его спине прижималась спина Чимина, его любимого и заботливого хёна, совершившего ужаснейшую ошибку. Невероятная глупость: их разделяли жалкие сантиметры, однако Юнги не мог ни успокоиться, ни прикоснуться и вытереть сопли о родное плечо, по которому истосковался. — Я понимаю, чего ты добиваешься. Я разобьюсь насмерть об эту дверь, но пробьюсь к тебе. Не сегодня так завтра. Не завтра так послезавтра. Я не уйду, пока ты в лицо мне об этом не скажешь, Юнги. Мы оба знаем, что должны поговорить. Мое лицо до сих пор целое, разрешаю это исправить, — он тихо усмехнулся. — Если тебе от этого будет легче, то выйди и выскажи всё, что думаешь. Юнги ломался, пальцами зацепился за ручку двери и тянул её до упора вниз. Открыл бы, отдал душу дьяволу, чтобы открыть, но не мог. Гордость выплакал давно, выплюнул криком и размазал ступнёй по полу; он дрожал, задыхался и не щелкал замком, потому что Чимин на словах извинялся, обещал не сдаваться и смиренно выжидал, когда к нему выйдут. Если не сдаться в ближайшую неделю, то Юнги выслушает и обнимет, сцелует слёзы и обязательно простит. Что будет с их отношениями —неизвестно. Зато одинокую лодку ненависти, переплывающую с одного берега на другой, снесёт волной. — Я люблю тебя, и что бы ты ни чувствовал ко мне сейчас, я не сдамся. Не плачь, пожалуйста, одуванчик. Я побуду тут с тобой до утра. Надеюсь, соседи не выгонят. — Не выгонят, хён.