Love crime

Редкий выходной выдался в будний день. Юнги отсыпался за все бессонные ночи, которые он провёл с головными болями, рыдая взахлёб. Тэхён взял отгул и обещал приехать лишь во второй половине дня, так что свидание с кроватью затянулось. Большая подушка не успевала нагреваться из-за открытого окна, и Юнги перекатывался с одной стороны на другую, чтобы сохранять приятную прохладу. Проснулся он в час или два, потянулся к телефону и с затаившимся вместе с голодом волнением в желудке пролистывал сорок семь непрочитанных сообщений от Чимина. Общение вышло на новый уровень, ведь Юнги открыто читал километры текста, содержащие всё: любовные признания, раскаяния, извинения. В какой-то момент Чимин перестал повторяться и начал рассказывать о том, как проводит рабочий день в одиночестве и как мечтает посидеть в тишине под дверью, потому что «за ней одуванчик, а с ним и плакать легче». Месть превращала Юнги во врача, который выслушивал пациента и страдал от безграничного сочувствия. Неужели Тэхён догадывался об этой стороне молчания и нарочно подтолкнул к такому шагу? Пусть Юнги болезненно воспринимал сантиметры жёсткой двери, которая будто скребла по позвонкам тяжестью и толщиной, жалел себя и неосознанно наслаждался по-садистки пустотой в груди, слушал плач Чимина, который изо всех сил тот проглатывал и скрывал — доверие всё равно по неведомой причине строилось из рассеянной в воздухе боли. Юнги поборол суицидальные мысли, откатил отчаяние на несколько стадий назад, но вынести чужую боль, будучи её причиной, — как вынести из обугленных развалин уже мёртвое тело любимого. Это же чувствовал Чимин, когда за дверью раздавался вой и глухие удары ладонями по полу и стене? Они ранили друг друга смертельно. Кто первый заготовил оружие и кто первее ударил? Суть от перемены слагаемых не менялась: без ошибки одного не было бы ошибки другого. Их растащила по разным сторонам разверзшаяся земля; ее нереально перепрыгнуть, через неё не проложить мост, но Юнги не сдавался: решение было близко. В конце концов, Чимин всегда мог распахнуть свои запрятанные ангельские крылья и перебраться за считанные секунды на противоположную сторону; Юнги достаточно было расставить в сторону руки и впустить его в сердце снова. С Хосоком же сложнее: он харизматичный и добрый, советами поддерживал, но рёбра не давали для него их шире раздвинуть. Скрипели ужасно, Юнги ненавидел себя. Если бы здравомыслие не подавляли эмоции, любовь зарождалась бы в трезвом сознании, то он обязательно выбрал бы другой путь. Может, вообще бы влюбился в лучшего друга и забрал с собой подальше от глупых и приносящих проблемы альф. Чимин с Чонгуком бы локти кусали —и недопонимания в одночасье исчезли бы. Тэхён бы не ходил, пряча переживания и расстройства, не избегал бы разговоров о себе, а Юнги бы никогда не знал, что такое жизнь без живой души. — Кроха, я с едой и лекарствами, — вошёл, как обычно, без стука. Тэхён громко топал в коридоре и шуршал пакетами так, что Юнги преодолел кроватное притяжение и слез на пол босиком. Спать давно не хотелось, зато живот урчал битый час. Поэмы Чимина в переписке таинственным образом украли много времени, и голод стыдливо отошёл на задний план. — А печенье ты привез? Мой желудок ноет, говорит, что съест сам себя, если не покормишь. Мне зарплата придёт — и я отдам, ты только чеки сохраняй. Посреди кухни раскорячился Тэхён, вынимавший из пакетов упаковки с фруктами, орехами и всем, что принято называть «нормальной едой». У него причудливо торчала криво заправленная на спине футболка. Сам волновался, если Юнги не приводил себя в порядок, и при этом наспех собирался и выскакивал из дома в одежде, которая под руку попалась, потому что сочетание синих брюк и мятой футболки никак не укладывалось в модельный образ Тэхёна. Он вечно носил брендовые, стильные вещи, следил за чистотой и порядком, даже в квартире Юнги пару раз убирался, поскольку бедный перфекционистский мозг не выдерживал вида пыли и скомканных вещей. Тут же подозрительно спешил, хотя важных дел утром не было. — Тэхён-и? — не откликнулся и не ответил ничего, поэтому Юнги похлопал его по пояснице легонько и наклонился, практически укладываясь на согнутую спину. — Ты чего? Обиделся, что ли? Я за всё извинился, но если нет, то ты скажи. — На тебя-то? На божьего одуванчика-то? — выпрямился и выдернул футболку из штанов. Спина Тэхёна показалась широкой и уютной, достаточно тёплой для объятий — вот Юнги и не удержался, потому что он единственный, кто пережил с ним сложнейший период и кто поддерживал, наплевав на личную жизнь и свои проблемы, пожертвовал покоем и отношениями с Чонгуком ради этого. Что конкретно случилось между ними — неизвестно, но примирение случилось бы гораздо раньше, выбери Тэхён посиделки с Чонгуком, а не с плаксой, у которого на обоих плечах по тонне обид и несбывшихся грёз. — Я бываю вредным, — пытался заглянуть из-за спины в лицо Тэхёна, но тот не давал: переводил взгляд в окно или на пакеты неразобранные и отворачивал голову. Юнги вытянул губы, вздохнул наигранно и положил подбородок на плечо. Мелкие особенности, которые по кирпичику создавали Тэхёна, рассыпались жемчужным ожерельем, подавленность в голосе хёна уничтожила непринуждённую и лёгкую атмосферу в комнате. — Ты ни о чём не хочешь поговорить? Вы же помирились с Чонгуком недавно. Расстались опять? — Нам очень нужно поговорить, кроха, — внешние углы бровей заломились вниз, и Тэхён пнул носком пустой пакет под стол. На кровати в позе лотоса проще вести беседу по душам. Слабый шум машин и отдалённый лай собаки не давали сойти с ума от продолжительного молчания. Юнги разглядывал Тэхёна пристально, никак не начинающего разговор, и подыскивал место рукам. Подушка смиряла желание давить до красноты большим пальцем на ладонь. Юнги не торопился, ведь Тэхён накопил, наверняка, уйму переживаний, нарывающих, как гнойная рана. На кухне он прятал лицо, сейчас предстал перед Юнги таким, каким никогда не показывался. Это то ли кошмар и причина серьёзная для волнений, то ли огромная честь помогать другу, который из задницы вытаскивал постоянно и ставил на ноги, когда сил дышать не было, не то что вставать и идти. Над и под губами у Тэхёна проглядывали плотно перекрытые тональной основой красные полосы от зубов, он словно от нервов грыз сам себя. Пушок на щеках, который он сбривал обычно лезвием, пророс обратно, на нем застревала пудра и рыжеватые румяна. У него тонули в тени лба глаза, в них блестел, как редкая живность в водоёме, страх. Он пророс глубоко внутрь, Юнги почти видел толстые корни, лозой оплетающие рёбра невероятной силы. Тэхён в принципе пережил в прошлом столько всего, что сейчас с гордостью выносил любую подгрызающую ахиллово сухожилие беду. С таким настроем напрасные страдания свелись бы к покалывающей боли в сердце и слабому беспокойству. — Никто, кроме меня, не донес бы до тебя это… в полной степени… верно? — резко разрушил тишину Тэхён. Холодной по краям ладонью накрыл колено Юнги и трижды повторил «я», прежде чем сказать полное предложение. — Я хочу… чтобы ты узнал это от меня, чтобы никто другой не выставил всё превратно. Как бы тут правильнее изъясниться? Иногда выбор человека незначим, его разрывают с двух сторон такие противоречивые обстоятельства и чувства, конечно же, что он… Он просто сдаётся и делает так, чтобы не разорваться окончательно, — Тэхён моргал часто, гладил колено по-особенному бережно. — Я почти простил Чимина, хотя он прилично облажался. Рассказывай всё, я не буду злиться, — подхватил вспотевшую ладонь хёна обеими руками и придвинулся, касаясь её носом. — Мы же друзья. Ты не должен бояться рассказывать мне свои страшные тайны. Я же тебя люблю, хён. Хён, ну ты чего! Неожиданно Тэхён вздёрнул плечи вверх, у него задрожали и поднялись щеки, глаза превратились в три длинные складки с полосой намокающих ресниц. Нос и нижние веки его покраснели, ярко выделяясь на фоне светло-охристой кожи. Юнги спешно поднялся на коленях и убрал намертво вцепившуюся в лицо руку хёна. Слёзы стекали к подбородку и крупными каплями капали на мятую футболку, которую Тэхён сжимал безжалостно и создавал больше ломаных складок. Было страшно, потому что никогда не случалось подобного, и Юнги не знал, чем помочь, как нужно поддерживать и успокаивать. Ему сопли столько раз вытирали, а он в полной растерянности собирал с лица слезы и пальцами заводил чёлку назад, чтобы волосы не липли к влажному лицу Тэхёна. Он так страдал, а Юнги не замечал — вёл себя эгоистично, требовал любви и внимания, когда перед ним откровенно гасла ярчайшая звезда? — Прости меня, кроха… прости, я не знал, что так сложится, — между словами вдыхал хрипло и будто смеялся беззвучно от горя и нехватки кислорода. — Я проклинаю себя за это. — За что, чёрт возьми, ты извиняешься? Хён, перестань, ты сделал для меня больше, чем кто бы то ни было. Юнги будто подхватил страшную болезнь: он прочувствовал дрожью проходящуюся по телу Тэхёна боль и перенял её. Юнги — бессильный наблюдатель, как бы ни рвалась душа объять хёна, захватить в мягкую пелену, приласкать и утешить, у самого от неё жалкие ошмётки остались. Плач до того привычен стал, что красиво вписывался в напряженную обстановку, полную ужаса и вины. Только Юнги должен извиняться за длинный и вертлявый язык, за агрессию и плеяды несовместимых эмоций, вступающих в постоянные конфликты и войны внутри него. Тэхён заменил ему родителей, Чимина, показал, как жить и преодолевать боль. Ближе него нет никого не свете. Он крылья Юнги, мощные и лёгкие. — Это я, всё это время был я. Я не знал ни тебя, ни Чонгука. Я просто боялся родителей и доверился Намджуну. Предательство. Сколько Юнги осмыслял это слово, его настоящий смысл. Сколько принесло оно рваных ран, сколько наживую резало и выворачивало. До сих пор не разгадал его тайну. — Ты о чём, хён? — бесчеловечное спокойствие пугало Юнги. Чимин так же скинул в глубь рёбер и закопал язвами покрывающееся сердце, пока инфекция не распространилась повсюду? Судьба не научилась шутить ко второму выступлению: как бы иронично не звучало её предсказание, смех становился кровавым кашлем, и Юнги в зале сидел один и никогда не хлопал. Сменил десятка три салфеток, сплёвывал мокроту со сгустками крови и кидал на сцену. Все, кого он нежно называл «любимым хёном» подрывали доверие, да и не только его; скидывали Юнги на бескрайнее поле, заминированное через каждый сантиметр, а он и рад пробежаться и по частям разлететься. Как говорится, не впервой. — Прости, кроха, прости меня. Я не думал, что всё зайдёт так далеко. Всё закончилось на том дрянном отчёте, когда Чонгук меня вычислил. Я больше не виделся с братом, заблокировал везде, я клянусь. — Намджун — твой брат? И ты не сказал мне? Не сказал, когда Чимин меня, как ненужную вещицу, выпнул из офиса? Ты просто молчал? Знал, что я не виноват и даже не попытался ничего изменить? Тебя ещё и Чонгук поддерживал. Как ты мог? — Юнги закричал и кинул подушку Тэхёну в лицо. Он испытывал такое отчаяние и злость, что готов был полезть в драку. Юнги и представить не мог, насколько вжился в систему, построенную на обмане и предательствах. Он мечтал о лучшем друге, о трепетной любви и простом счастье. У него всё отняли. Чимин наплевал, Тэхён обвёл вокруг пальца. Тэхён. Человек, которому Юнги всё бы доверил. — Всё было не так. Я пытался… — Ты пытался? Моя жизнь из-за тебя разрушилась. Что ты пытался? Я же люблю тебя, боже, я с ума сойду от этой боли! Придурок… — остановился в центре комнаты и начал царапать ногтями локти. Параллельные красные полосы отрезвляли немного. Тэхён, согнувшись, спиной к нему сидел на кровати. Плечи дергались от плача. — Я не рассказал Чимину, потому что сам не знал о прослушке. Мне пришлось доказывать Чонгуку, что тебя подставил не я, что я никогда бы не поступил так с тобой, — слез на пол и медленно подошёл. Тон лица его похолодел; по глазам было видно, что он не лгал. Тэхён для Юнги всё делал. Зачем повторять ошибку Чимина и затыкать его раскаяние обвинениями? Ударив по плечу кулаком, Юнги уткнулся Тэхёну в грудь, будто мог спрятать в ней голову и убежать от проблем, будто приложился лбом и носом не к коже, а к пушистым облакам и плавно утопал в тепле. Он хотел оттолкнуть его и прижать так близко, чтобы запомнить светлую сторону их отношений. — Помнишь, что я говорил о поцелуях? — Хён… — Юнги скучал по поцелуям Чимина, но думал, что с таким отчаянием, будто навсегда прощаясь, будет целовать лучшего друга, если он притянет за подбородок и обнимет до хруста костей. Юнги сжимал пальцами его волосы то ли от ненависти, то ли от страха отпустить. Тэхён приподнялся и поцеловал уже в лоб. Мокрое от слёз лицо теперь казалось совсем незнакомым и одновременно родным. — Ты не готов разговаривать. Я ужасно поторопился и не мог медлить. Рано или поздно это бы вскрылось, я просто хотел опередить злые языки. Тебе проще было бы узнать это от меня, чем услышать от Чимина. Прости, что не сказал сразу. За всё прости. — Оставь меня одного, пожалуйста. Я правда пока не готов.