Love crime

Carry on, my wayward son, There'll be peace when you are done. Lay your weary head to rest, Don't you cry no more Kansas

Что такое сон? Чимин не спал два дня подряд, тешил себя встречами с Юнги и открывал второе дыхание для того, чтобы не задремать прямо под дверью, ставшей обителью. Стена заменяла мягкость дорогих матрасов и шёлковых простыней, не было ничего лучше тишины, окутывающей с ног до головы, когда режущий по сердцу плач Юнги стихал и он скребся о дверь, точно пытался достать сквозь неё до плеча Чимина. Да, раньше мечты были грандиозными: построить особняк, расширить бизнес, в обозримом будущем съехаться с Юнги и сделать ему предложение; теперь Чимин мечтал услышать голос одуванчика, не заплаканный, не ломающийся от истерики, а спокойный и влюбленный немного. Он хотел, чтобы Юнги мельтешил, как раньше, по кабинету и офису, хмурил пушистые бровки и ругал за сидячий образ жизни и трудоголизм. За это отдал бы смысл всей жизни — компанию, продал бы особняк и Майбах, однако ничего из этого не исправит его ошибки и не заберёт боль Юнги. За год работы выдался единственный день, когда Чимин покинул офис раньше положенного (Чонгук через Тэхёна разузнал и передал, когда Юнги домой возвращается). Кресло давно выложилось по форме спины и бёдер, Чимин засиживался до утра (особенно после расставания). Переработки стали антидепрессантом: калечили и успокаивали одновременно. Юнги — тот удивительный тип людей, которые заботу о других ставили выше себя. Без лечебных массажей, поцелуев в плечи и спину, без мурлыканья под ухом и причитаний Чимин уже не был Чимином. Привычки другого человека слились с его душой, разорви их — лоскутки души никогда не собрать в целое полотно. Ждать чуда было бессмысленно. Как ни за что не сдвинуть разошедшуюся в стороны землю, так и ни за что не заслужить прощения. Чимин сделал вещь, которую по единицам боли удостоят лидирующей позиции. Язык со стыда от неба не оторвать, чтобы пойти оправдываться. Он ехал поговорить и облегчить страдания Юнги, утешить, если тот позволит к нему прикоснуться, попрощаться нормально, если потребует уйти. Чимин ненавидел себя, неприятности словно нарочно ждал, как заслуженные и сами собой разумеющиеся. Столько и даже больше. Где-то в подсознании он готовился и к смерти, потому что для человека, разрушившего невиновному жизнь, это справедливое наказание. Но смерть — догорающее письмо, где не написали ни единого важного слова; она не накажет полноценно, не изменит содеянное. А к себе жалости Чимину не надо. Жалким быть страшно. Юнги, к примеру, пребывал в двух состояниях перманентно: его тянулись прижать к груди руки, расцеловать губы или же гордый взгляд сопровождал всюду как памятник стойкости и силе. Омеги натерпелись от общества, Чимин сделал вклад в страдания конкретного, и без того побитого, и без того раненного. «Поверните направо». Навигатор помогал усталому мозгу искать в вечерней мгле путь. Трасса сузилась до двух полос, скорость снизилась вдвое. В многоэтажках горел свет, тёплым пятном расплывающийся по окнам автомобиля. Сложно представить, а чья-то жизнь продолжалась, в то время как Чимин опирался шеей на рельсу и с упоением выискивал вдалеке квадратную и разъярённую морду поезда. Выжгло ли бы нервы с концами, будь машинистом Юнги? Вина потеряла бы всякую необходимость, когда из-под вагона вытаскивали бы изрубленное человеческое мясо. Ничего бы не изменилось: что сейчас, что неделю назад Чимин не ощущал себя человеком — оболочкой, не более. Он с удивлением оценивал выступающие ребра, ямочки за ухом прощупывал, словно незнакомца трогал. Он жил, дышал. Почему сердце и лёгкие давно не поняли, что их носитель потерялся и продолжать работу — гиблое дело? «Прямо ехать три километра». Из эгоистичных побуждений и то не выходило существовать. Чимин, как безумец, в трагедии потерявший остатки разума, был одержим прощением. Он видел в нём конец мучений Юнги и свой, смутный и скромный, но тоже конец. Мчался ко второму солнцу вселенной, больше инстинктивно, будто мотылек на свет. Прощение — не веяние эгоизма, не желание избавиться от угрызений совести, оно показывало напрямую состояние Юнги. Когда прощаешь, то отпускаешь проблему. Чимин верил, что заветные слова золотым кольцом над головой одуванчика очертятся и он поднимется над землёй напутственной звездой, оставляя всю тяжесть внизу, среди злых и неблагодарных, жестоких и ненасытных животных. Чимину извиняться до самой смерти, пока «я прощаю» не прозвучит искренне и Юнги по-настоящему не отпустит ту боль, которую тяжело стереть или отмыть. Руки Чимина в ней, слепящей, терзающей. Не его. Капли жирные и жгучие в рисунок кожи просочились, заполонили витиеватые полосы на ладонях и затекли под каждый ноготь. На фоне стресса усилилась боль в мышцах. Трудности вызывала малейшая попытка покрутить головой или плечом, потому что клешня костлявая впивалась в мягкие ткани тут же и Чимин долго отходил от дьявольской трапезы, ибо клыки ядовитые запросто прогрызали до самых костей и ядовитая слюна по телу расплывалась, парализуя. Чонгук грозился насильно в больницу затолкать его, если не одумается и не пойдёт сам; просил оставить на парковке машину и поездить недельку-другую на такси. Якобы, надёжнее будет. Приятно, что хоть кто-то волновался; но Чимин не находил времени на сон. Какие к черту больница и такси? Юнги мучился, потерял парня и работу, а Чимин бы весело раскатывал на велосипеде по врачам и скупал мази на любой вкус и цвет? «Подумай о себе», «не забивай на здоровье» звучали по-издевательски в нынешних обстоятельствах. Нет лекарства от вины. Панацея — Юнги, никак не укол обезболивающего. И даже если бы существовала волшебная мазь, которая излечила бы любой недуг, то в руках расслаивающуюся душу не вотрёшь ею, а пока задыхающееся сердце из последних сил в направлении к Юнги грудь пробивало, Чимин не вылечится. Боль из-за стресса, стресс из-за боли, на вершине пирамиды отчаяния с черными стрелками на веках и косой Юнги, облачённый в похоронное платье, укрытый тенью широкого капюшона. Голова лежала на плахе, чёлка спадала вперёд и закрывала вид на бесконечную пламенную пустыню. Свист лезвия в воздухе звучал реалистичнее шума проезжающих мимо машин. Чимин верил в искупление через месть больше, чем в прощение. Некогда отношения ему казались бесполезной тратой времени, любовь — искренней только между ним и родителями, слёзы — пережитком прошлого, ушедшим, как сентиментализм. И всё поменял Юнги, наивный и трогательный, влезший сначала в грудь приютиться, потом в дом в нелепой маске и смешных трусах. Как из головы выкинуть его милый испуганный взгляд? Как стереть из памяти нежный вдох облегчения, когда Чимин пообещал помочь с долгом? С долгом, который, по всей видимости, Юнги выплачивал Намджуну — бесхребетной мрази и ничтожеству, паразитирующему на чужом счастье ради денег. Каким образом занесло Юнги в логово хищника, как этот хищник измывался, имея при себе стаю монстров и кислоту вместо слюны? Чимин смотрел в выгодную ему сторону, где вид презентабельный, небо светлое и солнце не гаснет, а за его затылком просил о помощи гордый Юнги. Просил, как умел: неловко скрывая проблемы, недоговаривая, прячась от внимательных взглядов и убегая от каверзных вопросов. Чимин, точно поэму, наизусть его выучил, приложился башкой, видимо, сильно — и то ли ослеп, то ли всё это позабыл. — Мерседес, позвони одуванчику. Привычка набирать номер Юнги раз за разом полноправно вписалась во все перерывы в загруженном расписании. Чимин держал телефон рядом не только по работе отныне, но и для звонков, томящих до изнурения, точно он собирался не разговаривать, а выступать в суде. Юнги не отвечал никогда, зато выдерживал паузу и долго не сбрасывал. Чимин догадывался, что это маленькая месть, надо пройти испытание с достоинством и не упустить данный ему шанс. «Набирается номер контакта "Одуванчик"». Сегодня всё изменилось. Гудок, вибрацией по сиденью и стенам машины проходящийся, прервался, и на экране возле руля пошли цифры отсчета. Юнги взял трубку. Юнги. Взял. Трубку. Чимину на мгновение показалось, что стальное кольцо, стянувшее до побеления сердце, разжалось и загремело цепью металлической в ногах, что он наконец смог вдохнуть воздуха так, чтобы насытить лёгкие кислородом, и что робкий шаг Юнги к нему — великий триумф веры, в подсознании загнанной в угол и не сдающейся. — Юнги? Ты меня слышишь? — на бегущие секунды звонка смотрел с восхищением, подпрыгнул аж весь на кресле и плечи, грузом к земле придавленные, расправил. Хруст позвоночника характерный послышался. — Спасибо, что ответил, — речь торопливая его сбивалась, и он от волнения запинался на каждом третьем слове. Большим пальцем постукивал по шву на руле и сдвигал ремень с плеча ближе к шее, поскольку он вдруг стал сдавливать и натирать. Юнги дышал еле слышимо в трубку, размеренно и чувственно. Звук дыхания проезжался по нервам, как по клавишам, шум колёс отвлекающий раздражал. Чимин преисполнился верой в чудо, в человечество, во все невероятные и паранормальные вещи, поскольку неразборчивое «ага» и ласковый вздох из динамика вытянули рывком из дыры с булькающей в ней тьмой. — Я приду к тебе опять, — уложил предложение в секунду, чтобы успеть договорить всё. Колено нервно затрясло, защемило как будто и не отпускало. Чимин боялся, что Юнги сбросит. Но он был благодарен и терпеливому молчанию, и мерному дыханию и самому существованию одуванчика, который пережил предательство и находил силы шагать навстречу Чимину. — Не закрывайся от меня сегодня, пожалуйста. Шорох, словно Юнги убрал телефон от уха и занес палец над кнопкой «сброс». Было так или нет, однако Чимин не закончил. Он вздрогнул и устремил весь взгляд к экрану: — Стой, стой… не сбрасывай. Я хотел сказать, что… Я люблю тебя, Юнги. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить. Когда звонок завершился, Чимин снова взглянул на двухполосную дорогу, ведущую к дому Юнги. Машин ехало перед ним не так много, сбоку проезжала вереница грузовиков с огромными кузовами, расклеенными рекламой цветочного магазина. Пёстрые розовые бутоны резали глаз и пролетали сбоку, превращаясь в яркие параллельные прямые. На дороге громады на восьми колёсах часто обгоняли, чтобы лишний раз на стекло не дымили и не тормозили вечно спешащих работников. Повезло, что они ехали в противоположную сторону. По навигатору до места назначения оставалось меньше десяти минут, Чимина сводило с ума беспокойство. Он приедет заранее и неизбежно увидится с Юнги. Возможно, в последний раз. Возможно, разговор вырвет душу, рьяно за рёбра цепляющуюся. Худший вариант имел высокую вероятность. От защёлкавшей искрами в голове картины ещё не состоявшегося разговора сильнее прежнего прихватило шею. Чимин сжал ладонью её и только сейчас на дороге увидел выехавший на встречку для обгона синий автомобиль, набирающий скорость. Водителя закрывал плоский белый квадрат света на стекле. Дотянуться до руля, чтобы свернуть на обочину, Чимин не успел. Всё случилось мгновенно. Его дернуло с такой силой, что правая рука отлетела назад и выгнулась неестественно. Грохот раздался ужасный, точно гром с молнией ударили возле уха. Подушка безопасности сработала сразу, но толчок в грудь и живот был неимоверным. Острая боль пронзила левый бок, голову встряхнуло и ударило о сиденье, вдохнуть не получалось свободно — наружу рвался болезненный кашель. Чимин врал себе, когда считал смерть заслуженной. Он больше всего на свете не хотел умирать. Только не тогда, когда пообещал Юнги прийти и извиниться. Только не тогда, когда признался ему в любви. Только не тогда, когда…