Love crime

— До закрытия осталось два часа. Как хорошо, что я не работаю в ночную смену, — Юнги катал носком кроссовки ком пыли под кассой, который лень было убирать. Наплыв водителей сегодня был велик, поэтому он только присел и ноги болели и пульсировали. Кажется, к этому никогда не привыкнуть. Стоять на месте часами невыносимо, а обслуживать сидя нельзя, иначе начальник, чье лицо мелькало на заправке дважды, сделает выговор. Юнги с семи утра в движении: то на работу спешил, потому что полчаса отмывал сковородку от пригоревшей яичницы, то разбирал рамен, раскиданный нерадивыми покупателями по разным полкам. — Да ладно! Закаты отсюда видны красивые. Кстати, ты ведь ещё не встретил ни одного. Нет желания посидеть и побыть часика два со мной? Я для тебя сделаю вечернее какао, посидим немного. Всё равно в это время мало народу заходит, — скрипел тряпкой по столу Хосок и, замирая, всматривался в липкое пятно карамели. Края никак не отмывались. — Я не могу, вечером у меня дела, — надавил стопой на плитку, будто надеялся проломить, как скорлупу. Юнги от этих «дел» устал по горло, у него стресс на стрессе и стрессом погоняет. Без Тэхёна чёрная дыра в груди, которую и без того укротить сложно: совсем потеряла границы и расширилась до размеров Вселенной, созданной ей же самой. Как такое может быть, что создатель поглотил детище? Юнги не знал, но прекрасно чувствовал каждый миллиметр пустоты внутри себя; вокруг неё таяли остатки живого и стекались внутрь, проваливаясь в неизвестность. Всегда можно засунуть руку туда и вытянуть, но страшно: вдруг обожжёшься или порежешься. Не существовало безобидного и безопасного способа проверить, останутся ли Юнги и его конечности целыми. Чимин с краю сердца разжигал огонёк, только остальная часть давно прожжена и осыпалась. Хосок не успевал залезть в память сердца: клетки отмирали, стадия разложения — последняя. До среды моральное состояние Юнги близилось к стабильному. Он и забывать начал, как затуманить сознание могли истерики или непрекращающийся плач. Вспомнил. Спасибо Тэхёну. А еще отдельная благодарность Чимину. Не стоит обделять вниманием и Чонгука, который после расставания особо не интересовался его жизнью. Юнги думал, что у него есть любимый парень и два лучших друга. Сейчас, кроме непоседливого коллеги, на заправке не осталось никого. Разве он заслужил хотя бы часть этого? Избиение и угрозы от Намджуна, попытка изнасилования за то, что Юнги защищал любимого хёна, и, конечно же, самое великолепное — предательство от двух близких людей. Как прикажете лечиться и восстанавливаться, если безвозвратно утрачено доверие, чувство безопасности и нужности? Юнги не отрицал, что ошибаются все. Он тоже. У Чимина и Тэхёна, наверное, есть веские причины ошибаться, Тэхён вообще мог попасть в безвыходное и ужасное положение. Однако предательство не проституция, поэтому выбор был. Выбор, когда признаться, когда и как раскаиваться, что скрывать и что рассказывать. Ни Чимином, ни Тэхёном не двигала неприязнь к Юнги или ненависть. Но из-за них больно до потери сознания, и от боли не убежишь. — Юнги, ты опять надутый какой-то. Улыбнись пошире — полегчает, — Хосок незаметно оказался за спиной и уложил на плечи ладони. Он сжал их, делая круговые движения пальцами, и Юнги закряхтел. Всё болело от нервов уже. Сначала Юнги всю гиперактивность Хосока списывал на его характер и манеру общения. Когда тот признался, очевидного стало мало. Хосок делал это, потому что испытывал симпатию или потому что всегда со всеми такой? Юнги реагировал слабо: не избегал ни объятий, ни массажа (спина даже спасибо сказала бы), но и не отвечал взаимностью. Вёл ли он себя гадко? Тут человек в него влюблен, а Юнги ответить ничем не может. Послал бы давно вежливо или предложил сходить на свидание — и вопрос решён. Эх, было бы всё так просто. — Хо-сок, — выдохнул и вытянул шею, чтобы волшебные руки хёна разогнали напряжение и Юнги встал со стула новым человеком. О случившемся между ним и его лучшим другом он Хосоку не поведал. Зачем других обременять проблемами? По лицу заметно, что беспокоить не надо, и этого достаточно. Хосок пусть и донимал разговорами, однако, как ни странно, личные границы соблюдал строго: с допросами не лез. Ему хватило бы одного отказа, чтобы прекратить, но Юнги мялся и вёл себя как сопля. Имеет право: его жизнь разрушилась за месяц дважды. — Включить телевизор? Повеселее будет. А то ты скиснешь, я тебя знаю, — ждать ответа не стал и нажал кнопку включения. Экран загорелся и зашипел, будто вот-вот полез бы в драку. Хосок отдал предпочтения новостям: серым, унылым и не менее печальным, чем жизнь Юнги. Люди в баре до полусмерти подрались, сын полицейского повесился из-за общественного давления на отца — и куча другого прелестного информационного мусора, от которого подкипал бренно плавающий мозг в черепной коробке по утрам и вечерам. Иногда Юнги не находил нормального сериала или шоу, и смотрел, не моргая почти, однотипные репортажи и сюжеты. Проще было включить музыку с примесью тревожности и пить чай, пока Чимин не постучится, а когда постучится, то готовится к эмоциональной встряске хуже, чем во время турбулентности. В кармане завибрировал телефон. Никогда до этого Юнги не отвечал на звонки Чимина, потому что язык, словно припаян к нёбу, не поднимался. Говорить им двоим нужно лично, а не в искусственных условиях и обстоятельствах. Не было в телефонном разговоре ни живости, ни правды, ни раскаяния. Сколько вибраций по телу пускал настоящий голос Чимина, и сколько дискомфорта приносил гудок и последующий отсчёт времени, будто до взрыва бомбы. Что-то перещёлкнуло сегодня в голове, и Юнги взял. — Юнги? Ты меня слышишь? — прозвучал взволнованный голос Чимина. Пальцы слабеть начали. Телефон холодным экраном лип к скуле, выскальзывал и дрожал из-за внезапного тремора рук. Юнги виноват в том, что хён радовался глупой мелочи. Игнорирование и месть зашли далеко, все мучения облегчили тяжесть обиды, но уровень тревожности рос с каждым неотвеченным сообщением и звонком. Юнги в панике расхаживал по коридору квартиры и бился о стену в прихожей, потому что Чимин приходил — и становилось сложнее молчать, скрывать страх и слёзы. Дверь между ними бледнела до тех пор, пока не превратилась в прозрачную — в зеркало, отражающее их. Они копии по разные стороны баррикад: у обоих больное сердце и голова, у обоих проблем навалом, и обоим невыносимо трудно друг без друга. Чимин не говорил много, больше по делу. Каждое его слово трогало Юнги. Он приложил руку к груди, сжал рыжую жилетку и подбирался пальцами к вороту. Боже, как бешено билось сердце! Только Юнги подумал, что его дыхание слышно из-за волнения, как оно стало шумным и долгим. Чимин точно уловил все громкие вздохи и выдохи по ту сторону экрана. Всё повторялось. Юнги ощущал это раньше, когда встретил высокого и статного начальника позади Чонгука. Тот носил костюмы от кутюр, пах чем-то кислым и цитрусовым и редко выглядывал из кабинета, из-за чего его фигура долго оставалась загадочной. Юнги любопытство разрывало, он едва ли не урчал, когда с Чимином познакомился и влюбился в смесь обаяния и заботы. Чимин был первым альфой, который не отталкивал мерзкими фразочками в духе «украшение коллектива» и «хрупкое создание» (ибо не говорил подобного) и относился уважительно ко всем. Да, стандарты у Юнги низкие тогда были. Хотя за двадцать три года он не встретил никого, кто бы не выдал нечто отвратительное невзначай. Если не считать Чонгука, но Чонгук ему друг. Или был им, по крайней мере. Откуда появилось воодушевление и надежда? Разве Юнги не отчаялся полностью? Скорее всего, его трудолюбивый мозг защищался так: искал в страданиях плюсы, любил сладость сна после эмоционального штурма, не сдавался даже сейчас и влюблялся в Чимина заново. Юнги мысленно простил его, как бы ни обижался. Чувства от него никуда не денутся, зато тело скучало по заботе и любви. Сойдутся ли они как пара? Юнги не знал, но явно не хотел плохого конца, где вопросы нерешенные и старые обиды в симбиоз вступали и грызли рёбра. — Я хотел сказать, что… Я люблю тебя, Юнги. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить. Простил. Простил уже, господи. Юнги сбросил и спрятал телефон обратно в карман. Чимин придёт вечером снова, и не получится сидеть за дверью. Юнги откроет, впустит — и они наконец-то обо всём поговорят. Выплакаться в грудь хёну тоже не помешает, потому что накопившееся выплеснуть по-другому выходило с натягом. Тэхён успокаивал, однако от мотивационных речей и безграничной дружеско-братской любви проблема с Чимином не исчерпывалась. Поддерживающая терапия не лечила болезни — Тэхён понимал; он давал очнуться, проснуться из затянувшегося кошмара и подготовиться ко дню, когда состоялся бы разговор. До конца смены было меньше часа. Редкие водители заглядывали оплатить бензин и купить перекус, Юнги подсказывал, где лежали чипсы и токпокки, и складывал купюры в кассу. Естественно, покупатель перепутал упаковки местами десять раз, прежде чем выбрал вкус. Завтра опять выпрямлять их уголки мятые и сортировать по сроку годности и цвету. Попутно Юнги собирал рюкзак: спешил домой. Голова кружилась от усталости, ноги затекли стоять. Он мечтал поскорее оказаться в мягком водительском кресле и помчаться в кровать, которую, желательно, поделить сегодня на пару с Чимином. Мысль проскользнула неосознанно. Обнаженное тело хёна всплыло в памяти, Юнги покраснел и в упор посмотрел на телевизор, в щели наверху которого забилась пыль. Ведь нет ничего постыдного в том, что Юнги по сексу соскучился? Всем клеткам тела недоставало тепла. Хотелось хотя бы в последний раз полежать на груди хёна, обнять его и растирать щеками слёзы, пока они не высохнут. Юнги любил его, несмотря на всё случившееся. Чимин хороший, заботливый и очаровательный дурак. — Ты очень красивый, Юнги, — неожиданно послышалось возле щеки. Юнги не успел ничего сделать, зато осознал фундаментальную ошибку своей нерешительности. Мгновенно. Хосок в трёх сантиметрах от него смотрел влюблёнными глазами, не подозревал ни о чём и в мысли залезть не мог; он добивался взаимности, ведь Юнги не хотел или боялся сказать, что сердце иссохло пускай, но единственное живое место в нём принадлежало Чимину. Никто другой не поместился бы в укромном и узком уголке, тихо бьющемся время от времени. Юнги осознал это поздно, когда невольно дал надежду Хосоку. Надеялся, что влюбится в него и переболит, отпустит старые отношения, что проживёт как-нибудь без вечно метящих в спину ножом людей и будет счастлив. Не получилось. Хосок притянул за подбородок и поцеловал его под звуки сирен в телевизоре. Юнги не сопротивлялся, он замер и едва ли дышал от ужаса. Чем он лучше Тэхёна и Чимина, если сам разрушил чью-то жизнь? Недоговорил, промолчал, сбежал от диалога с самим собой и упустил шанс не разбить чужое сердце. Юнги думал, что Чимин умелец сердца потоптать, тем не менее сам по сердцу Хосока трактором проехался. Их губы не сочетались, лежали друг на друге уродливо, соприкасались нелепо, неловко. Всё не так, всё не то. Не Чимин, не Тэхён. Это не жалость, это издевательство над Хосоком. И всё, что Юнги слышал в тот момент, это голос ведущего, который серьёзным тоном озвучивал новости: «В восточной части Сеула произошло ДТП. Водитель Хёндэ вылетел на встречку и врезался в Майбах, принадлежащий молодому бизнесмену Пак Чимину. Виновник аварии отделался лёгкими повреждениями, Пак Чимин был доставлен в больницу в тяжёлом состоянии. О других подробностях пока не сообщается».