Love crime

Стена и потолок покачивались перед глазами. Голова тряслась, потому что Хосок всеми силами приводил в сознание. Юнги потерялся. Он видел размытые черты лица Хосока: его нос уплыл вправо, а глаза болтались вверху; всё это на фоне большого темно-бежевого пятна и подпрыгивающей копны волос. Густой туман заволок разум; серые облака распространялись с бешеной скоростью и на ощупь напоминали хрупкую, как паутина, вату. Юнги не падал в обморок — вывалился из реальности и балансировал на горизонте двух миров. Новость о Чимине, попавшем в аварию, поцелуй ударили внезапно лопатой по затылку, и он едва ли справлялся с наплывом новых эмоций, не изведанных ранее, хотя за предыдущие недели (растянутые, как древесная смола) испытал весь спектр отчаяния и боли. Боль превратилась в слово-паразит, потеряла всякий смысл и казалась обычной составляющей трудной жизни. Бесконечное повторение страданий ослабило её; Юнги выкарабкался из зыбучих песков наполовину, поскольку, невзирая на слова Тэхёна, боролся за право быть счастливым и отряхнул грязь с груди и плеч. До критической отметки он не дошел, однако чем меньше цеплялся за появившийся смысл, тем быстрее горячий песок захватывал миллиметры кожи. — Юнги, не молчи, — поплывший в глазах Хосок сформировался в единый силуэт. — Я поторопился. Извини меня. Тебе было неприятно? — Мне надо идти, — выдавил из себя кое-как и, опираясь на столик, начал вставать со стула. Он мог ходить и говорить, но напитавшееся эмоциями сердце придавливало ноги и язык. Юнги физически был способен двигаться и высказаться, но морально — нет. — Куда ты пойдешь в таком состоянии? Юнги! Почему ты сразу не сказал, что я тебе не нравлюсь. Я бы не обижался, я бы сразу понял. Я думал, что у меня есть шанс, потому что ты никогда не сопротивлялся, никогда не отказывал мне, я был уверен… — Хосок говорил спешно и одновременно спокойно, лишь озирался с опаской на телевизор, видимо, потому что Юнги испуганно сверлил взглядом экран. У него глаза оставались по-прежнему тёплыми, будто не ему сердце сейчас разбили. В телевизоре показывали кадры с места аварии. Не было никаких сомнений, что эта искореженная машина со смятым бампером и выбитыми стёклами — именно та, в которую Юнги садился прокатиться по городу, в которой Чимин напевал ему песни и краснел, стесняясь своего голоса, в которой они целовались и любили друг друга до потери пульса. Майбах, бездушная игрушка для богатеев, увидел целую историю любви и хранил в себе память тех милых дней, греющих во снах уставшего от ужаса настоящего мира Юнги. Теперь машина пугала, она точь-в-точь отображала судьбу своего владельца: поломалась вся, исцарапалась, искрошилась. Как там чувствовал себя Чимин? Как сильно он пострадал после лобового столкновения? Был ли он вообще жив? — В больницу. Мне нужно в больницу к хёну. Хосок сообразил мгновенно, что произошло. Его лицо выразило глубокое сочувствие, брови заломились и застыли вместе со складками на лбу в одном положении. Вид без намёка на ненужную жалость дал воющей под рёбрами сирене стихнуть ненадолго, а Юнги — выдохнуть и взять себя в руки. Кроме него и Чонгука, больше некому мчаться в больницу и сидеть у койки, потому что Чимин не дружил со всеми подряд: секретарь Сокджин — простой помощник по работе, не закадычный друг; Тэхён — парень друга и предатель; родители жили далеко и вряд ли смогли бы телепортироваться в палату по желанию. Так что тут не до соплей и поисков смыслов жизни, у него любимый хён в тяжелом состоянии лежал в больнице и истекал кровью. Юнги передёрнуло: воображение подкидывало пугающие картины искалеченного, бездыханного Чимина, который до аварии искренне просил прощения и признался очередной раз в любви. А Юнги ничего не ответил. Он, самодовольный, эгоистичный и бесчеловечный ублюдок, пожалел слов для человека, который готов был на всё ради прощения, который сидел под дверью и умолял о разговоре. Обычном разговоре. А Юнги больно было, а Юнги такой особенный и обиженный жизнью, что не открыл и не впустил. Ехать на машине Хосок не позволил. Он придерживал за плечи и взволнованно всматривался в любой неосторожный жест. Юнги снял дурацкую жилетку и отдал ему, сминая, как упаковку из-под чипсов; тело покалывало от беспокойства и холодного ветра, задувавшего в приоткрытую стеклянную дверь. Темнело. Хосок, кажется, вызвал такси, и они вдвоём ждали водителя. Он должен подъехать через десять минут. Секунды по очереди врезались в вены на запястьях, что ж говорить о минутах. Юнги боялся не успеть, боялся не застать Чимина в сознании или без, но со вздымающейся грудью. Он умолял вселенную простить его и Чимина, не гневаться на них за излишнюю наивность и глупость и не убивать друг за другом, ведь без Чимина Юнги не жилец. Аксиома. — Всё будет хорошо. Твой хён… он попал в лучшую из клиник Сеула. Они его залатают — и будет как новенький. Кстати, там лечили сына Мёнсу, когда он сломал ногу. Там великолепные и добрейшие врачи! Просто поверь мне, Юнги, — взял за руку и сжал её. У Хосока ладонь тоже дрожала. — Он крепкий и молодой — конечно, он со всем справится. И ты должен. Меньше всего бы твой хён хотел видеть, как ты рыдаешь у его кровати. Очевидные вещи. До Юнги дошло только сейчас. Чего бы он хотел, если бы попал в такую ситуацию? Точно не слёз близких и немых плачей родителей, точно не их попыток обвинить в несчастном случае себя. Юнги бы хотелось побольше любви, чтобы Чимин проводил с ним время в больнице и держал за руку, когда делали противные уколы или ставили капельницы, чтобы Чимин целовал опухшие веки и никогда не оставлял одного больше. Никогда. Разве не того же хотел бы сам Чимин? Хён перед аварией ведь не давил на жалость, не искал оправданий своему поступку, не перекидывал ответственность за содеянное на других, потому что ему не нужна жалость и отчаяние Юнги под рукой перемотанной с трубкой — ему нужна любовь и забота. И если не Юнги, то кто ещё её даст? — Я должен был сказать раньше, — искомкал рукав рубашки, поскольку нелегко отвергать чувства дорогих людей. Юнги любил Хосока по-своему: как человека, вернувшего цвета утреннему пейзажу и портретам людей; как человека, подарившего небольшой и устойчивый смысл жизни. Полюбить кого-то так, как Чимина, он не сумел бы. — Я уже понял. Не переживай. Не первый и последний раз мне отказывают. Мы же не разругались и не поссорились. Это круто. Останемся друзьями? — Навсегда, — Юнги обнял Хосока и задержался, чтобы тот успел насладиться возникшей между ними редкой тишиной и отпустить его. Отпустить и простить. — Спасибо. В такси Юнги залез сам, хотя Хосок настойчиво предлагал помощь и придерживал за подмышку. В салоне пахло одеколоном, которым по обыкновению альфы перекрывали естественный запах. Некоторые стеснялись того, чем пахли, из-за стереотипов о природе запахов, некоторые скрывали метки и связь с кем-то. У Юнги свой аромат мандарина едва ли отличал от смеси с апельсином, потому что Чимин отдавал лёгкой кислинкой, когда не злился, его всегда окружал сладкий аромат цитруса. Юнги скучал по всему, что с любимым хёном связано: по поцелуям в колючие щеки, по совместному чаепитию с тортом и по милому флирту. В такси играло радио, Юнги не разбирал бормотание диктора из-за шума дороги и рассматривал высотки, искажённые от грязи на стекле. Поездка занимала минут двадцать, но только он помахал Хосоку рукой из окна, как жуткие мысли стукнули в виски, словно по ударной тарелке. И понеслось: вина с обидой, злость и растерянность нещадно мучили бедный мозг. Юнги отмахивался от них мотивационными речами Тэхёна, но всплывшее лицо бывшего друга сделало лишь хуже. Заботливый взгляд Тэхёна злостно бил по черепной коробке, и голова пухла от противоречивых мыслей и всех старых проблем. Вот почему Юнги не заметил, как добрался до главного входа больницы. Он внешне ее будто и не видел, потому что, перейдя порог, не мог вспомнить ни единой детали фасада или высоту и примерное количество этажей. Его словно телепортировало из машины в помещение, где от белизны стен и полов рябило глаза. Яркий свет в сравнении с тёмной улицей и мрачным коричневым салоном смотрелся искусственно. У регистратуры было пусто, никаких толп журналистов с огромным оборудованием и камерами на плечах, которых ожидал увидеть Юнги. Наверное, мало кого интересовала судьба бизнесмена, поскольку он не певец, не олимпийский чемпион и не айдол. У него скучная жизнь: он не разводится с беременным омегой, не выигрывает золото, не кидает трусы в фанатов и не бьёт микрофоном эксперта в студии по голове. Чимин — обычный хён, у которого расписано всё по дням и который лицом на каждом углу не светит. Им важнее судьба тех, кто прыгает подобно макака под камерами, чем настоящего, живого и искреннего человека. — Подскажите, пожалуйста, в какое отделение попал Пак Чимин? Его привезли сюда пару часов назад. — Представьтесь, пожалуйста. Мы пускаем к пациентам в реанимацию только их близких родственников или законных представителей. — Я его… парень. Вы не понимаете, мне срочно нужно увидеть хёна. С ним всё в порядке? Он сильно пострадал? — злость затмевала сознание. Юнги переминался с ноги на ногу и был готов рвануть к нужной палате, когда ему назовут номер и этаж. Медлительный и строгий парень на регистратуре раздражал. Хотелось на всю больницу кричать от страха и волнения. Его не пускали к любимому хёну. К хёну, который пострадал в страшной аварии, пока Юнги целовался с Хосоком. К хёну, который мог сидеть в квартире Юнги, если бы не бессмысленная и жестокая месть. — Извините, правила для всех одинаковы. Если у вас нет необходимых документов, я вынужден вам отказать. О состоянии пациента его родственникам или законному представителю сообщит лечащий врач. — Я могу показать свою метку, — потянул ворот рубашки с плеча и рывком оторвал самую верхнюю пуговицу. Она полетела вниз и звонко застучала по плитке. От метки почти ничего не осталось. Юнги только сейчас это заметил: полупрозрачные очертания, напоминающие скорее укус насекомого или синяк, но никак не волшебную связь двух близких душ. Он отпрыгнул от регистратуры и упал на колени, сжал ладонью оголенное плечо и начал умолять. — Пожалуйста, я нужен хёну. Отведите меня к нему. Я на коленях вас прошу! — Юнги? — знакомый голос послышался сзади. — Господи, что ты делаешь! Чонгук сел на корточки рядом и накрыл дрожащие плечи руками, помог Юнги встать на ноги. Его лицо выглядело измученным и уставшим, не менее страдальческим, чем у Юнги. Он с тяжёлым взглядом и полностью прямыми уголками рта пугал даже. Серьезность подобная на работе вписывалась в атмосферу офиса идеально, особенно после восьми часов упорного смотрения в экран компьютера — теперь же невидимыми волнами изрезала грудь Юнги и оседала грузом на нём. Неужели травмы были настолько ужасные? Как давно Чонгук в больнице? Как много он знает? Неужели случилось что-то непоправимое, и хён… — Простите его, он находится в состоянии шока. Ему нужно прийти в себя. Где у вас можно попить водички? — благодаря словам Чонгука парень, сидевший за регистратурой, не позвал санитаров или охранников. Он сел обратно на стул и вздохнул: эта выходка явно потрясла его, и он не знал, что делать. Юнги опирался на друга, щёки его щекотали слёзы, наполненные токсичной горечью: она жгла и щипала кожу. Юнги и метку потерял. Хоть одна вещь осталась невредимой? Казалось, его на атомы расщепило и разнесло по всей планете, сердце уж точно. — Второй коридор. Затем правый поворот, там лавочки и кулер стоят. Я могу позвать медбрата, он даст успокоительное. — Всё нормально, мы своими силами справимся. На лавочке мозг вернулся на место. Юнги было стыдно за то, что он вытворил на глазах перепуганного персонала; благо не сбежалось всё отделение его, психа отчаянного, усмирять. Позорище. Перед Чонгуком было стыдно, потому что подставил его и наделал глупостей. Недомолвки и обиды исчезли моментально, их сплотила трагедия: не до самобичевания, споров и разборок, кто прав и кто виноват. Чимину нужен лучший друг и любящий парень, Чимину нужна поддержка, а не конфликты между близкими. Юнги столько думал о том, как мешок с ножами, вытащенными из спины, перед лицом Тэхёна, Чонгука и Чимина высунет и потрясет, мол, смотрите, что вы со мной сделали, смотрите, до чего довели; обязательно покажет открытые раны и лужи своей крови под ногами, липнущей и загустевшей. Нет. Некогда плеваться друг в друга, некогда грызть Чонгука за его ошибки, некогда упрекать Чимина. Всем бы сблизиться лучше, простить и извиниться, чтобы пережить горе. — Юнги, дурак ты. Спросил бы всё это у меня, вместо того чтобы цирк устраивать. Жив Чимин, жив. Он приходил в сознание перед операцией и написал расписку, по которой я временно исполняю обязанности его больничного секретаря, если так можно выразиться. Тебе эта должность подходит больше, не спорю. Нашего хёна никто, кроме тебя, так не баловал. — Он сильно пострадал? Травмы тяжелые? — Юнги вцепился в бедро Чонгука и вытянул шею. Сидеть спокойно не получалось. Всё тело трясло. Юнги сдерживал себя изо всех сил, чтобы вновь не пришлось прикрывать его задницу. Чонгук вздохнул, вытянул руки перед собой и посмотрел на них задумчиво. Чёлка свалилась вперёд и добавляла драматичности мешкам под глазами. — Всё не так плохо, как могло быть. Подушка безопасности спасла. Выглядит он как кусок дерьма, конечно, но и не так его жизнь мотала. Многочисленные ушибы и раны, всё-таки стекло посыпалось во все стороны. Руку сломал. Эх, черт. Говорил же ему, балбесу, не садиться за руль с больной шеей. Полез же, Ромео, блять. — А операция почему? — Разрыв селезёнки. Там удар такой силы, Юнги, что он ещё по-божески отделался. Забыл бы пристегнуться или подушка бы не сработала — он труп. Его бы голову об стекло размазало, что уж говорить о коленях и шее. Ты только не вини себя. Я знаю, вы с ним оба любите развести сопли и убиваться из-за своих ошибок, но ты не виноват. Слышишь меня? Чимин попал бы в эту аварию не сегодня, так завтра. У него там в черепушке не мозг, а сплошной культ тебя. И ещё: если ты хотел с ним расстаться, то не сообщай ему об этом сейчас, ладно? — Ты с ума сошел?! — Юнги вскрикнул и ударил кулаком по плечу Чонгука, отчего тот зашипел и схватился за больное место. Разозлился до такой степени, что не хотел останавливаться и собирался начать неподдельную драку. Бой насмерть. Потому что Юнги делал всё, чтобы забыть и разлюбить, но любовь к Чимину, пожалуй, то немногое, что его жизнь и поддерживало. Без неискоренимых светлых чувств он бы не сидел в больнице; скорее всего, родители, хён и друзья смотрели бы, как его могилу засыпают землёй. — Он мне в любви признался перед аварией, а я даже не ответил. Сбросил. Хён звонил мне, говорил так… Он был так счастлив, что я просто ему ответил, а я сбросил. Я был нужен Чимину. Может, ответь я ему хотя бы словом, он бы не лежал сейчас в операционной со вспоротым животом. Как я могу не винить себя, если это я довел его до такого состояния? — Как думаешь, — Чонгук прижал к груди Юнги, прямо как Тэхён делал это, — Чимин бы хотел, чтобы ты винил себя? — Нет, но… — Тогда не глупи. Выскажись мне и выбрось из головы этот бред. Полезнее будет. Чимин проснётся завтра после операции, ты зайдёшь к нему и не будешь плакать. Лучше скажи, что тоже его любишь. Он на глазах выздоровеет.