Love crime

Больница молчаливо впускала внутрь нуждающихся. Из главного входа доносились голоса обеспокоенных людей, по коридорам изредка проходили медбратья или врачи, за которыми плыл белый халат, стук их обуви клонил в сон утомившегося Юнги. По однотонной плитке иногда шуршали бахилы пациентов, выискивающих среди сотен дверей трёхзначный номер. Дважды громкие, режущие по ушам голоса пробуждали Юнги. У него и Чонгука спрашивали, где находится лестница или туалет, но они вдвоём плохо соображали в третьем часу ночи. Чонгук боролся со сном и смотрел в телефоне сериал, протягивал наушник Юнги, однако он отказывался: в голове его войну прошлого присыпало пеплом новых обстоятельств. Юнги устал сражаться с собой в разных обличиях: кем бы он ни притворялся, как бы яро ни защищался — всегда наносил удары в свою же грудь. Был ли смысл стоять над собственным бездыханным трупом и искать новые воплощения себя в страхе, обидах и горечи? Главным и бессмертным героем всё равно оставалась сильная версия Юнги — та, что не сдавалась, не шла за смертью и дел с ней иметь не хотела. Он ради всеобщего счастья решил не поощрять гордыню, из-за которой эмоции заняли место выше понимания и спокойствия, из-за которой Чимин попал в аварию. От вины, надуманной и неразумной, не избавиться никогда. Юнги не вытравит засевшую в сердце гадкую мысль, как и Чимин не забудет об ошибке, нанёсшей серьёзный удар по их отношениям, словно битой влетевшей в хрустальную вазу. Осознанно или неосознанно, они оба будут винить себя, пускай ненамеренно принесли боль и событие — следствие многих факторов. Два глупца нашли друг друга. — Поспи хотя бы часик-два. Ты же не хочешь, чтобы Чимин утром проснулся и волновался о тебе, вместо того чтобы о себе подумать капельку? — Чонгук нащупал слабость Юнги и любую просьбу подкреплял аргументом в духе: «Чимин увидит и ужаснётся. Ты этого хочешь?» Бред. Тем не менее Юнги вёлся на него постоянно. Закатывал глаза, дулся и укладывался на плечо Чонгука, мечтая после выписки этому умнику по заднице за манипуляции навалять. Чонгук по делу говорил, конечно, но Юнги ради него все обиды подальше запихнул, а тут приходится и с гордостью распрощаться. — Мне неспокойно. Вдруг что… Хён там один в этой тёмной, жуткой палате. Я не могу просто спать, будто ничего не случилось. Я должен сидеть и ждать, когда он очнётся, — посмотрел на лежащий рядом с крепким бедром Чонгука телефон, на который сыпались сообщения от Тэхёна. Под рёбрами жечь начало, Юнги перевёл взгляд на пол, порванную бахилу и грязные носки ботинок. Не помогало. Тэхён — успокоительное без противопоказаний. На его груди успокоиться получалось быстро, Юнги приникал к ней и обвивал Тэхёна, словно мягкое облако, — сразу снимало все противные симптомы волнения. Дрожащие руки слабели, голос смягчался — и весь Юнги таял. Сейчас тоже магнитом притягивало к воображаемой тёплой груди и идущими вслед за объятиями словами поддержки. — Чимин не проснётся посреди ночи. Ему придётся долго восстанавливаться после операции, он не спал нормально недели две. Я даже не уверен, что он в принципе спал, — мельком глянул в экран телефона и положил его в небольшую кожаную сумку. — Чимин шевелил мозгами, когда не надо. У него там извилины от количества бумаг уже прямоугольные стали. Нет бы послушать меня или тебя — ну вот заработал себе отдых. Он будет дрыхнуть до обеда, гарантирую. И тебе бы не помешало. — Ты думаешь? А вдруг… — Без «вдруг». Моё предложение действует последние десять секунд, — убрал сумку с колен и разгладил складки на штанинах ладонями. — Акция закончится через девять, восемь, семь… — Мне как-то неудобно, у тебя затекут ноги, — сопротивлялся бы до самого утра, но у Чонгука с тренажёрным залом отношения лучше, чем у Юнги с Тэхёном были, поэтому он уложил голову Юнги к себе на колени мгновенно. Сработали эффект неожиданности и усталость вкупе с больной головой. Приземление вышло мягким. Юнги пристроился щекой на менее твёрдой части бедра и попытался прикрыть глаза. Только верхние веки соприкасались с нижними — перед глазами всплывали страшные кадры аварии, исхудавший и еле живой Чимин, который приходил унижаться под дверью некогда любимого парня. Спать невозможно, когда губы леденели от ужаса. Юнги до того не разлюбил, до того боялся, что вновь подавлял желание нарушить все правила и вбежать в палату. Они пришли к ней часа два назад, после того как Чимина привезли туда. С тех пор сердце било аж в спину, будто прорывалось наружу, за стену. — Как на коленях Чимина сидеть, так мы первые, да? А мои чем хуже? Тэхёну нравятся. — Прекрати. Мне просто неловко. — Ты успел до конца акции. Я тебя бесплатно поглажу, — Чонгук растрепал причёску Юнги и гладил по лбу, приминая назад чёлку. Нежность искорками пробегалась по телу, и Юнги легчало. Ему было слишком приятно, чтобы противиться и ворчать. Чонгук прав: поспать надо, потому что толика терпения — и Юнги будет сидеть у кровати Чимина и целовать его искалеченное, истощенное тело, чтобы забрать боль и помочь поскорее выздороветь. — Прости меня, что я не был рядом с тобой в сложный период отношений с Чимином. Хорошо, что Тэхён помогал тебе. Он настоящий друг, не то что я. — Я уже не злюсь, ты поддерживал Чимина, меня поддерживал Тэхён. Хёна тоже нельзя было оставлять без поддержки, ведь даже с ней он был совсем плох, — Юнги произнёс полушёпотом, поскольку его разморило. Он освоился на коленях, радовался (насколько мог) поглаживаниям и нескромно зевал. Чонгук и Тэхён с ним нянчились частенько, и когда бы они поженились, то могли бы стать его вторыми родителями без сомнений. Пройдёт время, Чимин вылечится, проблем поубавится — и Юнги поговорит с Тэхёном. Они могут опять стать друзьями, потому что в сладкой полудрёме нет места полутонам или злобе. Юнги изнервничался и утомился. Во сне целый мир сузился до размеров ладони, люди мелькали в нём, как кончики плавников рыб, и проблемы казались незначительными, пока так удобно лежалось на коленях и дышалось свободно, пока за стеной, на расстоянии в несколько метров, высыпался Чимин впервые за затянувшиеся рабочие дни. Проснуться бы и оказаться в реальности, где ни аварии, ни ссор, ни Намджуна не существовало, где Юнги в песке зарывал ноги и затаскивал под зонт полотенце вместе с Чимином, лежащим на нём. В параллельной Вселенной у них с хёном был домик у моря, на безымянном пальце блестело кольцо и спасаться приходилось не от сумасшедшего конкурента и направленных в спину ножей, а от солнца и больших волн, которые сбивали с ног и относили обратно к берегу. — Зайдешь к Чимину? Он два часа как пришёл в себя и проснулся, — одной фразы от Чонгука хватило, чтобы растормошить заснувшего Юнги. Он подскочил с лавочки, замечая, что давно спал на той самой кожаной сумке, а не на коленях. От кармашков и ремня на лице остались вмятины, скорее всего, со стороны заметные. У Юнги в животе от пустоты и волнения будто завыл кто-то, он расправил рубашку с оторванной пуговицей, прикрыл красное плечо, и пальцами вскинул чёлку, дабы выглядела пышнее и грязные корни не проглядывали за чистыми прядями. — У меня лицо красное? Изо рта пахнет? Я нормально выгляжу? — схватился за кисть Чонгука и потряс её нервно. — Только честно, — опасливо взглянул на дверь в палату. Она была закрыта, от неё веяло холодом, словно за ней не Чимин, а Северный полюс. Или это Юнги мёрзнуть начал от страха? Он не виделся вживую с любимым хёном столько, что перестал помнить на ощупь его щетину и губы тосковали по поцелуям. Ноги приросли к плитке, уродливые бахилы, которые заставили надеть врачи ночью, не красили его и без того убитый вид. Он должен благоухать, едва ли не парить от лёгкости на душе, чтобы Чимин не беспокоился за него. Но как изобразить то, чего нет? Из воздуха в душу лёгкость не напихаешь; от беспокойства, наоборот, в него словно сухой яд распылили. — Выглядишь как тот, кого Чимин сейчас хочет увидеть больше всего на свете. Раз неймётся совсем, тогда возьми жвачку в сумке и иди. Я сказал ему, что ты здесь. Он ждёт тебя. Рывками дёргая замочек сумки, Юнги открыл её и сжал зубами белую пластинку мятной жвачки. Нос нахмурил из-за горьковатого вкуса. Зацепился взглядом за другую цветную упаковку внутри — вроде бы, с леденцами, — потом отмер, застёгивая сумку. Юнги застрял у двери; здесь, возле порога — центр притяжения земли, — он не мог шагнуть дальше. К груди приложил ладонь, словно удерживая сердце, готовое к побегу. Когда ничего не мешало встрече с Чимином, когда не было внутренних барьеров, сложенных по кирпичику из обид и скрепленных густой темнотой души, Юнги стоял у палаты и не шевелился. Он разглядывал щели между плиток, тонкую полосу света, касающуюся носков обуви и потёртую металлическую ручку. Юнги за час возле кровати Чимина отдал бы все сбережения; его пугал не разговор, а внешний вид хёна. Что сотворила с ним авария? Как он выглядел после недель расставания с тяжелыми увечиями? — Хён? — сердце с места вытолкнуло и повело вперёд. Голос сорвался, стал высоким и писклявым. Юнги прочистил горло и зашёл в палату. Внутри было на удивление просторно и уютно. Белый тюль покачивался в воздухе и переливался поблёскивающими волнами; на улице не светило солнце, зато нежная голубизна неба окрашивала шторы и пол в приятный оттенок. Вдоль стен шли деревянные панели, к ним крепились лампы. Если бы не медицинское оборудование, то помещение напоминало бы спальню на одного человека с интересным дизайном в минималистичном стиле. Больничная койка, оснащённая различными пультами и кнопками, презентабельнее кровати Юнги в десять раз, не имела металлических спинок, которые нагнетали. Всё было атмосферно и лаконично, и лишь Чимин, вылезший из-под воздушного одеяла наполовину с двумя подушками позади, электрическим разрядом разрезал общую картину умиротворения. Он смотрел на Юнги, ничего не говоря. К его глазами приливала надежда, она бурлила и пенилась сотнями бликов — звёзды на карем небе; и эти живые глаза не давали Юнги расслабить напряженные от подступивших слёз веки и разрыдаться у койки, как только он к ней подбежал и спустился на колени, не замечая кресла с подушками неподалеку. — Я думал никогда тебя уже не увижу. Ты же мой одуванчик. Резко выдохнул или неосторожно подул — и не найдёшь среди бескрайнего поля, — Чимин протянул к Юнги незабинтованную руку и пошевелил пальцами. В неё был вставлен катетер, по которому через трубку капала полупрозрачная жидкость. Запёкшаяся кровь осталась между двух фаланг от незажившего пореза. Чимину явно больно было делать резкие движение, поэтому он по чуть-чуть пополз влево. Одеяло съехало вниз и открыло тонны бинта, намотанного вокруг живота и груди под задранной больничной рубашкой. — Прости меня. Я снова тебя подвёл. Мне тяжело смотреть на то, как ты… стоишь на коленях передо мной. Это я должен целовать тебе ноги и умолять о прощении, малыш, прости… — он закрыл ладонью лицо и начал растирать по тонкой коже под глазами слёзы. От того, что Чимин заплакал, сердце Юнги непроизвольно сжалось до крошечных размеров и заныло адски. — Я простил тебя, хён, пожалуйста, — раскрыл ладонь и положил на край матраса, чтобы Чимин дал свою руку, — не плачь. Я очень люблю тебя. Тебе нельзя нервничать, ты столько всего пережил. У Чимина от середины лба к брови тянулась зашитая рана, на которой через каждые пять миллиметров были наклеены кусочки пластыря. Трубка капельницы покачивалась, когда он перемещался на кровати даже медленно. Чимин, сильный и заботливый хён, в котором Юнги искал защиту от опасного и злобного мира, сам нуждался в защите. Юнги прислонился губами к костяшкам его руки и улыбнулся, как бы сердце не трещало от разрывов. Они были вместе спустя столетия мучительной боли. — Насчёт меня не переживай. Все болячки до свадьбы заживут, как говорится. — Пока не заживут, ты не только на нашу свадьбу не пойдешь, но и на работу выйти не посмеешь, а то я откормлю тебя и ласками заставляю оставаться в постели вечность! — Ты правда больше не ненавидишь меня? — Я только что формально согласился быть твоим мужем. Неужели тебе недостаточно доказательств? — У меня проблемы с доказательствами, сам знаешь. — Хён, не зли, — Юнги встал с колен и осмотрел Чимина внимательно. Хрупкое от стресса и усталости тело, укутанное косо одеялом, ранило сильнее предательств и вырвавшихся не вовремя слов. Юнги укрыл Чимина до плеч и наклонился к нему, опираясь на ручку койки, а не на матрас, дабы не причинить боли заштопанному с ног до головы хёну. От вида многочисленных синяков и швов душа между рёбер металась и колотила по ним отчаянно. Юнги поцеловал хёна в переносицу — и плечо защипало. — В этот раз я прослежу, чтобы ты соблюдал все рекомендации врача и не посмел прийти на работу раньше положенного. Вот Чонгука гони, он твой зам. А ты с этого дня со мной пройдешь всю реабилитацию от и до и отправишься в заслуженный отпуск после неё. Понял? Иначе не вернусь я к больному начальнику в офис, даже не мечтай. — Хорошо, малыш. А в губы поцелуешь? — Везде поцелую. Везде, хён.