Love crime

— Хён, Чонгук сказал, что тебя здесь обделяют сладостями. Я пришёл исправлять эту несправедливость, — с придыханием сказал Юнги и поставил белый пакет на тумбочку у кровати. Коробки с фруктами внутри разъехались в стороны и затрещали. Он бежал по лестницам больницы с тяжёлым пакетом, потому что лифт не торопился спускаться на первый этаж. Нельзя медлить, когда дело касалось здоровья Чимина. Юнги и так закончил работать секунда в секунду и вышел с заправки в пять минут седьмого, дабы доехать на машине без пробок и порадовать любимого хёна свежими фруктами. Заскакивать домой было некогда, поэтому Юнги купил овощечистку для жесткой кожуры персиков в магазине вместе с ними. Эти затраты всё равно окупаются: достаточно посидеть с Чимином часик — и уже в душе чёрная дыра затягивается. — Тогда Чонгук, наверное, предупредил, что из сладостей мне можно только тебя? — Не ври, я уточнял: фрукты тебе тоже можно. Так бы шарлотку испёк, но ты после операции, я не хочу рисковать, — вытащил упаковку картонную с розовыми персиками и навороченную овощечистку. Глаз от наклейки с ценником не отводил, будто бы реально заинтересовался им, а не смущался. — Ты ужинал? Я ещё не выучил расписание. — Ужин в семь, отбой в десять. Жестоко, правда? — Да где тут жестокость. Ты все равно со мной допоздна болтаешь. В палате воссоздали уют маленького бунгало. Юнги, как наивную рыбку, тянуло на удочку Чимина. И стрелы, и ножи, вонзённые в спину, — все осыпались, когда тёплый взгляд усталых глаз запал в самое сердце и заплесневелая корка, защищавшая от бесконечных электрических ударов боли, размякла и превратилась в монолит любви и трепетных чувств. Юнги боялся никогда не простить Чимина, никогда ему не довериться вновь из-за случившегося, но авария кардинально изменила его мышление. Он называл ошибку предательством, Чимина величал «хрычом» и ненавидел искренне, пока ослабшего сердца решето не разрубило новостью из телевизора. Мучить себя обидой и злобой можно до скончания века, мстить и за самооборону получать непомерное наказание, да толк какой? Кому от чьих-то страданий легче? Неопытному в отношениях Чимину, который в ответ на, как ему казалось, предательство, справлялся с ним единственным известным способом — сбегал, закрывался и отстранялся от источника ужасной боли и включал разум, лишённый сообщения с душой; или Юнги, который мстил любимому человеку и отбивался от беззащитного всем, что под руку попадётся? С чего вдруг между ними началось незримое сражение, если один пал жертвой обмана, а второй попал под горячую руку жертвы? Они оба виноваты. Кто-то больше, кто-то меньше. Кому-то судьба раздала незаслуженных тумаков, кого-то судьба морально изнасиловала. Разве боль утихла бы, если бы они ещё врезали друг другу? Желательно со всей силы. Нет, и дышать с разбитым носом — такой себе бонус к разладу и ненависти. Юнги доверял Чимину, потому что любил и чувствовал взаимность. Доверял, потому что искренних извинений услышал немало, потому что Чимин, дурак ещё тот, из больницы бы сбежал прощения вымаливать. И даже смерть его бы не остановила. Надавал бы тумаков жнецу с косой и босиком по небесам прямо к Юнги помчался, чтобы на голову ему с «люблю тебя» свалиться. В палату постучался и выехал медбрат с металлической тележкой. Она походила на тележки в самолёте у стюардов, в ней было около пяти отсеков с подносами, на всех из которых лежала еда в белых мисках. Палочки с ложкой он вытащил из другого ящика и вместе с широким белым подносом на ножках поставил на колени сидящего Чимина. Хён выглядел довольным и голодным, по его глазам сразу видно, что лучше еды не приносили и он довольствовался тем, что дают. — Приятного аппетита Вам, — медбрат слинял так быстро, что Юнги не успел возмутиться. Еду привезли подозрительную: супчик полупустой (бульон сплошной, немного водорослей и мясо грамм двадцать), рис бурый и то ли сок, то ли компот. Как они предлагали этим наесться целому альфе, прошедшему через операцию и зашивание многих ран? А откуда энергию и силы брать, если клетчатки и витаминов тут кот наплакал! — Это не шутка, да? — Юнги придвинулся на стуле к кровати и хмуро посмотрел на поднос. — Хорошо, что я фруктов хотя бы купил. Ты так никогда не откормишься! — Я же не поросёнок, зачем меня откармливать. И на минуточку, суп вкусный. Он не ресторанный, ничего фееричного не стоило ожидать от обычной больницы. Рис суховат, тут не спорю, — левой рукой взял ложку и отхлебнул супа. У Юнги аж уголки рта поникли от вида втянувшихся острых скул. Хён, бедный истощённый хён. — У тебя особняк в дорогущем районе Сеула. И ты не захотел переехать в вип-палату и восстанавливаться в роскоши? Ну хоть за еду доплатить и говядины поесть по-человечески! А ну, дай сюда, — отобрал ложку у Чимина, так и застывшего с вытянутыми для супа губами. Юнги сейчас точно заревёт. — Эй, верни, ты чего… — Я покормлю, не издевайся над собой. Рука сломана, вторую не эксплуатируй, — подул на суп осторожно, чтобы не разбрызгать его по всей палате. Горячий пар распутался и осел в воздухе. Юнги поднёс ложку ко рту Чимина и придерживал поднос, потому что тот казался неустойчивым и накренился набок, словно собирался свалиться с кипятком на колени настрадавшегося хёна. Чимин, может быть, и не настолько недееспособен был, но желание затискать и залюбить после долгой разлуки руководило Юнги всецело, чему хён не противился, даже потворствовал иногда, невинно хлопая глазами и выпрашивая поцелуев. В нём жил не меньший ребёнок, чем в Юнги. Они вдвоём из песочницы не выбрались и активно строили совместное будущее. Отчасти поэтому наложали прилично и выгребали гору проблем, попутно утрамбовывая её лопаткой зачем-то. Например, Юнги беспокоило трудоустройство и позывы не сидящего на месте Чимина полететь из больницы чуть ли не на кровати по трассам до офиса. В ближайший месяц кабинет, бумаги и кресло ни в коем случае не будут пересекаться с Чимином, который постепенно сольётся с ними, если не возьмёт серьезный отдых и не позаботится о здоровье. Намджун сгинул. Юнги надеялся, что на дно цивилизации, куда-нибудь к мамонтам и птеродактилям. Чонгук с Чимином был у истоков компании — он с управлением разберётся и всех настроит на продуктивную работу: не первый год молодых бухгалтеров гоняет. Опыт, как-никак. С Хосоком Юнги по-взрослому обсудил своё будущее увольнение, до начальника не дошёл, но любому владельцу заправки ясно, что к нему не для карьерного роста приходят устраиваться. На удивление, Хосок принял новость спокойно, ни капельки не расстроился, поддержал. Он рассказал, что сам хотел сменить заправку на дом на колёсах и отправиться в путешествие, потому что устал от однотипности будней. Юнги по плечу похлопал одобрительно, но тонким лезвием по сердцу это проехалось: он, с одной стороны, смотивировал Хосока двигаться дальше одной унылой работёнки, а с другой — сделал заправку местом, где разбивают сердца. Хоть бы у него всё было хорошо. Юнги пообещал себе писать Хосоку почаще. — Хён, х-хён, хён! Хватай рис губами, он падает, — собрал с одеяла три улетевшие вниз рисинки и сам съел. Суховатые действительно, поэтому надо совмещать с супом. Чимин больно радостный сидел, блики на его пухлых губах расплылись. За несколько дней лечения и капельниц оттенок кожи Чимина потеплел, пусть он худощав был и шов на лбу волновал размерами, улучшения есть. Юнги был счастлив. Никогда бы не подумал, что обрадуется цвету кожи или заживающему синяку в сгибе руки, потому что капельницы измучили ставить. — Ты сидишь далеко, подвинься ближе. Конечно, всё сыпаться будет. Прислушиваться к наглым хёнам бывает вредно. Юнги подвинулся впритык, поднос ближе подставил, а его за руку цап — и к себе целоваться притянули губами, от супа влажными и солёными. У Чимина вновь щетина отросла, он в офис, скорее всего, для приличия брился, а в больнице нечем, вставать со швом свежим на весь живот трудно. Юнги водил Чимина до коляски и с неё до туалета, чтобы тому полегче было; подушки под спину подкладывал, носил продукты и книги, потому что с телефоном долго сидеть не разрешали, а стена особого интереса не представляла. Чимин от скуки предлагал в гонки на колясках поиграть, однако это было бы нечестно: хёну двигаться лишний раз неприятно от тянущей боли, да и швы разойтись могут. Юнги отвечал за благополучие Чимина и не позволял перенапрягаться. — Десерт у меня теперь был, но так уж и быть, я поем твои персики, — облизнулся и по привычке поднял руки, дабы завести их за голову. Та, что сломана, дала о себе знать. Чимин зашипел и застыл с поджатой губой и жалостливым взглядом. Сердобольный Юнги не стал обижаться на нелюбовь к сладким и мохнатым персикам. Чимин ведь флиртовал, значит чувствовал себя хорошо. — Ежик-хён снова думает только обо мне. — Как ты меня назвал? — Ты исколол все мои щеки своей щетиной! И не надо мне этого взгляда. Я сам так умею. Хочешь в гляделки поиграть? — Тебя хочу. Давай обнимемся? Утешение нашло Юнги. Он лишился последних сил, пока боролся с собой, с плохим настроением, головными болями и стаей грызунов, в рёбрах затаившихся. На край кровати положил ладонь, перенося на неё свой вес медленно, чтобы не тревожить забинтованного Чимина. Обниматься хотелось жутко. От Чимина исходило столько нежности и тепла, что Юнги навалился бы разом и запрыгнул на него, отдаваясь неземной тяге, однако никому не нужны разошедшиеся швы и новые переломы костей. Пришлось превратиться в пушинку и мягко, словно пером, касаться плеч и шеи. Чимин потёрся носом о проявляющуюся метку и вдохнул громко, будто частички кожи собирал в лёгкие. В это мгновение не думалось ни о Намджуне, ни о предстоящем серьёзном разговоре. Юнги мечтал остановить время и навсегда соприкасаться душами в атмосфере любви и понимания. Но он знал, что и о Намджуне рассказать придётся в деталях, в последний раз на клочки порвать душу, чтобы ничего не утаить и предотвратить разногласия в будущем. Он сможет, самое страшное всё равно уже позади.