Мать Тварей

       — Могучая Гиланнайн, прекраснейшая из Творцов, твой знак ношу, к тебе обращаюсь…        Нирия уже вознесла хвалы Охотнице Андруил и теперь молится Матери Тварей, которую тут зовут Матерью Галл: опускается на колена, зажигает перед алтарём оплывшие завесным огнём чаши, улыбается с радостью и волнением.       У Нирии безвольное узкое лицо и рыхлые руки, непривычные к кинжалам или тетиве, а дар под её кожей слабее, чем солнце, что пробивается сквозь переплетение крон леса Тирашан. Старый Хранитель Сурана, верно, зовёт Нирию Второй лишь за то, что она его единственное дитя.       От того, что завтра Нирию придётся взять на брачном ложе и брать после каждую ночь, Хиону становится дурно, а внутренности будто связываются в тоскливый тошнотворный узел. Если бы Хион выбирал между смертных — хотя зачем то избраннику богини? — то он скорее бы взглянул на подругу Нирии Ашалле, красавицу с огненными косами и жилистыми ступнями, первую из охотниц, или на хагренского сына Терата, на загорелом лице которого цветёт печать Митал, а серый взгляд подобен взгляду тирашанской росомахи.       Но ни Ашалле, ни — тем более — Терат не принесут чужаку-Первому того почёта, который следует за хранительской дочерью. Хион и правда чужак здесь, вдали от тёмных хвойных чащоб, от тревожного боя ритуальных барабанов, от соклановцев, глаза и волосы которых черны, как уголь, а лица подобны строгим ликам древних, вырезанным в желтоватом дереве.       Зато здесь он Первый, который затем станет Хранителем. Наверное, Хранительница его родного клана была в чём-то права — двум медведям не ужиться в одной берлоге, а клану, в котором Первый и Второй одарены и горды одинаково, никогда не достичь процветания.        А может, она просто боялась его растущей силы, повергнувшей замертво полтора десятка шемленских рыцарей и полтора десятка их псов.        — Убереги любимого моего от зубов и когтей…       Голос у Нирии тонкий и тихий, похожий на журчание лесного ручья, в хриплом же голосе Гиланнайн — вой и рык тысяч её тварей, их смерть и рождение, морская пучина и земная мощь.       Но сейчас богиня молчит. Её потемневшие от времени глаза смотрят куда-то вглубь, а вырезанные в камне локоны кажутся серебряными от росы. В лесу Тирашан её изображают иначе — застывшей в первобытной исступлённой пляске, между стремительными ипостасями, между девой и зверем, между красотой и уродством. Хиону — тогда ещё Второму клана Махариэль — она впервые явилась именно такой.

***

      Святилище Матери Тварей строили древние и для древних.       Не для них, ныне живущих, кому суждено лишь беречь осколки от осколков.       И уж точно не для шемленов в золочёных масках, что с хохотом ступили под его своды — переплетение камня и кривых сосновых веток.       Что напоили коней прозрачными водами священного ручья.       Что развели костёр у рунного постамента.       На костре запекается дичь, убитая не из нужды, но для забавы, без молитв и благословения Творцов. Ходят по рукам золотые чаши с вином. Заливисто хохочет разряженная плоскоухая шлюха, склонившись к плечу одного из шемленов.       Ещё не сошедший коркой валласлин богини царапает кожу стыдом и яростью. Они опоздали. Слишком поздно увидели сломанные ветки да конские следы, слишком поздно услышали бегущих прочь лесных тварей. Быть может, избери Хион для обхода иной путь, можно было бы… С какими глазами он теперь предстанет перед Хранительницей?! А отец его отца, должно быть, лишь брезгливо сплюнет себе под ноги, показав искрошенные временем пожелтелые зубы, да уйдёт в аравель.       Шемлены закованы в сильверит и их не менее дюжины, но на стороне Хиона — внезапность, дар и пятеро охотников.        — Быть может, стоит привести на помощь Хранительницу или Первого? — с сомнением шепчет Мира, сузив рысьи глаза.       Ну уж нет, только не Первого! Этот востроносый хитрец непременно присвоит победу себе, и тогда быть Хиону Вторым до скончания дней.        — Мы справимся, Мира, — так же тихо отвечает он, щурясь и собирая в ладонях гнев элвен. Если повезёт, он достанет сразу шестерых нечестивцев. —  Тех, у костра, я беру на себя.        — Богиня будет рада такому подношению, — понятливо щерится Аерон, натягивая тетиву.       Дар бурлит под кожей пополам с кровью, и Хион более не желает ему противиться:        — Не щадить никого!       Охотники устремляются в атаку бесшумными лесными тенями, а Хион резко опускает посох, завершая заклинание.       Сплетённые его волей корни вырываются из-под земли, вздыбливают потрескавшиеся плиты, сминают доспехи и кости, прорастают сквозь суставы.       Свистят стрелы, прорезая тягучий хвойный воздух.       Сдавленно охает Кадел, не успевший уклониться от удара щитом.       Пронзительно визжит плоскоухая девица, продавшая Творцов за нарядное платье и горсть золотых монет.       На осквернённый алтарь, на статую богини брызгает горячая кровь, и правда похожая на щедрое подношение.       Потом, после боя, они переглядываются, улыбаясь сквозь тяжёлое сбитое дыхание.       Тогда они ещё не знают о втором отряде шемленов и о своре злых собак.

***

       — Доброй охоты, Первый.       На ритуальном полотне перед Мастером — заговорённое оружие, выкованное лишь намедни, нарочно для брачного обряда: калёные стрелы, костяные кинжалы, даже лёгкий меч сильванова дерева. Интересно, где Мастер отыскал драгоценную кору тут, на Священных равнинах, среди выжженных солнцем трав и бурых камней?       Есть из чего выбрать для священной охоты, есть с чем выйти на зверя в чужой стылой степи.       Хиону куда милее собственный посох, вырезанный из тирашанской сосны, но таков обычай. Поклонившись Мастеру, Хион тянется к длинному кинжалу с вырезанными на нём галлами, крепит его на поясе.       Оружие непривычно к руке, но в том нет беды — в степи, вдали от чужих глаз, на помощь Хиону придёт тайный дар Матери Тварей, открывшийся ему в ночной тиши, у окроплённых шемленской кровью стен святилища. Кажется, те два путника из Неварры были его третьим подношением богине, его третьей любовной клятвой.       Оружие не раз подводило даже Творцов. Лук Андруил может сломаться, огонь Джуна — остыть, но лишь искусство Гиланнайн, переменчивое продолжение её плоти и крови, будет с нею всегда.       И с теми, кто удостоился её благословения.       Кем ему оборотиться — чёрным волком, что задирают диких галл у вод мёртвой реки, или лохматым моровым пауком с хищными жвалами?        — Доброй охоты, ма венан. Да хранят тебя Творцы, — Нирия несмело касается его плеча.       Предрассветный сумрак зовёт, щекочет ноздри запахом степных трав и ещё не пролитой звериной крови.       Хион срывается с места.

***

      Тень обрушивается на него, придавливает к плитам святилища.       Сознание ускользает, а где-то там, на его краю — звон мечей, предсмертные стоны товарищей и шемленская стрела, застрявшая в ключице. Наверняка отравлена.        — Отступаем! — отчаянно кричит Гишарель.        — Мы должны вытащить Второго! — а это Аерон. Каркающий голос его звучит глухо, как через воды лесного озера. — Я…       Он осекается, захлебнувшись хрипом.       Только не Аерон!       Тень беснуется зелёным вихрем, Тень воет и рычит, будто тащит Хиона в забытую бездну.       Он подвёл Аерона. Он подвёл их всех.       Хриплый лай псов мешается с чьими-то воплями.       Хион продирается сквозь клубы Тени, как сквозь заросли ежевики. Цепляется за алтарь богини — странный и будто искажённый, окропляет его кровью, глядит прямо в пустые звериные глазницы:        — Не свою кровь предлагаю тебе, Матерь Тварей, но кровь моих врагов.       И богиня отвечает.

***

      Клан встречает его смехом и восторженными возгласами, а Нирия лишь застенчиво улыбается, когда он расстилает у её ног косматую волчью шкуру.       Потом, в аравеле, она тоже застенчивая, нелепая и чужая до зубовного скрежета, даже знак Гиланнайн на её белом лбу неправильный — не цвета спелых волчьих ягод, а густо-зелёный, как лягушачья кожа.        — Ты красивый, — лихорадочно шепчет она и утягивает его на постель, обнимает слабыми руками, прижимается хилой грудью.       Хион болезненно жмурится, толкаясь внутрь. Он думает о другой женщине, рядом с которой юная Нирия показалась бы сморщенной старухой, прекраснейшей из обезьян или грубым идолом, слепленным из комьев земли пополам с прелыми листьями. У Матери Тварей широкая клыкастая улыбка и шесть горящих зеленью глаз, а под буйными локонами прячутся чёрные драконьи рога. Порой из её сильных пальцев вырастают медвежьи когти, за спиной хлопают совиные крылья, а смуглая щедрая грудь покрывается змеиной чешуёй.       Хион узнаёт богиню в любом из её обличий, даже реши она обернуться белоснежной галлой иль серым полевым зайцем.        — Я каждый день благодарю Творцов, пославших мне тебя, — говорит Нирия после, расслабленно вытягиваясь рядом с ним на влажных простынях.       Хион лишь бездумно перебирает её волосы, уставившись в паруса аравеля. Богиня поёт о другом. О бездне и небесах, что суть едины, о падении и великом предательстве. О старых временах, когда Творцы жили рядом с Народом, в озёрах плескалось великое колдовство, а небосвод был алым, как кровь подношений. О том, что лишь Хиону, сильнейшему из смертных, суждено насовсем освободить её из заточения, а после встать рядом с Творцами, как равный.       Так же, как тысячелетия назад встала она сама.       Богиня приходит к Хиону во снах или — много реже — во плоти, выплывает из бездны стремительным акульим движением, привлечённая запахом жертвенной крови и стонами разрываемой на алтарях двуногой добычи.       Хион не возлагал на алтарь Матери Тварей подношений уже три луны, с самого своего прибытия в клан Сурана — неодобрение тестя ему ни к чему. «Человеческие жертвы нужны лишь демонам да Забытым, нечестивым богам ужаса и ненависти, гордыни и болезни», — строго сказал ему Хранитель в первый же день в клане. — «Я не ведаю и ведать не хочу, кому молятся в лесу Тирашан, но отныне ты часть моего клана, а мы храним мир с иными народами и держимся пути предков». Хион тогда лишь поклонился, пряча кривую усмешку. Трусливые зайцы из Долов забыли, как правильно чествовать Творцов, в скудоумии своём отделили их от Забытых, свет — от тьмы, Матерь Галл — от Матери Тварей.       Забыли, что Народ был несокрушим в их единстве.       Хион непременно заставит их вспомнить.       А для того ему как можно скорее следует стать Хранителем.        — Откуда взяться тут большому медведю?! — рыдает Нирия пять лун спустя, сгорбившись над телом отца, которое охотники нашли на излучине.       Хиону почти жаль её, пусть даже под ногтями до сих пор приятно саднит, в нос бьёт запах свежей крови и чужого упоительного страха, а под кожей гулко стучит исступлённый хохот богини, сытой необычным подношением.       Мать Тварей не гневается на смерть нечестивца, Мать Тварей довольна своим избранником. Там, на излучине, она была с ним жарче и дольше, чем когда-либо до. А значит, счастлив и он.        — Должно быть, голод выгнал зверя из леса и заставил напасть, — тихо отвечает Хион, крепко обнимая Нирию, как обнимал бы любящий муж. — Если хочешь, я возьму охотников, и мы…        — Не нужно. Ты теперь Хранитель, ты не можешь рисковать и собою тоже. Особенно сейчас, когда я… Я давно хотела сказать…       Она захлёбывается плачем, до боли сжимая его руку.        — Тогда их поведёт Ашалле. Мы не можем допустить, чтобы обезумевший зверь задрал кого-то ещё.        — Мы оба знаем, что я не найду зверя в степи, Хранитель, — цедит Ашалле, вскинув подбородок, а потом переводит взгляд с Хиона на рваные раны на груди убитого, оставленные кинжальными медвежьими когтями. — Но в следующий раз я не упущу его, клянусь Творцами.       Или он не упустит тебя, первая из охотниц.        — У меня… у нас будет сын, — досказывает Нирия вечером, в аравели. — Как мы его наречём? Аншель, в честь отца? Или… как зовут отца твоего отца, что воспитывал тебя с малолетства?        — Терон. Его зовут Терон, — безразлично отвечает он, пожимая плечами. — Или звали.       За восемь лун могло перемениться многое. Отец его отца лишь скупо обнял его, провожая на тот арлатвен, и даже не обернулся, скрываясь в аравели. Прежний Хион, не познавший богини, непременно огорчился бы, как в детстве, потянулся б за старческой рукой, выпрашивая ласку, сжал бы челюсти от обиды. Но Хиону-избраннику было всё равно. Всё равно и теперь.       Нирия тянет его ладони на свой живот, к биению новой жизни. Только одной-единственной, слабой и смертной. Богиня же исторгнет из своего лона тысячу их детей, тысячу новых тварей, диких, смертоносных и бесформенных, непостижимых в своём величии и своей чудовищности. Много сильнее и быстрее тех, которых она когда-то погубила в безумстве.       Твари потопят корабли шемленов, обратят в пыль их города, напитают землю их быстрой нечестивой кровью.        — Именно тебе суждено вернуть Народу то, что его по праву, мой возлюбленный избранник.       Мать Тварей выходит к нему из мёртвого бесцветного озера, и вода — переменчивая, неверная, как и всё в Тени — стекает по её крупным красивым рукам и налитым бёдрам, по зелёному чешуйчатому хвосту.       Хион молчит, поражённый её красотой, лишь сглатывает часто-часто, не в силах оторвать взгляд.        — Мне понравилось твоё последнее подношение.       Она подходит ближе, неслышно ступая по призрачному песку, по блестящим чёрным камням побережья, по водорослям, размётанным теневым штормом.       Тень перетекает дымным густым облаком, цепляется за её ветвистые рога, поросшие болотным мхом.       Она с утробным смехом прижимает Хиона к своей груди. Шемлен и дургенлен радовали её в заточении, но лишь кровь Хранителя — одного из Народа — смогла ненадолго ослабить злые чары Волка, что держит Творцов взаперти.        — Будут ещё подношения, госпожа моя, — хрипло говорит Хион, облизнув враз пересохшие губы. — Я освобожу тебя. Они… слабы и нечестивы, они забыли Творцов, они стали рабами шемленов.       Этим трусам не понять даже чужого благочестия. «Твой жених молится Гиланнайн, как одержимый», — досадливо сказала Нирии Ашалле вечность назад. — «А ты словно одержима им. Как он появился в клане, ты будто позабыла обо всём».       Хион усмехается, глядя прямо в хищные зелёные глаза, неподвижные, как у виверна. Он всегда знал, что хорош собою и без чар, но, раз уж на его рукаве как-то осталась капля крови Нирии, неосторожно рассёкшей пальцы об острые листы фолианта… К чему было растрачивать дар богини попусту? Это не колдовство даже — малое, слабое наваждение, способное не разжечь пожар, но поддерживать его.       В этот раз одной капли будет недостаточно.       Забывшие Творцов не отдадут своей крови добровольно, но Хион не станет спрашивать.