Никогда во мне не сомневайся

      Под вечер Жене стало хуже. Откуда-то появился навязчивый страх, да такой, что Женька просто боялся закрыть глаза. Поначалу Женя просто скидывал такое состояние на последствия утреннего стресса и всячески давил его в себе, но к ночи, в полумраке комнаты, это оказалось невозможным.       Страх волнами обволакивал тело, вызывая непроизвольную дрожь. К горлу подступил ком, а дышать становилось труднее. Куда себя деть и как от этого избавится, Женя совершенно не знал.       — Ты чего? Заболел? — Лев притянул Женьку к себе и губами коснулся его лба. Утром было холодно, Женька вполне мог промёрзнуть до костей. — Вроде не горячий...       — Страшно, — вцепившись в Льва, шептал Женя.       — Страшнее меня тут всё равно никого нет.       Женьку сотрясала крупная дрожь, и он так отчаянно цеплялся за одежду Льва, так плотно прильнул к нему в поисках защиты от чего-то, что Лев даже получал от этого некое странное удовольствие.       — Нет, — ответил Женя. Было непонятно, согласился ли он со Львом, или наоборот, опровергал его утверждение.       — Что тебя так тревожит, сказать можешь?       Лев однажды видел мать в таком состоянии. В тот день, когда она узнала, что её великолепный муж сгорел живьём в палате. Предположительно. Успокоительными она тогда ещё не обзавелась, в доме даже водки не было, и выглядела она так же — пепельно-белое лицо, трясущиеся плечи, зрачки расширены до предела, словно пытаются вобрать в себя весь свет, видеть как можно больше, чтобы не упустить, с какой стороны подкрадется опасность. Льву тогда было шесть, но он прекрасно помнил тот вечер. И ни тогда, ни сейчас, он не понимал природы происходящего.       — Я не знаю, Лев, я не знаю, — Женя шептал эти слова как мантру, которая никак не помогала. — Но мне так страшно, Лев... Так страшно.       Женя действительно не мог объяснить свой приступ паники, лишь концентрировался на своём учащённом сердцебиении и рваном дыхании, которое так и не получалось восстановить. Женька лишь хватался за Льва, обнимал, практически не давал от себя, будто Лев был последним спасением.       — Тогда бойся изо всех сил, — предложил он. — Я буду рядом.       Лев стал покрывать лицо Жени лёгкими, отвлекающими поцелуями — в гладкий лоб, в висок, скулу, кончик носа и уголок губ. Лев не настаивал ни на чём, но если Женя попросит — даст ему всё, чего он пожелает.       Вдруг Женя поцеловал Льва сам, отчаянно и плотно прижимаясь губами к его губам. Его руки поднялись к мощной шее Льва, прошлись по волосам снизу вверх и резко сжали рыжеватые пряди. Женя в своём забытьи и страхе не совсем осознавал, что делает, и не боялся причинить боль.       К счастью, чтобы сделать Льву больно, требуется нечто серьёзнее, чем слабые, тонкие пальцы, зарывающиеся в короткие волосы, царапающие кожу острыми полукружиями ногтей. Он только улыбнулся одобрительно в этот поцелуй, приоткрыл рот, позволяя Жене скользнуть глубже.       Лев дернулся, когда Женька, увлекшись, весьма ощутимо укусил его за нижнюю губу, а потом, словно извиняясь, углубил поцелуй, зализывая место укуса. Это поведение было так не похоже на привычного скромного Женю, что вместо боли Лев ощутил только жгучее возбуждение, поднявшееся откуда-то изнутри и накрывшее его с головой. Этот напористый, болезненный поцелуй завёл его неимоверно.       Он перетянул Женю на себя, усадил на свои бёдра верхом, предоставляя полный доступ к себе. Лев не выглядел и не был беззащитен, но такая поза сама по себе провоцирует на насилие, пусть даже самое лёгкое.       Когда из-за нехватки воздуха пришлось оторваться, Женька дышал неглубоко и часто, словно захлебываясь воздухом. В его глазах застыли слёзы.       — Продолжай, пока не полегчает, — прошептал Лев. — Разве парни сбрасывают стресс не через боль? Свою или чужую. Я весь твой, если хочешь.       — Я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня. Совсем не хочу.       Слова Жени разнились его действиями. Он снова и снова сжимал волосы Льва, а затем его руки плавно перешли на плечи, пальцы твёрдо проводили по коже, словно стремились оставить там глубокие царапины.       — Хочешь, — мягко возразил Лев. — Это в природе человека. Это в твоей природе.       Лев осознанно сыграл на одном из главных страхов Жени. Ветров долго, с минуту неотрывно глядел на лежащего под ним Льва совершенно непроницаемо, а потом долго сдерживаемые страхи и обиды резко вырвались наружу. Крупные слёзы потекли по лицу одна за другой, и Женя не сдерживал себя.       «Я не такой!» — хотелось сказать ему, но горло не слушалось. Тело было словно чужое.       Женька плакал сдержанно, не произнося ни звука и почти не шевелясь, лишь плечи дрожали при очередном вздохе.       Лев одной рукой за талию притянул худенькие тело к себе вплотную, другой поглаживал трясущееся плечо, целовал Женькино лицо, солёное от слёз, и ничего не говорил.       Он уже не ощущал той растерянности, что в понедельник, когда вернулся домой за Женькой, застав его в слезах. Тогда это были другие слёзы: неверие, непонимание, страх перед будущим. Теперь же в них ощущалась какая-то глубинная чёрная ненависть. К себе. Квинтэссенция из детских страхов, взрослых стереотипов и родительских упрёков. Лев улавливал эту ненависть даже не умом, а каким-то глубинным внутренним чутьём — тем самым компасом хищника, стрелка которого всегда безошибочно указывает на жертву.       Женька трясся в рыданиях у Льва на коленях, а тот неприкрыто жмурил глаза от удовольствия, с наслаждением вдыхая запах страха.       Женя не знал, сколько прошло времени, прежде чем он успокоился, но по ощущениям — целая вечность. На душе хоть немного, но стало легче. Женя ощущал себя безумно усталым. Будто если уснёт сейчас, то уже не проснётся.       — Всё? — уточнил Лев. — Уже не так страшно?       — Всё, — тихо ответил Женя, устало положив голову на плечо Льву. — Прости, что устроил такое.       — Я удивлён, что этого не случилось раньше, — парировал Лев, укладывая Женю спиной на успевшую остыть простынь.       ***       Лев любил лес, а лес всегда любил Льва. Лев понял это давно, когда лес стал дарить Льву маленькие, беззащитные подарки. И пусть сейчас зима, и леса пустынны, стоило Женьке предложить Льву прогулку, Лев согласился не раздумывая.       — В этом городе есть лес?       — Да. Ты ещё там не был? — Женя немного удивленно посмотрел на Льва. — Нужно на самый край города уйти. Это совсем недалеко, на автобусе минут пятнадцать-двадцать, и ещё столько же пешком.       Женька в лесу бывал редко, особенно в последнее время. Женя почти всегда приходил туда один, чтобы хоть немного расслабится и успокоится. Пушистые ели прекрасно этому способствуют.       — Я чаще бывал в центре, — ответил Лев.       Женя натянул шарф повыше, почти до носа. Шарф, шапка и перчатки на нем были подарками Льва и сильно пахли парфюмом, которым Лев иногда пользовался.       Женя вёл Льва известной только ему одному дорогой, через многочисленные проходные дворы, какие-то свалки, кишевшие драными кошками, и через покрытый снежным покрывалом пустырь.       — Вот, пришли, — сказал Женя, указывая на хвойный лес, расположившийся через дорогу.       Лев изучающим взглядом окинул высокие деревья, простиравшиеся в обе стороны настолько, насколько было видно. Дорога была почти пуста, они легко пересекли её и вступили под сень сонного зимнего леса. Тут даже лежал снег, и запах хвои был почти неощутим.       — Всегда интереснее изучать новые места с кем-то, кому они уже известны. Сам бы я через эти дворы не попёрся бы. И с какого возраста ты стал шататься по таким местам в одиночку?       — Лет с двенадцати, наверно.       Женя ненадолго задумался, вспоминая, потом уверенно двинулся глубже в лес. Эта территория явно не была предназначена для прогулок, и снег был совсем не тронут.       Лев шёл следом, с любопытством оглядываясь по сторонам. Сквозь тонкий снег под ногами ощущалась та упругая мягкость, которая образуется в хвойном лесу благодаря настилу из почти не поддающихся разложению иголочек, шишек и веток.       — Люблю хвойный лес, — наконец, проговорил Лев, взрезывая тишину леса. Где-то вверху подала голос возмущённая птица. — Он стерильный. В лиственных лесах грязно даже зимой, а в хвойных всегда чисто.       — Может быть, — ответил Женя, задумчиво отпинывая очередную шишку прямо под дерево. — Я в лиственных лесах не был...       Где-то рядом вдруг резко колыхнулась ветка. Совсем недалеко от парней пробежала рыжая белка и забралась на другую сосну. Были бы орехи, и её можно было бы покормить — они тут не из пугливых.       — Тебе здесь нравится?       — Нравится, — кивнул Лев, не сводя глаз с белки. Забавная. Рыжая. — Мне всегда нравилось в лесу. А ещё больше нравится, что я здесь с тобой.       — Мне тоже нравится, — Женя улыбнулся, смотря на Льва, — быть здесь с тобой.       Женя уже собирался идти дальше, но запнулся о взявшуюся из ниоткуда ветку и с тихим «ой» упал на землю. Лев, как настоящий друг, прыснул от смеха.       — По крайней мере, ты споткнулся от ветку, а не об что-нибудь похлеще, — сказал он, подавая руку. — Этой осенью я на пробежке споткнулся об мёртвого ежа.       — Да тебя прям везёт на мёртвых зверей, — сказал Женя, уже самостоятельно отряхивая с себя остатки снега.       — Нет, просто в этом городе их никто толком не убирает. Напротив школы на обочине дороги шесть дней лежала мертвая кошка, её увезли только, когда кости стали проступать, — возразил Лев.       Лев хитро огляделся по сторонам, убеждаясь, что поблизости никого нет, и в два шага пригвоздил Женю к голому сучковатому стволу ближайшей сосны, прижимаясь всем телом.       Женя никак не ожидал быть прижатым к ближайшему дереву. Ствол был твёрдым и явно непредназначенным для того, чтобы на него так опирались, и Женька то и дело ёрзал, пытаясь найти более менее удобное положение, и смотрел на Льва ожидающе.       В мягком дневном свете, рассеянном из-за легкого налёта туч, серые глаза Жени казались глубокими и почти голубыми. Лев склонился к его шее, чуть отодвинул шарф и там, где ткань сохранила тепло, прижался ледяным кончиком носа к мягкой коже, наслаждаясь реакцией.       Женя тихо пискнул.       — Холодно же, — слегка запротестовал Женя, пытаясь увернуться от прикосновений. — Подлец ты, Лев.       — За такие слова ты у меня огребёшь, Женька, — выдохнул Лев, удерживая Женю и тёплым дыханием согревая замёрзший (вернее, намеренно замороженный) участок женькиной шеи, прижимаясь губами. — Куда дёргаешься? Всё равно же не выпущу.       — Ну не дразни меня, — почти обиженно выдохнул Женька, но пытаться вырваться и уйти от прикосновений перестал. — Мне так не нравится.       — Не могу не дразнить, — улыбнулся Лев. — Ты так мило пытаешься оказывать сопротивление. И что тебе не нравится? То, что я люблю тебя и хочу прикасаться к тебе каждую минуту своей жизни?       — Всё нравится, но... поцелуй меня, — Женька выразительно заглянул в медовые глаза Льва. — Так мне нравится намного больше.       От этого прямого и требовательного взгляда Льва на секунду перемкнуло, а потом он прижался к Жене почти в таком же страстном, ищущем поцелуе, с каким сам Женька вжимался в него этой ночью. Он раз за разом проводил языком по губам Женьки, не переживая, что потом они могут от этого обветриться, вторгался в его рот — почти горячий на контрасте с холодным зимним воздухом, и с наслаждением вдыхал непривычную смесь запахов — знакомого парфюма от шарфа и тонкого аромата женькиной кожи.       Женя крепко обнял Льва и прижал к себе настолько, насколько это вообще было возможно. Отвечал он, конечно, не так напористо и активно, как делал это ночью, но почти с нежностью гладил язык Льва своим в ответ, не пытаясь взять в этом поцелуе верх.       Когда воздух в лёгких стал заканчиваться, Женя резко оторвался от Льва, ртом хватая холодный декабрьский воздух, что, кажется, даже заболело горло. Губы непроизвольно растянулись в улыбке.       Лев улыбнулся в ответ, милостиво позволил Женьке более-менее отдышаться и вовлёк в новый поцелуй — уже не такой жадный, а напротив — спокойный и ласковый.       — Мне тебя всегда будет мало, — признался Лев, разорвав поцелуй. — Так интересно тебя узнавать...       — Мне казалось, — тихо ответил Женя, приходя в себя после поцелуев. — Что во мне ничего такого нет. Я прост как валенок. А вот ты — загадка...       — Разница в том, совёнок, что я нарочно не распространяюсь о себе. А вот у тебя это получается совершенно непроизвольно. Эд сказал, это потому, что ты чувствительный, и поэтому никого глубоко в свою голову не пускаешь. Но я туда всё равно пролезу. Я же ведь уже занимаю все твои мысли, верно? — тихо проговорил Лев почти на ухо Женьке.       В лесной тишине даже дыхание казалось громким, не то что голос, и непроизвольно хотелось говорить тише, быть незаметнее. Казалось, будто и ветер застыл, перестав качать ветки и верхушки елей и сосен, и птиц будто не слышно. Всё это делало обстановку почти интимной, сугубо личной. Словно никого на свете, кроме Льва и Жени больше нет.       — Не все, но большую часть точно, — Женя вслед за Львом стал говорить тише, почти переходя шёпот. — Уже почти не могу думать ни о ком и ни о чём, кроме тебя.       — Это хорошо, — хмыкнул Лев. — Мне приятно знать, что ты всегда обо мне думаешь. Пойдем вглубь леса? Он большой вообще?       — Вроде большой, но я вглубь особо не заходил. Там деревья становятся чаще. Говорят, что там водятся лисы, но я, к счастью, ни одного не видел.       — Серьезно, ты никогда не встречал лисиц? А я как-то принес домой лиса, — ностальгически улыбнулся Лев. — У них такие красивые глаза. А шкурка — вообще шедевр. Но шкурку мы продали.       — Мне они больше нравятся живыми и издалека. К тому же, известно, что лисы переносят заразу.       Лев выпустил Женю, и тот отпрыгнул в сторону от дерева, пытаясь ощупать, не налипло ли ничего на спину. Лев убрал с плеча Женьки кусочек коры.       — Я не сказал, что он был мёртв, когда мы встретились. Но он был очень серьёзно ранен. Мне было нечего бояться.       Лев вспомнил решительный взгляд того лиса. Тогда ему показалось, что животное само просит оборвать его мучения. Лев не мог отказать. Царь зверей должен быть милосерден.       — Ежи, кстати, переносят заразу ничуть не хуже. Но никто ведь не боится ежей.       — Ежи выглядят мило, — Женька остановился, что-то вспоминая. — Но это точно не так. Я однажды нашёл во дворе одного и притащил в квартиру. Так он всю ночь не дал мне поспать — они, оказывается, так громко топают. Я в итоге этого ёжика в пять часов утра назад в лес понёс.       Лев поднял руку и без труда сорвал шишку с ели.       — Всегда удивляло, что в учебниках для начальной школы ежей рисуют этакими подушечками для иголок — дескать, питаются они грибами, яблоками и в редких случаях бабочками. А на самом деле, ежи — хищники, как и лисы. Всюду враньё. А куда мы выйдем по этой тропинке?       Женя огляделся по сторонам. В эту часть леса он ещё не заходил и местность стала ему незнакома.       — Не знаю, — честно ответил Женя. — Я в чащу не заходил особо. А что, хочешь рискнуть?       — Конечно, хочу! Чего бояться? Чай, не тайга.       Лев уверенно двинулся вперёд, придерживаясь, впрочем, едва угадываемой под снегом тропинки.       Женя энтузиазма Льва не разделял, но пошёл вслед за ним. Деревья стали гуще и стояли плотнее, даже создавали тень, не очень густую, но Женька замедлился.       — Уууу, — подражая волкам протянул Лев, с удовольствием наблюдая, как меняется женькино лицо, и рассмеялся: — Да как ты можешь продолжать чего-то бояться, когда я рядом?       — Я знаю, что ты меня в обиду не дашь, — сказал Женя, подходя вплотную ко Льву. В еловых ветках что-то зашуршало, и Женька резко встрепенулся. — Но мало ли что.       — Мало ли кто, — фыркнул Лев, останавливаясь, притягивая Женьку за талию к себе для поцелуя. — Я за эту прогулку узнал о тебе больше. Так круто, — шепнул он и наконец прижался снова к любимым губам, выдыхая в поцелуй тихий, на удивление удовлетворённый стон.       Женя мягко отвечал на поцелуй, будто наслаждался такой короткой идиллией между ними. Сквозь поцелуй, не открывая глаз, Женька нашёл руку Льва и взял его ладонь в свою холодную руку, переплетая их пальцы.       — Мне так с тобой хорошо... — тихо выдохнул он после поцелуя, доверчиво смотря Льву в глаза.       — Перчатки я кому отдал? — приподнял бровь Лев, отогревая в руках женькины пальцы. От шального ветра ветви над ними качнулись и ссыпали на головы парней немного снега. — Мне тоже с тобой хорошо. Поверишь, если скажу, что никогда и ни с кем раньше такого не испытывал?       — Ни разу? Совсем? — Женька смотрел на с удивлением. — Ты же такой красивый, такой хороший и внимательный! Неужели ни разу не влюблялся?       — Ну, у меня были отношения... — проговорил Лев, отводя глаза. — И всё-таки нет, никогда такого не чувствовал. Обычно всё начиналось и заканчивалось очень быстро. А с тобой мне хочется проводить всё моё время. Хочу быть для тебя единственным, и чтобы ты смотрел только на меня.       — Значит, я для тебя — особенный? — проговорил Женя почти восхищённо. Слова Льва отзывались теплом в душе и делали этого мальчишку по-настоящему счастливым. — У меня, конечно, опыта в отношениях вообще не было и сравнивать мне не с чем, но... я рад, что моей первой любовью стал именно ты.       — И я тоже рад, что стал твоей первой и единственной любовью, — выдохнул он.       Видеть сияющие глаза Женьки было так упоительно, что внутри зажёгся знакомый огонёк. Если бы не зима, Лев точно предложил бы занять чем-нибудь непотребным прямо здесь. Губы Льва казались горячими, и это создавало невероятный контраст. Женя сильно прижимался своими холодными губами к губам Льва, отстранялся, чтобы коротко вдохнуть, и целовал снова. Они потрескаются теперь. Точно потрескаются, у обоих, и к вечеру поцелуи обретут кровавый привкус, но плевать.       Обратный путь занял куда меньше времени, и, наверно, вовсе ничем бы не запомнился, если бы Лев, почти уже на выходе из леса, вдруг не замер и сделал с тропки три шага к ничем не примечательному снежному холму. Лев пнул его коротко, взметая в воздух облачко белых снежинок, и на снегу показалось чёрное крыло давно мертвой птицы.       — Говорю же, оно само.       Лев улыбнулся. Этот лес признал его. Лес приглашал Льва вернуться.       Женя посмотрел на крыло как-то странно, а потом резко выдохнул.       — Ворона. Или сорока, — начинал гадать он.       — Грач, вообще-то, — Лев покосился на Женьку укоризненно. — Должен был улететь на зимовку, но почему-то не улетел, вот и помер от голода.       ***       — Ты же будешь с нами на Новый год, — где-то на грани между вопросом и утверждением проговорил Лев.       Женя, голый и тёплый, продолжал мягко гладить Льва по голове, иногда проводя и по чувствительной коже за ухом. Лев был чем-то похож на кота, дикого и своенравного, и гладить его было приятно и опасно одновременно. Сейчас Лев жмурился от удовольствия, но в любую секунду мог и укусить.       — Получается, что так, — ответил Женя тихо, не решаясь нарушать внезапно возникшее спокойствие. — А где мне ещё быть?       — Мы никогда не дарим друг другу подарков на праздники. На дни рождения разве что. Но тебе я бы подарил что-нибудь. Ты хочешь получить что-то конкретное?       Лев держал глаза закрытыми, наслаждаясь мягкими прикосновениями женькиных пальцев. Вчера эти пальцы пытались сделать больно (пусть и безуспешно), а сегодня прикосновения такие ласковые. Женька во всём его многообразии казался Льву чем-то удивительным.       Женя задумался. Сейчас, кажется, у него было всё, о чём он и мечтать не мог, и всё это дал ему Лев. Разве мог Женя еще что-то просить? Ему и без того казалось, что даже половины всей этой заботы он не заслуживает.       — Я не знаю даже, — честно ответил Ветров. — Теперь, рядом с тобой, мне уже ничего больше не нужно. А ты хочешь что-нибудь?       Лев попытался было отрицательно качнуть головой, но только потёрся щекой о живот Жени.       — Материального? Когда я чего-то хочу — я это получаю, — признался он. — Нематериального?.. Ты и так даёшь мне всё, что я попрошу. Было бы здорово, если бы Лёшка прекратил пить нашу кровь. Ну да ладно, один семестр остался, перетерпим как-нибудь.       По старой кадетской привычке он именовал полугодия семестрами, и не собирался отвыкать, учитывая, что и школа скоро кончится.       — А ты уже думал, на кого будешь поступать? — внезапно сменил тему Лев.       Вопрос о поступлении почти загнал Женю в ступор.       — Не знаю даже, — неуверенно начал он. — Я изначально даже не планировал поступать, что не думал об этом серьёзно.       — Правда? Ну, а кем ты хотел стать в детстве? — Лев заинтересованно приподнялся и поставил подбородок на согнутую в локте руку.       — Да как и все мальчишки, наверно, всем и сразу, — усмехнулся Женя. — От архитектора-строителя до космонавта. Хотя вру, в космонавты бы меня по состоянию здоровья не взяли.       — Что не так с твоим здоровьем? — мгновенно нахмурился Лев.       — У меня аритмия сердца, — спокойно говорил Женя. — Ничего серьёзного, жить не мешает.       — Это не опасно? — спросил Лев. Он прислушивался к ритму биения Женькиного сердца, но ничего особенно аритмичного не услышал. — Это можно совсем вылечить?       — В моем случае не опасно. Профилактика таблетками, да и всё.       Лев вздохнул едва слышно.       — Хорошо. Раз ты не умираешь, то у нас куча времени, чтобы что-нибудь с этим сделать. На всякий случай, я ограничу тебя в кофе, — улыбнулся он. — Почему бы и не архитектор? Хорошая профессия. Подумай над этим. Мне-то всё равно, куда поступать, — признался Лев. — Я бы и вовсе не стал бы, но Эд хочет, чтобы у меня непременно было высшее образование.       — У тебя разве нет своих желаний? Ну, по поводу того, чем бы ты хотел заниматься в будущем.       Взгляд Льва на секунду стал пустым и безразличным.       — Не то, чтобы у меня было что-то определённое. В детстве я хотел стать учителем. Потом я узнал, что зарплата у педагогов сродни благотворительности, но каких-то новых желаний так и не придумал. Я просто хочу хорошо зарабатывать и ни в чём себе не отказывать. Это и вовсе без образования делать можно.       Женька недоуменно моргнул. Лев хотел стать учителем?..       — Я уверен, что ты обязательно найдёшь себя, — Женька попытался ободряще погладить Льва по спине.       — Я себя не терял, — ворчливо отозвался Лев.       От всех этих серьезных разговоров Льву быстро стало скучно, и он навалился на Женьку с новыми поцелуями — бесконечно страстными, от которых в голове быстро становилось пусто и легко.       ***       В последние дни четверти уже никто толком и не учился. Женька сдал то, что должен был сдать, Лёшка больше не лез на рожон. У него, — не без подачи Льва, разумеется, — развилась лёгкая мания на почве того, что Лев мог бы что-то сделать с его собаками, и это слегка сводило его с ума. После школы Лев не упускал шанса потискать Женьку от души и заняться с ним любовью. По вечерам, если Лев не был занят увлечённой перепиской с самыми разными людьми, они маялись всякой ерундой.       Эта расслабленная рутинная благодать длилась до вечера пятницы. Ничего не предвещало, и не было похоже, что кто-то куда-то его позвал, просто часов в девять Лев ни с того, ни с сего подорвался, оделся красивый, как с картинки, нежно поцеловал Женьку на прощание и, не говоря ни слова, выпорхнул за дверь.       Эдик не успел даже ничего спросить. Он растерянно поморгал на закрывшуюся за парнем дверь, перевёл взгляд на Женьку и разочарованно протянул:       — А я думал, теперь, когда у него есть ты, он так делать больше не будет...       Женя насторожился.       — Делать как?       — Ну... — Эдик неопределённо махнул рукой в воздухе и сто раз пожалел, что начал этот разговор. — Уходить... Да, в шестнадцать лет ходить развлекаться это нормально, но... Норма — когда дети тратят там деньги, а не когда приносят.       Женя резко сел на стул, и, поставив локти на стол, устало потёр виски.       — И как же он их достаёт? — тихо спросил Женя, будучи не до конца уверен, что действительно хочет знать ответ.       Хотя Лев всегда возвращался, Эд в глубине души боялся, что однажды удача ему откажет, и он напорется на что-то страшное. На что именно — Эд не знал, да и боялся даже гадать.       — Я не знаю, что он там делает, и откуда берёт деньги, я не знаю тоже. Раньше я пытался уговаривать его, следить за ним и даже запрещать... Как об стенку. Он говорил, что выиграл в споре или просто «взял», или... нет, неважно.       Эдик снова мучительно покраснел. Не рассказывать же Женьке, что проституция в послужном списке Льва была тоже. Эдик питал смутные надежды, что Лев с этим завяжет, не желая расстраивать Женю. Если до Суворова вообще дойдёт, что близких людей такие вещи обычно расстраивают!       — Не то, чтобы ему это было сильно нужно, мы даём ему достаточно денег. Просто такие вылазки для него как доза для наркомана, он так развлекается. Мои нотации о том, что это незаконно и однажды плохо закончится, он просто не слышит.       — Он врёт мне? — тихо проговорил Женя. В его голосе не было обиды: в нем звучала лишь глухая, пустая обреченность.       Эдик кинул на него быстрый взгляд:       — Он врёт всем нам, ты разве еще не понял? Но разве это — самое страшное?       Женя поднял на Эдика большие глаза, и в них читался ответ: не самое. О самом страшном Лев просто молчит.       Эдуард занял свое привычное место за столом, поставил руки на локти и уложил сверху свой острый подбородок. Его небольшие, красивые глаза под стеклами очков смотрели пристально и серьёзно.       — Женя, ты хорошо понимаешь, во что ввязался? Со Львом нужно быть терпеливым, и повторять ему одно и то же сотню раз. Он очень редко врёт, зато постоянно недоговаривает, да так мастерски, что лучше бы врал. Он не знает и не понимает, что такое верность. Он может исчезнуть на несколько дней, потом явиться, как ни в чём не бывало, и искренне недоумевать, за что ты на него обижен. Ценность человеческой жизни для него имеет значение, если только эта жизнь – его собственная, и то цена по его мнению невысока. Мне даже пришлось открыть два депозита на случай, если Лев однажды всё-таки доиграется, преступит закон, и нам придётся вносить за него залог. И это не изменится никогда. Ну, в ближайшие лет тридцать точно. И если ты понимаешь, что тебе этого не вынести, что терпеть это дерьмо ты не сможешь — то лучше беги от него. Его характер, правда, тогда испортится окончательно, но... Ты мне нравишься. Я бы хотел, чтобы у тебя была спокойная и счастливая жизнь. А не вечная трясучка, как у меня, с постоянными мыслями: где он, что с ним, и через сколько дней начинать обзванивать морги.       — Я люблю его, — оборвал Женя. — Вместо родителей мог умереть я.       — Лев тебя не заслуживает. А почему вместо родителей мог умереть ты?..       — Отец в пьяном бреду уже хватался за нож. А мать не остановила бы отца — она его боялась.       В сознании Эдика забрезжила какая-то неясная, но очень опасная мысль, которую он усилием воли отогнал.       — Прости. Я не знал.       ***       Инна вернулась домой заполночь, стряхнула в руки Эдику свою шубку и проговорила:       — У нас был корпоратив в конференц-холле. Могу поклясться, что я мельком видела там Льва. Ты не в курсе, что он там делал?       — Судя по тому, что дома его ещё нет, он всё ещё что-то там делает.       — Странно... Мы оттуда последними уходили, даже «Икон-групп» раньше нас разошлись. Ну и ладно.       Инна лишь пожала плечами и отправилась спать. От шампанского у неё нестерпимо болела голова, а от шпилек — ноги. На волнение за шального сына места уже не оставалось.       Сам Лев вернулся домой в начале второго ночи, шумный и до странного бодрый. От него сильно несло алкоголем, дымом, его собственным парфюмом и чем-то ещё — незнакомым и горьким, очень мужским. Лев был пьян, хотя язык у него не заплетался, взгляд был ясным и тело не подводило, но догадаться всё равно было можно. Едва вывернувшись из пиджака, он немедленно полез к Женьке с объятиями.       Жене не спалось, он просто лежал на диване и смотрел куда-то в стену. Почувствовав характерный запах алкоголя, стал вырываться — дрожащими руками надавливал на плечи, крутился и всячески пытался убрать руки Льва с своего тела.       Пьяных людей Женя боялся даже больше, чем смерти.       — Ты чего? — удивленно вздохнул Лев. Вопреки запаху, голос его звучал совершенно трезво, чуть насмешливо.       Как только Лев убрал руки, Женька тут же оказался на противоположном конце дивана, чуть не падая с него.       — Ты пьян, Лев, — попытался строго сказать Женя, и встал дивана. — Ложись спать.       — А ты куда? — мрачно осведомился Лев. — Да, я выпил немного. Но это не повод вести себя, как ревнивая жена.       За женькиным паническим отступлением он наблюдал с лёгким непониманием, но выпускать того из комнаты в любом случае не был намерен.       — Я не ревную, — почти огрызнулся Женя, даже не взглянув на Льва. — Разве ты не понимаешь? Я не могу оставаться с тобой, пока ты в таком состоянии. Пойду посижу на кухне.       Женя быстро двинулся к двери.       Лев заступил ему путь и уставился строго.       — Нет, я не понимаю. Что тебе мешает остаться со мной? Я скучал по тебе, вообще-то.       — Ты пьян, — снова повторил Женя, безуспешно пытаясь сдвинуть Льва с пути. — Как ты думаешь, как я буду относиться к пьяным людям после жизни с родителями? Я боюсь пьяных людей, и не могу это контролировать. И в данный момент меня пугаешь ты.       — Я тебя пугаю только потому, что выпил пару стаканов виски? Чтобы ты знал, алкоголь меня почти не берёт. Я не стану вести себя так же, как твой отец из-за того, что в моей крови лишних пол-промилле.       Он положил руки на плечи Женьки, пытаясь притянуть к себе.       — Всё равно не выпущу. Я приучу тебя не бояться меня в любом состоянии.       — Пусти меня, пожалуйста, — стискивал зубы Женя. — Я чувствую запах алкоголя и не могу с собой ничего поделать.       — Ты можешь со мной разговаривать, значит, не так уж сильно и боишься, — возразил Лев, перехватывая женькины руки за запястья.       Он ощущал страх, который Женя не слишком-то силился скрыть. Страх проявлялся в глазах, в голосе, в дрожи, пробегающей по телу. Лев ощущал его ясно, как хищник ощущает запах свежей крови, и медленно, но верно терял самообладание. Если Женя продолжит так его бояться, это плохо кончится.       Лев, на самом деле, был не против такого исхода. Он был достаточно уверен в себе, и не сомневался, что сумеет доставить Женьке удовольствие через боль и страх. Хотя лучше бы, конечно, для этого в квартире никого, кроме них, не было.       — Ну а как до тебя донести суть, как не словами? — Женька дёрнул руками резко, чтобы вырвать их из такой хватки. Сам он стал говорить громче. — Или ты их уже не понимаешь?       Женя пытался вырываться, сам не понимая, что такими действиями провоцирует Льва. Если Лев всё же сорвётся — Женя, конечно, рано или поздно простит его, но внутренние раны будет зализывать долго, притом близко к себе парня не подпуская.       — Пусти меня, пожалуйста, — Женька умоляюще просил Льва, заглядывая ему в глаза. — Так будет лучше.       — Тише, — строго потребовал Лев, не отпуская руки парня. — Ты же не хочешь никому причинить неудобств своим пребыванием здесь? Если ты будешь шуметь, тебя вышвырнут туда, в ту квартиру, где умерла вся твоя семья. Так что будь потише, любимый.       Лев стал медленно, но уверенно теснить Женьку к дивану, пользуясь преимуществом в росте и силе. Отстранённо подумалось, что щеколду на ручке двери следовало бы повернуть, запереть комнату, чтобы у Жени не осталось шанса, но было уже поздновато.       По спине Жени будто провели чем-то ледяным.       — Лев, послушай меня, — не унимался Женя, отчаянно пытаясь достучаться в эту пьяную голову. — Не порти всё!       Заветная дверь медленно отдалялась, и, кажется, исчезал последний шанс на спасение. Женя, конечно, упирался ногами в пол, пытаясь хоть как-то остановить Льва, но тот был сильнее.       — Я не сделаю ничего, что тебе бы не понравилось, — повторил Лев. — Помнишь ведь? Я держу свои обещания. От тебя потребуется лишь обуздать твой страх. В конечном итоге, это пойдёт тебе на пользу. Я не собираюсь бросать пить из-за твоих капризов, и истерики твои ненавижу.       Диван оказался неожиданно близко, и его край уже упруго толкнулся под колени Женьке.       Женя упал на диван, лишь упёрся позади руками. По всему телу распространялся новый приступ паники.       — Но мне не нравится вся эта ситуация! — резко ответил Женя, хотя дрожь в голосе никуда не делась. — Я не прошу тебя бросить пить — делай с собой что хочешь, это твоя жизнь. Я прошу тебя лечь спать, а я пока побуду на кухне. А когда ты уснёшь, я приду и лягу рядом, я никуда не уйду. Просто мне так спокойнее, пойми же!       — А мне спокойнее, когда ты изначально рядом. Я не позволю тебе сбегать от меня всякий раз, как тебе заблагорассудится, — вдруг рыкнул Лев, нависая сверху.       Он надавил на грудь Жени, ломая слабое сопротивление его локтей, заставляя его упасть на спину, а через секунду вдруг странно, понимающе рассмеялся.       — Женя, а ты ничего не хочешь мне рассказать? Твой батя, напиваясь, не домогался тебя случайно? Он так легко разбрасывался нелестными фразами о «пидорасах», что легко заподозрить неладное.       Женя зажмурился от неприятных воспоминаний и сжался подо Львом, стараясь занять как можно меньше места.       — Он — нет, — помолчав, сдавленно ответил Женя. Говорить о таком было мерзко и жутко. — Но его собутыльники... они пытались домогаться... на глазах у отца...       — Расскажи подробнее, — потребовал Лев.       Он так и не убирал руку с груди Жени, намертво пригвоздив парня к дивану, но не пытался заходить дальше, чтобы не лишить Женьку остатков самообладания. Ему действительно было интересно.       — Мне лет тринадцать тогда было... Я не хочу об этом говорить, Лев! — резко и громко отказался Женя, мотнув головой. — Это было мерзко и страшно. Я едва успел сбежать.       Женя взял Льва за запястье и попытался убрать руку с груди. Воображение против воли подкидывало картинки, где Женя, слабый и тонкий, сопротивляется напору пьяных, ухмыляющихся мужчин. Льва встряхнуло от ненависти. Того, что Женя пытается выбраться из-под него, Суворов даже не замечал.       — Они успели тебя раздеть? Трогали?       Свои извращенные наклонности Лев обычно держал глубоко при себе, но алкоголь, пусть и слабо, но всё же воздействовал на него, развязывал язык, спуская с цепи парочку не особенно буйных внутренних демонов.       Женя чувствовал себя как на допросе в полиции.       — Всё началось с того, что мне пришлось сидеть с ними, когда они пили. Его собутыльники, их в тот день только двое было, просто так захотели, а отец пригрозил, чтобы я слушался... Они... Трогали меня. Сначала лишь поглаживали и сжимали колени, потом перешли бедра и... ещё выше тоже. Я хотел уйти, но на меня прикрикнул отец. А когда он вышел покурить на балкон, они повалили меня на диван и попытались раздеть... Я не знаю, как у меня получилось выбраться из-под них и сбежать ночевать к соседке.       — Это потому, что ты мелкий и юркий, — хихикнул Лев. — А ты наверняка уже тогда был чертовски симпатичным, да? И что потом? Ты больше их не видел? Именно этих парней?       — Они приходили ещё, — со вздохом ответил Женя. — Но я сразу же уходил. Правда пошлые фразы вслед всё равно слышал.       — Какие именно фразы они бросали в твой адрес?       — Ну... что-то вроде того, что выебать меня следует.       Ну, с этим Лев был согласен. Он и сам никогда не против этого. Женька был дьявольски соблазнителен, даже сам этого не осознавая.       — Хм... И как твой отец-гомофоб это терпел?       — Отец не терпел, — Женя заметно поморщился. — Он считал виноватым меня и бил.       — Скоты, — наконец, равнодушно бросил Лев. — Как видишь, они и трезвыми вели себя как скоты — и были ими! Это не алкоголь делал их такими. И наверняка не алкоголь заставлял твоих родителей поднять на тебя руку. Впервые — может быть, но алкоголь только лишь ослабляет самоконтроль. А дальше ты наверняка иной раз огребал от отца, даже если он был трезв. Верно я говорю?       Женя лишь как-то порывисто выдыхал.       — Бывало и такое, — устало проговорил он. — Но чаще и сильнее прилетело именно тогда, когда они были пьяны.       Женя помолчал немного.       — Давай уже прекратим этот разговор, — наконец сказал он. — Мне неприятно об этом вспоминать.       — Я отловил бы их всех по одиночке и убил бы за то, что они пытались сделать с тобой, — проговорил Лев.       — Ну нужно, — Женя каким-то чудом скинул руку Льва с груди и отполз подальше. — Просто не поступай так же, как они.       Женя попытался унять свою панику и заглушить эти неприятные воспоминания.       — Давай так, — Женя пытался найти компромисс и надеялся на то, что Лев с ним согласится. — Я лягу с тобой рядом, ты можешь даже меня обнять. Но не более того. Хорошо?       — Меня устроит.       Лев встал с дивана, выпутался из брюк. Они упали на пол, но он даже не пытался их поднять. Оставшись в одном белье, Лев забрался под одеяло, устраиваясь удобнее и ожидая, когда Женя преодолеет наконец свою ничем не оправданную панику и подползёт к нему ближе.       Женя, несколько раз глубоко вздохнув, улегся на бок, спиной ко Льву. Запах алкоголя всё ещё улавливался, но Женя быстро подавил в себе желание сбежать, лишь выдохнул резко.       Лев мягко, чтобы не спугнуть, положил ладони на тело Жени, притягивая его к себе.       — Помнишь, я говорил, что хочу все твои неприятные воспоминания заменить собой? — тихо проговорил он. — Пусть запах алкоголя у тебя тоже ассоциируется только со мной.       Он прижался ближе и осторожно коснулся губами Женькиного плеча. Пусть Женя даже ударит его сейчас, но он сделает то, что решил — заставит его не бояться себя.       Женя опустил плечо вниз, едва почувствовав прикосновение губ.       — Помню, но мы же договорились, — Женя посмотрел на Льва строго, пусть в темноте этого совсем не видно. — Не надо никаких прикосновений, поцелуев. Иначе я уйду на ночь и вернусь только утром.       — Не уходи, я тебе это запрещаю.       Насчёт «пары бокалов» виски Лев серьезно преуменьшил, к тому же это всё мешалось с адски газированной колой. Вместо крови по венам Льва сейчас циркулировал тот ещё коктейль, и он осознавал это вполне ясно.       Иногда эту чёртову ясность своего сознания он ненавидел. Единственным, что могло ненадолго выбросить его из плена собственной головы был секс с Женькой. Лев мог бы описать их занятия любовью так, как другие люди описывают наркотический приход, запах Женькиных эмоций пьянил и переполнял Льва как густой травяной дым. Он не хотел это терять.       Лев сдвинулся пониже и притёрся к Женьке так близко, что ресницы касались Женькой кожи, цеплялись за неё с едва слышным шелестящим звуком, пуская щекочущие волны. Но поцеловать больше не пытался.       Впрочем, как только Лев уснул, его тело всё равно зажило собственной жизнью: руки нашли талию Жени, сомкнулись на ней мёртвой хватки и в очень собственническом жесте прижали к себе.       Женя сквозь сон чувствовал, как Лев притянул его к себе в почти стальные объятия. Впрочем, это совсем не мешало. Даже наоборот.