Никогда во мне не сомневайся

      Женька проснулся рано, когда ещё не стало светать. Он постарался аккуратно выбираться из плотных собственнических объятий, и, когда это всё же получилось сделать, скользнул на кухню, решив не будить Льва. Пусть отсыпается.       Кухонные часы показывали начало шестого, и Женя точно не чувствовал себя выспавшимся.       Эдик вполз на кухню минут через десять, без очков, полуслепой, как крот. Нашарив на столешнице пачку сигарет, опрокинув в процессе пустой стакан, он медленно сунул в рот сигарету и попытался запалить фильтр. К счастью, вовремя одумался.       Только тогда он перевёл взгляд на Женьку и, кажется, ни капли не удивился тому, что в такую рань парень сидит на кухне, освещаемой разве что светом из окон дома напротив.       — Во сколько он пришёл? — тихим, шелестящим голосом спросил Эдик. — Сильно плохо всё?       Женя сонно смотрел на утреннее копошение Эдика, положив голову на согнутую в локте руку. Свет включать не хотелось — и так неплохо.       — Где-то в начале второго, — так же тихо ответил Женя.       — О, даже не очень поздно, — тонко улыбнулся Эдик и вздохнул. — Я не услышал, если честно. После нашего вчерашнего разговора всю ночь какая-то ерунда снилась.       Эдик помолчал, выдыхая в воздух почти неразличимый в темноте дым.       Женя нажал на кнопку на ручке чайника, и тот засветился мерным сиреневым светом и тихо зашипел, подогревая воду внутри.       Эд затушил сигарету и совсем слегка приоткрыл окно, чтобы дым слегка выветрился.       — Завтра новый год, — пробормотал он. — Надо будет сегодня прибраться слегка. Поможешь? От этих двоих толку никакого. Вангую: при слове «уборка» их обоих просто выдует из квартиры в неизвестном направлении.       Женя на эти слова улыбнулся.       — Помогу.       — Спасибо, — улыбнулся Эдик.       Лев проснулся от того, что ощутил какую-то пустоту: Женьки в постели не было. Ему следовало бы разозлиться, но сил на это откровенно не было: слегка побаливала голова, во рту было сухо и как-то мерзостно, а лицо ощущалось как чужое. В целом, Лев оценил бы своё состояние на четвёрочку — бывало и хуже.       Он вышел в коридор, постоял, прислушиваясь к шуму чайника и голосам. Вроде бы, уходить от него после вчерашнего Женя не собирается, а значит — всё более чем в порядке.       Парень вернулся в комнату и принялся методично заметать следы: достал из кармана брюк деньги, что вчера вытряхнул из пьяного и щедрого Константина Ивановича, перепрятал в тайник-книгу, затолкал свои вещи в стиральную машину и встал под душ сам, смывая с себя всё, что вчера происходило.       На плече остался синяк. Лев долго смотрел на него в отражении, вспоминая, как он мог появиться. Вспомнив, хмыкнул и усмехнулся.       Когда спустя минут тридцать он вошёл в кухню, то выглядел вполне бодрым, вымытым и выспавшимся. От него пахло водой и немного — стиральным порошком от чистой одежды. Ещё влажные волосы, заметно отросшие за месяц, топорщились и изгибались, но чтобы им полноценно завиться, длины ещё не хватало.       Эдик слегка закатил глаза: заметание следов было налицо.       — Доброе утро, — Лев упал на стул и улыбнулся. — Женёк, сделай мне кофе, м?       Женя окинул на вошедшего на кухню Льва каким-то странным, почти невидящим взглядом.       — Хорошо.       Через пару минут Женя поставил кружку с кофе на стол, прямо перед Львом.       — Ты просто чудо, — мурлыкнул Лев и мимолетно погладил Женьку по руке: откровенно подлизывался. — Сядь со мной?       Эдик откашлялся и собирался было уже прочесть Льву нотацию, но тот опередил его, будто сам отлично знал слова этой песни:       — Я несовершеннолетний, я не должен был пить и мне следовало быть дома в одиннадцать, — проговорил он прежде, чем Эд успел открыть рот. — И на всё это я плевать хотел, так что давай-ка помолчим, Эд: не надо портить такое чудесное утро.       — Уважения к старшим в тебе тоже ни на грош, — подхватил Эдик.       — А ещё я левша, и у меня прикус неправильный, — скривился Лев. — Не человек, а кладезь человеческих пороков! Не строй из себя святого, Эдуард — человек, сбежавший из дома в восемнадцать лет.       — У меня была уважительная причина.       Эд прикрыл глаза, помолчал немного, но всё равно заговорил: тихим, проникновенным голосом, без попыток обвинить или развести на извинения. Он просто сообщал Льву сухие факты о том, почему его поведение люди считают неприемлемым. Лев, что странно, кривил губы, то и дело вставлял язвительные комментарии, но слушал. Очевидно, это происходило каждый раз после возвращения Льва домой с таких «прогулок». Роли были заранее распределены и известны, и сценарий практически не менялся — разве что в зависимости от характера очередного «проступка» Льва слегка изменялся текст.       Женя так и не сел рядом со Львом, а остался стоять, опираясь бедром о край стола. Отчего-то он чувствовал себя так, будто ругают его самого. Под конец разговора, когда наступило напряжённое молчание, Женька как-то грустно выдохнул, не осознавая, что может привлечь к себе внимание.       Лев покосился на Женю. То, что Женька его не послушался, слегка уязвило, но Эд его отвлёк.       Когда с нотациями было покончено, Лев допил кофе и встал.       — Спасибо за кофе, Жень. Пойдём? Хочу поговорить.       — Пойдём, — тихо ответил Женя и пошёл из кухни. В двери он бросил быстрый взгляд на Эдика, а потом скользнул в комнату. Лев зашёл следом.       Оказавшись в комнате Лев прикрыл дверь и притянул Женьку к себе.       — Вот, я выспался и от меня больше не разит алкоголем. Почему ты всё ещё так напряжён?       Женя отодвигаться не стал.       — Да меня нотация Эдика оглушила. Часто вы с ним так? — ответил Женя, а потом всё же решил добавить. — Я всё хотел спросить... А где ты вчера был?       — В конференц-холле, — отмахнулся Лев и тут же перевёл тему. — Что тебя оглушило-то? Он же даже не ругался. Поверь, когда он в ярости, это даже меня впечатляет! Или ты ругающихся людей боишься так же, как и пьяных?       Лев хмыкнул, нежно проводя ладонью вверх по руке Жени, до плеча. Уже светлело, в утреннем свете Женя выглядел очень красивым, пусть даже бледным и с синяками под глазами.       Женя понял, что Лев уходит от вопроса, но настаивать не стал.       — Он просто так проникновенно говорил, что я даже себя виноватым почувствовал, — честно ответил Женя. Нежные прикосновения ладоней хоть и немного, но расслабляли. — А тебя это уже не берёт, похоже.       — Никогда не брало, — почти с гордостью проговорил Лев. — Но Эдик такой упорный, что волей-неволей запоминается. Иногда мой внутренний голос имеет интонации Эда.       Лев прижал Женю к себе совсем вплотную и поцеловал в губы, очень нежно, едва касаясь.       — Ты такой чувствительный, Женька. Такой эмоциональный! Мне нравится... Ты разжёг во мне желание ещё с ночи.       Его в самом деле возбуждал Женькин страх. Он всегда испытывал удовольствие, загоняя кого-то в угол, видя панику на чужом лице, но с Женькой это было так хорошо, что почти болезненно. Так хорошо, что хотелось гораздо большего.       — Я на тебя, всё же, обижен, да и родители твои дома...       — Какие они мне родители? Так, смех один, — фыркнул Лев.       Женькин взгляд решительно противоречил его же собственным словам. Лев решил, что целесообразнее доверять именно глазам, и медленно потянул футболку на Жене вверх:       — Я как раз собирался сделать так, чтобы ты на меня больше не обижался.       ***       Как и предсказывал Эдик, услышав про уборку едва проснувшаяся Инна вдруг вспомнила, что ей очень-очень срочно нужно на работу, чмокнула мужа в нос и испарилась с легким хлопком закрывшейся за ней двери.       Лев собирался чуть дольше, слонялся по комнате, перекладывая какие-то вещи, а потом исчез из квартиры совершенно незаметно, словно растворился.       Тем не менее, вдвоём Женя и Эд управились с уборкой довольно быстро. Женя, как и обещал, не трогал никакие вещи, лишь заправил диван и вытер пыль. Особенно много её оказалось на книжной полке — столько, что Женя даже внезапно чихнул, хотя аллергиком не был.       Лев вернулся через два часа с новой стрижкой — волосы стали гораздо короче с боков и сзади, и лишь немного сверху — и упаковкой каких-то пирожных для Женьки. Пирожные были украшены вымоченными в ликёре вишенками.       — Ой, спасибо, — почти с восторгом сказал Женя, держа в руках упаковку пирожных. — Я такие ещё не пробовал.       Затем, посмотрев наконец на Льва, сделал неловкий комплимент по поводу новой причёски и смущённо юркнул на кухню. На губах Льва расцвела предвкушающая улыбка. Сегодня он был в чёрных джинсах и чёрной же водолазке с воротником под горло. В сочетании с пижонской стрижкой и хитрющим взглядом смотрелось чертовски сексуально, и Лев знал об этом.       — Спасибо, я в курсе, что великолепен, — вдогонку улыбнулся он и добавил: — При Эдике их не доставай! Иначе тебя ждёт трехчасовая иллюстрированная лекция на тему «Сахар - белая смерть». Я это уже слушал, второй раз такого не вынесу.       Оставив пирожные на столе, Женя тихо вернулся в коридор и в каком-то порыве нежности обнял Льва со спины, когда тот вешал пальто. Тот победоносно улыбнулся, ощутив на себе Женькины руки, аккуратно повесил на вешалку пальто, развернулся и наклонился к губам парня, целуя.       — Вот теперь, полагаю, я точно прощён, — хмыкнул он. — А где Эд?       — Прощён. Мне надоело обижаться, — ответил Женя, продолжая обнимать Льва и трогательно заглядывая ему в глаза.       Пирожные выглядели очень аппетитно, особенно для Жени, падкого на сладкое. Он с громким хрустом открыл упаковку и, не удержавшись, тут же стащил одну вишенку и положил в рот. Та была немного странного вкуса. Женя решил, что, если что, может скормить их Льву.       — Уже приложился? Какой нетерпеливый! — хмыкнул Лев, невозмутимо втыкая в розетку чайник. Его растущий организм после секса неумолимо начинал требовать еды и кофеина.       Он требовательно обнял Женьку и с намёком взглянул на следующую вишенку.       — Я бы взял попробовать, но, боюсь, у меня заняты руки, — промурлыкал он.       Женя, окончательно растаявший от заботы, взял одну вишенку, на которой даже остался крем, аккуратно прикусил её с краю и, приподнявшись к наклонившему лицо Льву, поднёс к его губам. Лев склонился еще ниже к губам Жени, обхватил вишню губами, убрал её куда-то под язык вместе с жёстким, пропитанным ликёром хвостиком и напористо углубил поцелуй.       С привкусом вишни и ликёра поцелуй с Женькой был просто восхитителен. Лев откровенно наслаждался, проводя языком по сладким губам и языку, на котором остался терпкий привкус ликёра. Его руки скользнули выше, пальцы зарылись в светлые Женькины волосы. Это мгновение определённо было одним из лучших моментов дня. Женя ласково отвечал на поцелуй Льва. Вкус вишни и чего-то терпкого создавал странное ощущение, но Жене он очень нравился.       Он не позволил испортить эту сладкую минуту даже Эдику, который явился из темноты коридора, как зомби в фильме ужасов. Лев удержал дёрнувшегося было в сторону Женьку, неторопливо завершил поцелуй и тогда только отстранился.       С полминуты его лицо было страшно сосредоточенным, а потом он хитро улыбнулся и достал изо рта закрученный в почти идеальный прямой узел хвостик от вишни.       — Смотри, как я языком умею, — хмыкнул Лев.       — Позёр, — закатил глаза Эд.       Женя, увидев результат, фыркнул.       — Удивительно, — со смешком прокомментировал он. Несмотря на смущение, он чувствовал себя очень легко.       Женька мягко развернулся в объятиях Льва, чтобы снова вернуться к пирожным. Эд набрал в лёгкие побольше воздуха. Очевидно, сегодняшний день у него проходил под звездой Моралфага.       — Лев, это ты притащил? А вы в курсе, что насыщенная сахарами среда является наиболее благоприятной для размножения бактерий? Избыточное потребление сахара безвозвратно вредит иммунитету, зрению, здоровью полости рта и, между прочим, является смертельным для людей, склонных к сердечно-сосудистым заболеваниям? А смертельная доза сахара, по последним данным, составляет всего-то 29,7 грамм на килограмм массы тела человека. В одном литре колы содержится около ста граммов сахара. Таким образом, если ты весишь 79 килограмм, то тебе необходимо выпить 23,4 литра, чтобы совершить кола-суицид.       Эдик весил как раз 79 килограмм, но не стал бы кончать с собой таким глупым образом.       Глаза Жени по мере удлинения нотации становились всё круглее. Под конец он так умилительно притянул к себе коробку с пирожными, словно Эдик сейчас их отберёт. Самойлов вдруг осёкся и смущённо поправил очки на носу. Наверняка в жизни этого ребёнка было не так много пирожных.       — Я бы посоветовал тебе хотя бы отказаться от сахара в чае и кофе, если не можешь отказаться от пирожных. Это я тебе как медик говорю, а не как старый зануда.       Лев все это время невозмутимо разливал по чашкам терпкий чёрный чай из давно остывшего заварочного чайника. Лекции его не брали совершенно. Плеснув туда же немного кипятка, он поставил перед Женей наполненную вровень с краями чашку чая, и ещё одну такую же перед Эдиком, в мимолетном успокаивающем жесте коснувшись губами виска мужчины.       — Эд, не занудствуй. Каждый выбирает себе наркотик по душе, сладости — не худший из них.       В процессе опустошения чайной чашки Лев ухитрился выцыганить у Женьки с четверть бедного пирожного, но исключительно тем же способом, что и вишню. Казалось, что от Женьки скоро пойдёт пар — таким красным он был. Происходящее смущало всех — Женьку, Эдика, даже вишенки на оставшихся пирожных, кажется, запунцовели ярче, — но только не Льва. Кажется, смущение просто отсутствовало в его эмоциональном спектре, а потому оно так завораживало его в других людях.       Эд отпускал саркастичные замечания, но из кухни не уходил, потому что «я не дам вам трахнуться на обеденном столе, беспредельщики!»       ***       Лев, вопреки всему, что думал о нём Эдик, делился с отчимом даже близко не всем. Например, о том, какие натянутые у Жени отношения с алкоголем, не сказал.       Стол в гостиной ломился всякими странными блюдами, вроде оливье с тофу вместо курицы и маринованными каперсами вместо огурцов, и селёдки под шубой, в которой не было селёдки, зато была вареная морковь с изюмом и орехами, и еще какими-то вегетарианскими закусками. Когда подготовка к Новому году была уже закончена, Эдик извлёк из бара подаренную кем-то бутылку текилы для себя и Льва и бутыль сухого белого вина для Инны.       — Жень, ты пьёшь что-нибудь? — безмятежно поинтересовался он.       Лев на это только хмыкнул, поправляя черепки на ёлочке, стоявшей в углу стола. По случаю праздника, он надел черные брюки, белую рубашку и чёрный тонкий галстук. Эдик выглядел ровно так же, разве что вместо галстука у него на шее была затянута серебряная брошь на кожаном шнурке, изображавшая какую-то птицу — не то орла, не то ворону. На слово «брошь» Эд обижался и говорил, что это галстук-боло.       — Нет, — ответил Женя, немного поджав губы. От нервозности, вызванной этим вопросом, он даже смял манжету светло-голубой рубашки — единственная вещь из его гардероба, которая выглядела более менее прилично и празднично. — Мне нельзя пить. Проблемы с сердцем.       Конечно, Женя говорил правду, но это была далеко не та причина, по которой он решил, что сам пить точно не будет.       — В самом деле? — удивился Эдик. — Какие? Серьёзные? Кто тебя наблюдает?       Эд немедленно засыпал Женю кучей узкоспециализированных вопросов. Женя терпеливо отвечал на все вопросы Эда. Назвал фамилию кардиолога, у которой наблюдается (Эдик только кивнул, всё же в одной поликлинике работают), припомнил даже название своего вида аритмии — экстрасистолия, периодические лишние сокращения сердца, и рассказал о таблетках, курс которых он иногда пропивает, когда этих лишних ударов сердца слишком много и это начинает мешать жить. Лев слушал внимательно. На Женю ему было не наплевать.       Текила в квадратной бутылке с золотистой этикеткой, изображавшей череп, утопающий в цветах, на фоне украшенной птичьими черепками ёлки смотрелась органично, хотя всё вместе выглядело так, как будто здесь отбираются отмечать не Новый год, а ещё один Хэллоуин.       Инне это нравилось — и черепки, и лёгкий джаз вместо «Голубого огонька». Новый год она практически ненавидела, потому что все наиболее уродские свои поступки её первый муж ухитрялся приурочить именно к этому празднику. Шестнадцать лет прошло, а её всё ещё не отпускало.       Телевизор работал в режиме MUTE, и президент на экране смешно и беззвучно шевелил губами, поздравляя свой великий народ с очередным витком планеты вокруг Солнца.       — Может, звук всё-таки включим? — хмыкнула Инна.       — А ты за предыдущие шестнадцать раз не выучила? — развеселился Эд, наполняя текилой две высокие стопки «Нью-Йорк». — Год был ужасный, следующий будет ещё хуже. Денег на науку, образование и здравоохранение нет, но вы держитесь. Всех с новым две тысячи восемнадцатым годом!       Окончание пламенной речи Эдика совпало с появлением на экране огромных часов. Лев притянул к себе Женьку свободной рукой (во второй он держал рюмку со светло-золотой текилой) и жарко прошептал ему на ухо:       — С Новым годом, малыш. Я счастлив, что мы встречаем его вместе.       Губы Льва коснулись кожи под женькиным ухом, нежно целуя.       Говорят, что Новый год — семейный праздник. Хотя Женя бы мог с этим поспорить. Ведь при живых родителях он чаще проводил новый год на улице, иногда присоединяясь к компании каких-то подростков, пытающихся запустить салют. Может быть, Лев собой заменил Жене семью. По крайней мере, любви от него исходило очень много. Да и к Инне с Эдиком Женька уже привык, как и они к нему.       — И я счастлив, что мы сейчас вместе, — с улыбкой прошептал в ответ Женя, сжимая в руке бокал с соком. — И что будем вместе. С новым годом, Лев.       — Женька!..       Лев не сдержался и припал к губам своего парня с поцелуем.       Женя мельком подумал, что если бы на телевизоре был включён звук, то поцелуй бы как раз совпал с началом гимна. Что весьма иронично — два парня, целующихся под гимн России.       — Молодёжь! — хором возмутились старшие.       Но Женю это совершенно не волновало, и он нежно отвечал на поцелуй. Конечно, от присутствия Инны и Эдика и их притворно-возмущённого комментария Женька покраснел: не так сильно, но всё ещё безумно очаровательно.       Лев со смехом отстранился от Жени, пережил дурацкую традицию греметь стеклом и, пока Эд распинался о том, какой напиток имеет нежный аромат агавы с нотками лимона и белого шоколада, опрокинул в себя текилу легко, как воду. Эдика Женя слушал краем уха, не особо пытаясь запомнить это красочное описание алкоголя — всё равно ему это навряд ли пригодится.       — Не знаю, не чувствую я ни лимона, ни шоколада. Кактус, спирт, — Лев лениво повел плечом.       Эдик обречённо вздохнул и с каким-то странным выражением произнёс:       — Не забывай хотя бы делать вид, что чувствуешь.       Лев склонил голову на бок. В этих словах ему почудилось даже не двойное, а тройное дно. Но он быстро выбросил из головы этот ребус. Эдик, ещё один недолюбленный ребёнок, частенько делал вид, что он сложная натура, хотя Лев знал, что это не так. Все люди очень простые.       Женя в свою очередь последнюю фразу вообще не понял, но и разбираться ему особенно не хотелось. Он лишь прижался ближе к боку Льва, обнимая с какой-то совершенно новой, счастливой улыбкой.       Время от времени Эд заново наполнял стопки текилой, ворча, что грех переводить дорогой алкоголь на людей, не способных оценить «нежный аромат идеально купажированного напитка», на что Лев отшучивался, что «тоже читал те статьи из бесплатных журналов, не нужно строить из себя сомелье».       Лев влюбленно косился на прильнувшего к его боку Женьку, мечтательно поглаживая его то по спине, то по плечу, то по скрытой под столом коленке. Он напивался вполне планомерно: он знал, что ясности сознания одна только текила его не лишить, но хотел, чтобы алкоголем от него несло весьма отчётливо.       Постепенно Женя стал незаметно напрягаться, но отстраняться не стал. Лев удивительно сохранял самообладание, но Жене совершенно не хотелось повторения пятничной ночи — не портить же такой хороший день.       А вот Льву повторения пятничных переживаний как раз хотелось. Он так давно никого не пугал, никого не третировал и не играл ни на чьих нервах, что временами становилось тоскливо. Порция Женькиного страха была нужна ему как глоток свежего воздуха в душный день.       Лев знал, что Эд, когда выпьет, спит как убитый. Инну в принципе не способно разбудить ничто, если она сама этого не хочет. Так что даже если Женя попищит немного — ничего страшного не случится.       Старшие сдались первыми. Эд встал, чуть пошатнувшись, и мягко попросил Женьку помочь ему убрать оставшуюся еду в холодильник. Женя быстро встал из-за стола и помог убрать оставшуюся еду, большую часть шустро перетаскал сам.       Когда изрядно выпивший Эдик и сонная Инна ушли, Женя осторожно поинтересовался у Льва:       — Ну что, ещё посидим или пойдём спать?       Он пытался говорить как можно непринуждённей, но в голосе уже начинала проскальзывать нервная дрожь. Отчетливый запах текилы, исходивший от Льва, заставлял невольно напрячься.       Едва заметный страх, просочившийся в голос Жени, вызвал у Льва улыбку. Он пожалел, что позволил Эду убрать ополовиненную бутылку в бар. Было бы весело попробовать споить Жене хотя бы одну стопку.       — А ты как хочешь, котёночек?       — Тогда мы идём спать.       Женя окинул Льва взглядом и со вздохом потянул его за собой, в спальню. Каким бы неприятным чувством не отдавалось это внутри, как бы Женя ни побаивался оставаться наедине с пьяным Львом, он надеялся, что Лев всё же послушается. Хотя шанс был откровенно мизерным.       — Спать, — строго повторил Женька, когда дверь за Львом закрылась.       — Как скажешь, любимый.       Лев встал у двери и нарочито медленно стал развязывать галстук и расстёгивать пуговицы рубашки.       Он ждал момента, когда Женя отвернётся на секундочку, чтобы щёлкнуть задвижкой на двери. Женя отвернулся от Льва и пошёл к дивану, чтобы его расстелить. Как-то слишком аккуратно сложил покрывало и убрал в сторону, даже взбил подушки и поправил одеяло. Такие чёткие, аккуратные действия успокаивали Женю, а сейчас спокойствие ему было просто необходимо.       В наступившей тишине тихий звук поворота щеколды прогремел как затвор пистолета. Женька вздрогнул всем телом. Сердце непроизвольно стало сокращаться чаще, хотя Женя всеми силами пытался не показывать свою нарастающую панику.       Лев аккуратно повесил галстук на ручку двери и взялся за ремень на брюках. Зловеще клацнула стальным зубом пряжка ремня. Он не сводил с Женьки внимательного взгляда, а выражение его лица было не прочесть. Он подмечал малейшее движение Жени, каждое сокращение его мышц, выискивая бреши в напускном спокойствии парня.       — Зачем? — очень тихо и чересчур осторожно спросил Женя. Что дальше будет делать Лев, оставалось только догадываться, но хороших мыслей в голове оставалось крайне мало.       — Просто так, — зловеще улыбнулся Лев. — Хочу побыть со своим парнем наедине. Что тебя смущает?       То, как Женя дёрнулся от звука, вызвало во Льве сладкую волну. Так и не снимая одежды, Лев приблизился к Женьке и заключил его в кольцо рук. Аромат его одеколона смешивался с запахом спирта, дурацкой агавы и, как ни крути, нотками белого шоколада тоже, хотя сам Лев этого всего, к несчастью, не ощущал. Зато он ощущал, как привстали у Жени волоски на затылке.       — Закрывать дверь для этого было необязательно, — ответил Женя, то и дело косясь на дверь. Если бы ни это действие, он, может быть, и не думал сбегать. А сейчас, когда внутри него плескался страх, он думал только о побеге.       — Не начинай снова, Лев, — проговорил Женя, пытаясь вырваться из плотного кольца рук.       Суворов склонился к уху Жени.       — Тихо! Спокойно... — успокаивающе прошептал он. — Это просто щеколда, а не кодовый замок. Если тебе захочется выйти, ты просто повернёшь её и будешь совершенно свободен. Не надо бояться...       От этого шёпота по телу прошлась мелкая дрожь. Но слова как-то не успокаивали и ощущение ловушки никуда не делось.       Губы Льва огладили аккуратную ушную раковину Жени и скользнули ниже, к шее. Втянув немного мягкой, соблазнительной кожи, Лев языком стал творить нечто невообразимое, заставив Ветрова вздрогнуть. Женя надавил на плечи Льва, чтобы хоть чуть-чуть поумерить его пыл.       — Не надо, Лев, — едва слышно прошептал Женя. — Ты не держишь себя в руках. Давай ляжем спать, пожалуйста.       — Неправда. Я едва держу себя в руках. Но держу ведь.       Одна рука Льва соскользнула на талию Жени, прижала к себе плотно, позволяя ощутить стремительно нарастающее возбуждение. Второй рукой Лев обхватил узкую спину. Его глаза ни на секунду не отрывались от глаз Жени, отслеживая каждое мелкое проявление страха.       — Если я от чего и пьян, Женька, то не от текилы. А от тебя, — прошептал Лев, склоняясь к губам Жени.       Сбежать от Льва сейчас было почти не возможно. Вроде телом он ощущал такое знакомое, любимое тепло, но из-за запаха алкоголя Женя не мог доверять ему всецело и продолжал пытаться убрать его руки со своей талии, спины.       Женька плотно сжал губы, зажмурил глаза, не позволяя углубить поцелуй. Сейчас он хотел лишь усмирить Льва, не дать ему зайти слишком далеко.       — Не зажимайся!.. — тихо рыкнул Лев.       Сопротивление жениных губ выводило его из себя. Он хотел погрузиться глубже в этот обожаемый рот, хотел впечатать себя в Женьку намертво. То, как руки парня протестующе давили на плечи Льва, только подзадоривало его; будило какие-то превобытные хищные инстинкты — сломить, подчинить, распять и трахнуть, вот чего ему хотелось.       Он сжал руки на теле Жени крепче, оторвал его на несколько сантиметров от пола и, как мог нежно в текущем его состоянии, уронил Женю спиной на диван. И замер, прислушиваясь к реакции. Он собирался зайти так далеко, как сможет, но не настолько, чтобы Женя не смог больше доверять ему.       Пока Лев не успел почти намертво прижать его к дивану, Женя быстро отполз на край и сел, притянув к себе ноги. По всему телу проходила мелкая дрожь, которую он уже не мог сдерживать. Такой Лев, давящий и принуждающий, сильно пугал Женьку. Хотелось сбежать, но Лев точно преградит ему путь.       Женя отвернулся от Льва и, кажется, даже всхлипнул, а тот откровенно упивался женькиным страхом, это было видно в его глазах, в движениях, в хищной улыбке.       Тем страннее было услышать голос — спокойный, убеждающий, точно такой, каким Эд зачитывал Льву свои бесполезные нотации. Голос успокаивающий, умиротворяющий, бархатистый.       — Женя, я знаю, что с тобой происходит. Я это понимаю. Тебе страшно. Но ты боишься не меня, а себя — алкогольный запах будит в тебе страшные воспоминания. Это называется ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство. Я хочу помочь тебе с этим справиться. Ты мне доверяешь?       Говоря это, Лев осторожно, как хищник, подбирался к Женьке ближе и ближе, загоняя того в угол, из которого тому будет уже не выбраться. Лев хотел сделать так, чтобы Жене и не захотелось из него выбираться.       Женя лишь плотнее прижал к себе и пытался спрятаться в углу, будто хотел сделаться даже меньше, чем он есть на самом деле. С каждой секундой он всё чётче слышал запах алкоголя и всё больше прижимался спиной к холодной стене, не имея возможности сбежать. В психиатрии он совершенно не разбирался и не мог понять, о чём говорит Лев и что на самом деле происходит с ним самим.       — Доверяю, — тихо ответил Женя. — Но лучше не подходи ближе, — осторожно попросил он. — Мне так становится страшней.       — Всё верно, терапия так и работает. Мы перезапишем твои воспоминания. Ты больше не будешь бояться меня.       Лев не собирался останавливаться на достигнутом, продолжал медленно, но неуклонно придвигаться к Жене. С каждым его поползновением глаза парня становились всё шире. Кажется, Женя и правда просто не мог это контролировать. Что ж, тогда Лев возьмёт это под контроль за него.       — Какие страшные вещи вспоминаются тебе сейчас? — вкрадчиво спросил Лев. — Расскажи о них.       Женя сначала лишь упорно мотал головой и, от бессилия, запустил пальцы в волосы, чуть их сжимая. Он упорно пытался заглушить в себе неприятные воспоминания, которые Лев вполне осознанно пробуждал в нём.       — Крики и сильные удары, — наконец заговорил Женя. Каждое слово давалось ему с трудом. Навряд ли он мог сейчас сформировать осознанные, полноценные предложения. — Тёмная ванная с почти сломанной дверной ручкой. Звон стаканов и страшные голоса.       — Чьи голоса? Мужские, женские? Что они говорят? – продолжал давить Лев. Он был уже вплотную к Жене и положил свою тёплую и сухую ладонь на его колено. Дрожь от тела парня по руке добежала до плеча Льва и ударила ему в голову, опьняя так, как ещё никакой дозе алкоголя не удавалось.       — Больше мужских, — тихо продолжать говорить Женя под напором Льва. Ладонь на своей коленке он почти не замечал. — Я не слышу... Мне просто страшно.       Женя сильнее сжал волосы пальцами.       — Я не хочу вспоминать!.. — как-то отчаянно прошептал он.       — Их здесь нет, — твёрдо сказал Лев. — Они только в твоей голове. Так что же они говорят тебе?       Лев поглаживал колено Жени, постепенно продвигаясь выше. Другой рукой он упирался в стену, ненавязчиво создавая для Жени иллюзию очень маленького помещения. Темнота, страх, полное погружение. Льва ещё никогда так не вело от ощущения своей власти. Он даже пожалел, что не дочитал ту статью по психологии до конца. Может, там было написано что-то о том, как не потерять голову в процессе, если хочешь своего пациента до звонка в ушах?..       — Я не знаю, — упорно отказывался говорить Женя. Сознание будто блокировало воспоминания, вызывая при этом у него новый приступ паники. Женька резко подался вперёд, обнимая Льва, прижимаясь к нему и одновременно притягивая ближе. В этом не было никакого умысла — Женя обнимал Льва совершенно неосознанно. Просто так получалось занимать ещё меньше места.       — Я не слышу их, — казалось, что пьяные мужские голоса были почти реальными, хотя на самом деле это не так. — Кажется, обо мне... Я не хочу их слышать.       Лев влез на диван с ногами и втянул Женьку к себе на колени. Поза получилась очень защищающей.       — О тебе... Неужели тебе не интересно знать, что говорят о тебе другие? Это важно. Давай послушаем вместе... — Лев говорил всё тише, под конец срываясь на едва-едва слышный, почти угадываемый шёпот.       Одна ладонь Льва поглаживала Женькино бедро, а другая проникла под его одежду со спины, поглаживала напряжённую спину.       Женя прижался ко Льву, будто пытаясь спрятаться в его объятиях. Мягкие поглаживания почему-то никак не успокаивали.       — Я не хочу, не могу вспомнить, — честно отвечал Женя, от страха начиная часто хватать ртом воздух. Мозг, в какой-то безумной попытке спасти своего хозяина, почти стёр эти воспоминания, оставляя лишь мутные образцы, проследовавшие его в кошмарах. — Что-то страшное и жуткое, мерзкое и противное. Почти чёрное...       Женя не мог сказать чего-то конкретного, но уже эти общие слова вызывали непроизвольную дрожь по телу.       — Можешь, — возразил Лев. — Ты всё помнишь, просто боишься сказать. Боишься, что тебя накажут? Я не накажу тебя. Говори.       Лев запустил пальцы в женькины волосы в основании шеи, и начал медленно поглаживать там, будто почёсывая котёнка. Скрывать улыбку становилось очень трудно.       — Расскажи мне про самое страшное, про самое ужасное, что есть в тебе, и я заберу это, — шепнул Лев.       Женя спрятал лицо, утыкаясь носом в шею Льва. Лев давил, а Жене, всему его нутру было всё труднее сопротивляться.       — Они говорят... говорят... — неуверенно начал Женя. Голос был таким дрожащим, что казалось, что Женя ещё чуть-чуть и зарыдает. Но глаза оставались почти болезненно сухими. — Что меня не должно существовать... что ничего из меняете выйдет... что я не заслуживаю того, что у меня есть... что было бы лучше, если бы я умер...       После небольшой паузы Женя, тихо всхлипнув, как-то отчаянно спросил:       — Неужели это правда? Может они правы? Я не хочу этого знать, не хочу в это верить...       Лев прерывисто вдохнул сквозь зубы, но его голос был по-прежнему спокоен и мягок, ласкал нежное женькино ухо сладким шёпотом, а его пальцы в то же время ласкали покрывшуюся испариной кожу:       — Ты заслуживаешь жить, Женя. Ты самое удивительное, что я когда-либо встречал. Ты мне нужен. Я люблю тебя. А ты меня любишь?       Женя лишь обнял Льва крепче, плотнее прижался к нему, пальцами сжимая ткань рубашки. Казалось, что если он его отпустит — и Лев уйдёт, оставив Женю наедине с чёрными мыслями и жуткими воспоминаниями.       — Я тоже тебя люблю, — прерывисто шептал Женя, хватаясь за плечи Льва. — Ты мне тоже нужен. Только не уходи от меня, не оставляй меня одного. Я же так тебя люблю... я без тебя жить не смогу...       Женя ещё долго шептал Льву похожие слова, почти не осознавая этого. Они шли откуда-то изнутри, из самой глубины его души.       Лев с улыбкой приблизил лицо к губам Жени и осторожно прихватил их своими губами. А потом смелее. И ещё смелее. И вот уже Женя опять лежит спиной на постели, а Лев целует его глубоко и долго.       — Без меня и не нужно, — шептал Лев в перерывах между поцелуями. — Я всегда буду рядом. Я твой парень. Твой любовник. Единственный, кто тебе нужен, это я. Так, Женя?       Женя, морально вымотанный этим давящим на нервы разговором, не сразу заметил, как Лев начал целовать его всё смелее и смелее. А, оказавшись лежащим на спине, посмотрена Льва как-то удивлённо и настороженно, с небольшой ноткой страха в глазах.       — Так... — сил хватило лишь на такой короткий ответ, да и тот был очень тихим.       — Теперь, когда услышишь те голоса снова, когда они снова начнут лить яд в твои уши, вспоминай меня. Думай обо мне. А лучше — всегда обо мне думай.       Говоря это, Лев медленно и осторожно, чтобы не напугать, стаскивал с Жени оставшуюся одежду. В его движениях не было ни грамма нетерпения - была только спокойная, немного даже давящая уверенность в себе. Он поглаживал и сжимал, точно зная, какие прикосновения заставляют Женю быть смелее, открываться, искать ласк.       — А чтобы ты лучше запомнил, я сделаю тебе хорошо, — прошептал он. Горячее и всё ещё ярко-алкогольное дыхание Льва касалось женькиной кожи. — Позволишь?       Женя совершенно не сопротивлялся, когда Лев стащил с него одежду. Он делал всё осторожно и медленно, поглаживал кожу мягко, оставляя после себя тепло, и у Жени не появлялось причин для сопротивления. Тем не менее, он мягко, из последних сил сжал плечо Льва, останавливая его.       — Прости, — извинился Женя с какой-то мучительной улыбкой, проводя рукой по плечу. — Я обязательно запомню, но... я так устал. Весь этот страх просто не оставил мне сил, едва ли я могу что-то делать сейчас. Прости...       — От тебя ничего и не требуется, — фыркнул Лев. — Но я должен убедиться, что ты меня больше не боишься. Просто позволь мне войти в тебя.       В последней фразой его голос скатился в низкий, горячий полустон. Он чуть потёрся пахом о бедро Жени, намекая на то, как сильно Лев возбуждён.       — Я тебя уже не боюсь, просто... — Женя поджал губы и с усталым вздохом запрокинул голову. — Ладно, я согласен, если тебе это нужно...       Женькин страх ощущался волнами, сбегающими по коже, а его нежность была похожа на то, как если мягким шёлковым платком водить по лицу — чуть щекочущее, приятное чувство. Лев чуть подался головой навстречу ласкающей его руке. Остриженные волосы тоже обретали какую-то особенную чувствительность, от прикосновений по хребту то и дело пробегала сладкая дрожь. Лев, казалось, балансировал на очень тонкой грани, когда оргазма можно достичь в пару движений, а можно бесконечно оттягивать дальше и дальше, чтобы подарить друг другу как можно больше наслаждения. Но когда Женя кончил, и его стон отозвался у Льва глубоко внутри, а по пальцам, ласкавшим член, стали стекать вязкие, тёплые капли, хрупкое равновесие пошатнулось. С тихим всхлипом Лев подался навстречу целующим его губам; с глубоким, вибрирующим стоном, толкнулся особенно глубоко и кончил тоже.       В голове вдруг стало пусто и тихо, а стук собственного сердца казался оглушительным, будто его можно услышать на всю комнату, на всю квартиру даже.       — Одно скверное воспоминание можно вычёркивать... — едва слышно выдохнул Лев, когда Женя окончательно отключился.       Лев почувствовал, что сейчас ещё не готов уснуть, несмотря ни на усталость, ни на алкоголь. Последний, кажется, и вовсе выветрился из организма напрочь.       Лев укрыл Женю одеялом, выпутался из одежды и лёг рядом с парнем. Под руку подвернулся телефон, и Лев зачем-то открыл галерею. Вот фотографии из Москвы... Женька ещё совсем заморенный на них — худой, бледный, с такими синяками под глазами, что страх берёт. Сейчас уже гораздо лучше выглядит.       Вскоре Лев тоже стал вырубаться и притянул к себе Женю, как плюшевую игрушку. Спать, ощущая в своих руках живое дышащее тело, стало для него такой же естественной необходимостью, как спать вообще.