Никогда во мне не сомневайся

      Несколькими днями ранее       Лев очнулся от того, что кто-то проводил некие манипуляции с его телом. На какую-то долю секунды ему почудилось, что он дома, и что это Женька проснулся и лезет через него, сонный, чтобы пойти в туалет.       Наваждение схлынуло в тот же миг, когда до ушей донёсся надсадный писк какого-то прибора. Ценой неимоверных усилий Лев приоткрыл глаза и оглядел белый, без единой трещинки, потолок.       Раздался женский голос, скрипучий и немолодой.       — Какой красивый мальчик, — с жалостью произнёс он. — Кто ж тебя так отделал?       «Батя, кто же ещё?..»       Губы ещё не слушались, да и вообще всё тело казалось ватным и не подчинялось своему хозяину. Хоть дышало самостоятельно, и то спасибо.       А, нет, не самостоятельно. Кислородная маска и какие-то трубки лежали на лице, обвивали шею снаружи и изнутри, как какой-то многощупальцевый инопланетный монстр. Трубки были везде, даже там, где не надо. Лев сейчас процентов на пятьдесят состоял из дурацких трубок, но на своё счастье не знал об этом.       Медсестра в ответе, впрочем, не особенно нуждалась. Попричитав ещё несколько минут, она ушла, оставив Льва наслаждаться пищащей тишиной реанимационного отделения.       Лев не ощущал течения времени. Это было странное, неприятное чувство. Когда-то в детстве Лев дозагорался до солнечного удара — состояние было похожее. Лев закрыл глаза, а когда открыл снова, увидел над собой испещрённое морщинками лицо врача. Прической и бородкой он напомнил Льву полковника Сандерса.       Доктор бережно осмотрел пациента, ощупал везде, убедился, что Лев может дышать самостоятельно и освободил от маски и трубок в горле.       — Что ж, молодой человек, слышите меня?       Лев медленно моргнул, чтобы показать, что всё слышит.       — Вы два дня не приходили в сознание, но состояние ваше стабильное. Вы где-то оставили почти всю вашу кровь, и нам пришлось долить свежей. Ответьте мне на пару вопросов, проверим ваше состояние. В глазах двоится?       Лев слабо помотал головой.       — Спутанность сознания?       Тоже нет.       — Тошнит?       Да, очень.       — Как вас зовут?       — …       Лев не помнил, какой из поддельных паспортов успел прихватить, надеялся только, что не все сразу. Лис как-то на радостях выправил ему три штуки.       — Не помню…       Голос тихий, едва слышный, шелестящий, как ивовая листва, перебираемая тихим утренним ветром, донёсся до Льва будто со стороны. Лев не сразу понял, что это его собственный голос. Должно быть, это от слабости и от чёртовых трубок.       — Вы помните, кто на вас напал?       — Нет…       — Следует пригласить полицию?       Лев помотал головой — нет. Он и так прекрасно знал, кто его избил, и сам уже разобрался. Не хватало ещё светить перед ментами поддельным паспортом. Интересно, кстати, которым?       Доктор так ничего и не сказал, только живо описал Льву целый букет повреждений, с которыми тот поступил в больницу. Судя по ним, Лев должен был оставить в чьём-то дворе не только всю свою кровь, но и парочку органов, и чудо, что этого не случилось. Сильнее всего пострадали почки и желудок. В ребре появилась трещина. Мозг наконец-то познакомился с сотрясением.       Врач ушёл, и Лев на волнах боли, которую ни черта не глушили обезболивающие, погрузился снова в странное, опустошённое полуоцепенение. Иногда он думал о Женьке. Если бы его парень был рядом, переносить боль было бы легче.       Потом его перевезли в другую палату. Лев всё ещё был весь в трубках, но там он хотя бы не был один. Лев не мог толком шевелить головой, но слушать и переговариваться едва слышно — мог. Его соседом оказался парень, попавший в автокатастрофу, где все умерли, а он один — выжил. Парень постоянно едва слышно плакал, и Лев думал, что он полный придурок, если не рад тому, что жив.       Сестра, ухаживающая за ним, оказалась словоохотливой женщиной, и вскоре Лев «вспомнил», что зовут его Виктор Стоцкий, ему двадцать один год и он из Ярославля. Лев никогда не был в Ярославле. Надо было хватать паспорт на имя Никиты Хромченко из Москвы, так было бы надёжнее. Видимо, на момент выхода из дома, Лев уже потихоньку отключался и плохо соображал. Окончательно он потерял сознание только в двух кварталах от дома, где-то в неосвещённых дворах многоэтажек. Оставалось надеяться, что на протяжении всего этого пути за ним не тянулся кровавый след.       Сестра рассказала, что мобильного при нём не нашли (это потому, что Лев его просто с собой не взял), и что скорую вызвали припозднившиеся собачники. Чудо, что он так долго протянул с такими-то травмами. Лев решил поддерживать легенду, что неизвестные избили его, чтобы отобрать дорогой телефон — отличная, правдоподобная ложь.       Лев подумал, что о последних неделях своей жизни стоит однажды написать мемуары. Он даже взялся было сочинять, но из-за боли много думать не выходило, и Лев всё больше спал, теряя счёт дням и часам: он даже время суток не всегда мог разобрать. Потом его наконец освободили от трубок. Теперь врачи подключали его к ним трижды в день, что было весьма унизительно, и проводили кучу странных манипуляций, чтобы стимулировать издыхающие почки работать.       Тогда же Лев смог сесть и оглядеть себя. На нем живого места не было. Живот, рёбра, ноги, руки, да и спина, наверное, тоже — всё было багрово-сине-желтым, навевало мысли о трупных пятнах. Теперь Лев знал наверняка, как они выглядят. На шее у него алел двойной «ошейник» от обвивавшего шею компьютерного шнура, по скуле разлился огромный синяк в пол-лица, а по лбу и левой щеке протянулись глубокие ссадины от приземления на выщербленный дворовый асфальт. Костяшки на руках были сбиты в мясо.       Лев затосковал по Женьке. Сейчас как никогда хотелось ему позвонить, услышать мягкий голос и ощутить нежные руки на себе.       Когда Лев поступил в больницу, с ним особенно не церемонились. Большая часть одежды, в которой он был, оказалась разрезана и выброшена. То, что уцелело, медсестра положила в тумбочку, а ему выдала какое-то казённое шмотьё. И теперь Лев, превозмогая боль во всем теле, полез за курткой в поисках сам не зная чего.       Это была кожанка Лиса, та самая, с цветными нашивками. Когда стало слишком тепло для пальто, Лев забрал её у отца, а Лис на следующий же день разжился новой. Лев, не разбираясь, ссыпал содержимое карманов пальто в куртку, да так и ходил. Он сам не был уверен, что найдёт там что-то путное. Ключи от квартиры, измятые чеки, упаковка от жвачки, зажигалка, почти пустая пачка сигарет, немного денег мелкими купюрами… Ничего полезного. Ничего, что могло бы приблизить к Женьке. Лев бросил было свою пустую затею, но тут кончики пальцев нащупали острый уголок картонной визитки. Лев вытащил её и уставился на выписанный от руки номер Макса.       Лев поднял на соседа горящий взгляд и слабым голосом потребовал его телефон.       ***       Поезд прибыл на нужную станцию, когда не было ещё и шести. В такую рань даже при большом желании, даже за взятку в больницу Женю бы не пустили. К тому же следовало осмотреться — Женя собирался в такой спешке, что даже не подумал, где он будет жить. Будь немного теплее, Женя смог бы переночевать в парке или в отделении полиции, такой опыт он уже имел, но сейчас он решил поискать какой-нибудь дешёвый хостел.       Немного побродив по незнакомым улицам, Женя зацепился взглядом за витрину небольшой забегаловки и зашёл — наклейка на двери обещала бесплатный вай-фай. Спрятавшись в малозаметном углу, Женя скачал карту и посмотрел часы приёма в больнице.       Ровно в одиннадцать часов Женя уже стоял перед дверью шестой палаты нефрологического отделения. Несколько раз вдохнув и выдохнув, Женька дрожащей рукой открыл дверь и замер на пороге, не решаясь подойти к кроватям.       Через окно, прикрытое пыльными жалюзи, палату заливал яркий, раздробленный на ровные полоски солнечный свет. В приоткрытую форточку доносилось птичье посвистывание. Лев лежал на постели, укрытый тонким больничным одеялом, и слушал этот щебет. По очертаниям одеяла можно было догадаться, что левая рука лежит на животе, унимая боль. Правая покоилась поверх одеяла, из вены в сгибе локтя торчала игла с присоединённым к ней шлангом капельницы.       Кап… кап...       Лев выглядел немногим свежее, чем покойник в гробу. Единственное яркое пятно — лилово-жёлтый синяк на левой скуле и багровые ссадины по всей правой стороне лица. Вся его кожа была будто обесцвечена, под глазами залегли глубокие серые тени. Даже веснушки, проступившие на коже вместе с мартовским солнцем, выцвели и казались бесформенными серыми пятнышками по всему лицу. Отросшие светло-рыжие волосы словно потеряли блеск и цвет. Все силы угасающего организма шли на восстановление внутренних повреждений, а на поддержание внешней красоты их просто не оставалось.       Кап… кап...       Лев не спал — он мысленно считал грёбаные капли, балансируя на узкой грани между сознанием и обмороком. Он уже не помнил, когда в последний раз именно засыпал, а не проваливался в какую-то чёрную кому. Иногда в этом состоянии Лев видел сны — кошмарные картины последних дней и ещё более ужасные порождения его воспалённого воображения. Они не пугали его. Пугало одиночество.       Кап… скрип…       Лев услышал новые звуки — тихие, робкие, шаги, скрип ножек по линолеуму. Это не сестра — капельницу поставили всего минут пять назад, и раньше, чем ещё через сорок, эта херня не опустеет. Лев пошевелился немного, привлекая внимание.       Женя медленно и очень тихо сел на табурет возле кровати. Трогать Льва он не хотел — вдруг спит и просто шевелится во сне? Наверно, ему снится что-то.       Смотреть на Льва без боли Женя не мог. Сейчас Женя ощущал себя самым плохим и недостойным человеком на свете. Он не сделал ничего, чтобы предотвратить уход Льва, чтобы он не лежал здесь едва живой. Он предал людей, которые относились к нему хорошо, самых дорогих и близких — и Ваню, и Льва. Заслуживает ли Женя быть сейчас рядом? Наверно, нет.       К мерным звукам капельницы прибавились ещё и тихие всхлипы. Женя поставил локти на колени и спрятал лицо в руках. Всё тело заметно задрожало.       Лев почти ощущал, как по нему скользит изучающий взгляд, но долго не мог открыть глаз из-за изматывающей глубинной боли. Наконец, он медленно приоткрыл глаза и увидел Женьку. Пришёл!.. Лев попытался улыбнуться — но ссохшиеся губы этого не могли, получилось что-то совсем беспомощное.       — Ж-женя… — прошелестел Лев. — Ты… чего так долго?.. Я тебя целую вечность жду...       Говорил он тяжело, часто делая паузы — нормально дышать из-за трещины в ребре и тугих бинтов через всю грудь не получалось.       Женя ненадолго убрал руки от горячего лица и поднял взгляд на Льва, но, заглянув в его тусклые глаза, тут же отвернулся. Никаких душевных сил не было, чтобы смотреть на него и ощущать свою вину. Женя вытирал руками слёзы, но они текли и текли с новой силой. Остановить их никак не получалось: в этих тихих слезах наконец нашли выход все так долго скрываемые эмоции: злость, обида, облегчение, радость и вина. И щемящее грудь чувство любви, как оказалось, совсем не забытое.       — Прости… — едва слышно ответил Женя. — Это я во всём виноват...       — Вообще-то… меня Лис отметелил… а не ты… — с лёгким недоумением проговорил Лев. — Почему ты… плачешь?       — Не было бы меня… С тобой бы этого не случилось, — наконец ответил Женя.       Лев нахмурил брови. Точнее попытался — они двинулись к переносице на пару миллиметров только, и Лев бросил это гиблое дело — изображать дурацкие эмоции, которые сейчас никому не нужны.       — Я… не очень понимаю… почему ты винишь себя за то… к чему отношения не имеешь… Дай воды… в тумбочке…       Воду Льву принесла всё та же медсестра — это было единственное, что Льву сейчас было разрешено употреблять внутрь. Женя кивнул и, снова вытерев рукой слёзы, полез в тумбочку. Он достал оттуда бутылку и аккуратно открутил крышку.       — Ты сам справишься или мне помочь? — осторожно спросил Женя.       Лев протянул к Женьке необременённую трубкой капельницы руку.       — Помоги сесть...       Женя поставил бутылку на тумбочку и очень осторожно, боясь причинить сильную боль, помог Льву сесть на кровати. Такие знакомые, бережные прикосновения всё-таки вызвали к жизни лёгкую улыбку на лице Льва, и он взглянул на Женьку неожиданно пристально и близко.       — Я скучал.       Слова Льва вызвали новый приступ вины, и Женька улыбнулся в ответ болезненно и тоскливо.       — Я тоже скучал, — тихо ответил Женя. Он и не врал, но и не говорил правду.       Взгляд Льва с нежностью скользнул по такому знакомому лицу, по огромным глазам и отросшим волосам, которые отчаянно лезли из короткого хвостика, стянутого резинкой. Красивый… гораздо красивее, чем Лев помнил. Он перевёл взгляд на женины пальцы, которые почти коснулись коричневой корки, стянувшей разбитые костяшки, и вдруг резко отдёрнул руку.       — Подай бутылку… дальше я сам.       Женя посмотрел на Льва почти испуганно — вдруг он сделал что-то не то? Безропотно протянув Льву бутылку, Женя вернулся на табуретку: как бы ни хотелось быть ближе ко Льву, сесть на постель к нему Женя боялся.       — Как там Эд? — хрипло спросил Лев, прежде, чем припасть к полупустой бутылке. Тоскливых Женькиных взглядов он то ли не замечал, то ли вкладывал в них что-то своё. Запрокидывать голову было больно, несмотря на то, что трижды в день во Льва вкалывали целую батарею ампул. — Не покончил с собой, пока меня не было?.. Он… давно мечтает об этом…       — Покончил с собой?.. — с ужасом в глазах переспросил Женя. Эд, конечно, по-своему странный, но Женя никогда в нём не замечал таких наклонностей. — Нет-нет, с ним всё в порядке. Он даже…       Женя подумал, что Льву будет неприятно узнать, что Эдик хотел взять отпуск, чтобы искать его. Чтобы не наговорить лишнего, Женя принялся рыться в рюкзаке и вскоре достал оттуда телефон Льва. Лев забрал его, без особого интереса повертел в руке и небрежно сунул под подушку. Очень вовремя. У Льва за дни, проведённые в больнице, набрался целый ворох вопросов, которые следовало погуглить. Вот только сознание прояснится чуть-чуть…       — Разряжен… Ты зарядку взял?..       — А? Нет, извини, в спешке забыл, — Женя снова принялся копаться в рюкзаке и вскоре вытащил оттуда свою зарядку. — Возьми пока мою.       Женя недолго прожигал пристальным взглядом пол, будто пытался найти там что-то интересное.       — Сколько тебя тут будут держать? — наконец поинтересовался Женя. Он же даже не подумал, как будет отпрашиваться с работы и со школы на долгий срок.       Лев, морщась, отпил ещё немного воды, прежде, чем ответить. Кажется, его, как Кощея Бессмертного, вода слегка оживляла, он уже мог говорить более длинными фразами и постепенно всё меньше становился похож на труп. Так… на не самого свежего зомби разве что.       — Меня никто и не держит… Смогу ходить — сам уйду… Но пока никак. Вчера… пытался до туалета дойти… Не смог, ноги не держат. Решил, что полежу ещё...       Лев отдал Женьке бутылку и не стал ложиться снова.       Женя знал, какой, у Льва запредельно высокий болевой порог, но сейчас его глаза слезились от боли. Было видно, что на белках его глаз осталось не так-то много целых капилляров, они почти полностью были красными. Одеяло сползло, и стало видно, что футболки на Льве нет, вообще ничего нет, кроме бинтов, которыми он был обмотан на манер стыдливой мумии. Женя заметил, что простынь под Львом бурая от кровавых пятен, а всё его тело — один сплошной синяк: пятьдесят оттенков серого, желтого и фиолетового.       Женя не без боли смотрел на это израненное, перебинтованное тело. Неужели это тот самый Лев, который, казалось, мог вылезти из любой передряги? Какой же страшный человек отец Льва, что сотворил со своим сыном такое?       — Сядь поближе… — тихо попросил Лев и указал на свободное место на постели.       Женя с полминуты медлил, но обижать Льва ему не хотелось, поэтому он встал и осторожно опустился туда, куда Лев просил.       — Тебе бы восстановиться полностью, прежде чем уходить… Не спеши.       — Дела ещё, — коротко ответил Лев и вдруг, подавшись вперёд, уткнулся лбом в Женькино плечо.       Он тут же зашипел сквозь зубы — это было больно. Тело Льва, привыкшее к лежачему положению, на такую акробатику не соглашалось, но зато так он мог ощущать женькино тепло и его запах. Женя было дёрнулся, услышав шипение, но заставил себя сидеть смирно.       От фразы «Дела ещё» Женю уже честно бросало в дрожь.       — Ты чего… Ложись… Не надо себя мучить, — дрожащим голосом попросил Женя, но пытаться уложить Льва не стал — прикасаться к нему было страшно, как бы не сделать ещё хуже.       — Хорошо, что ты приехал... Так мне намного легче… — Лев сделал сиплый, с присвистом, вдох. — Врач говорил, что надо колоть лекарства хотя бы десять дней, а дальше по обстоятельствам… Только я не помню, когда это было… И сколько дней прошло не знаю… Я… не слежу за временем. Сейчас утро или вечер? Какое число?       — Сегодня двадцать девятое марта, четверг. Утро, где-то начало двенадцатого. Ты знаешь, когда тебя положили в больницу? Надо бы выяснить у медсестёр или у твоего лечащего врача.       Лев осторожно, стараясь не слишком шевелить рёбрами, вздохнул и погладил Женю ладонью по спине. Сквозь ветровку его прикосновение едва ощущалось, но всё равно казалось тяжелым.       — Ох, чёрт… Я тут уже… с выходных?.. Я точно не знаю. Не помню, Жень.       — Ничего страшного, что не помнишь. Я всё узнаю, — шепнул Женя.       Пока Лев так уткнулся любом в его плечо, он боялся шевелиться. Его боль была такой явной, что словно разливалась в воздухе, Женя ощущал её так реально, словно она была его собственной. На глаза снова навернулись слёзы.       — А что за дела? Неужели тебе не хватило? Пожалей хотя бы меня — ещё одна отлучка, и я точно не выдержу, — тихо попросил Женя.       Лев словно бы его не услышал.       — Дела надо доделать… И мне понадобится твоя помощь, так что… побудь здесь до моей выписки… А, чёрт… Тебе же жить надо где-то.       Лев опустил взгляд, раздумывая, можно ли пустить Женю в ту квартиру, где они жили с Лисом. С учётом того, в каком состоянии он оставил жилище, это было довольно страшно.       — Если денег не хватит на хостел, могу дать ключ от квартиры… Только если… Если обещаешь там ничего не трогать… Тебе всё равно придётся туда сходить за кое-какими вещами, потому что… у меня из того, в чём я приехал, только куртка уцелела…       Женя заметно насторожился.       — Если мне не хватит денег, я лучше переночую на улице или уговорю медсестёр выделить мне кушетку в коридоре. Я не оставлю тебя здесь одного.       — Ладно, но если что, — понизив голос, шепнул Лев. Он и так говорил еле слышно, а теперь это вовсе превратилось в какой-то шелест. — В той квартире есть деньги… при необходимости возьмёшь, сколько будет нужно.       — Я, конечно, промышлял мелким грабежом, но таскать деньги из чужих квартир — нет уж, увольте, — Женя тоже стал говорить тише. — Я не знаю, о какой квартире идёт речь, но без тебя туда не сунусь.       Лев поглядел на Женьку пристально. Кажется, у этого паренька феноменальный нюх на плохие места. А квартира, которую Лев и Лис делили несколько недель, абсолютно точно не была хорошим местом.       — Что я там должен забрать? Если тебе нужна одежда, я взял тебе кое-что, что первое в шкафу попалось.       — О, Женя… ты мой ангел… Положи в тумбочку.       Лев немного отстранился, и на его лице вдруг мелькнуло необъяснимо радостное выражение, даже глаза блеснули, совсем как раньше.       — Мелким грабежом, говоришь?.. Можно с этого места поподробнее?..       Увидев в любимых глазах нотки интереса, Женя выдохнул облегчённо. Пусть Льва радуют и преступные вещи, но его радует хоть что-то.       — Ничего такого, жвачки и конфеты из магазинов, — усмехнулся Женя, снимая ветровку, пока появилась такая возможность. — Иногда я шарился по чужим карманам, но в половине случаев всё равно возвращал кошельки. Себе оставлял только мелкие купюры.       — Ах ты Робин Гуд, — Лев улыбнулся и вдруг, ойкнув, приложил руку к губе.       Пересохшие губы треснули от малейшего растяжения, и на пальцах осталась капелька крови. Женя дёрнулся и протянул было руку, но с лицом Льва вдруг произошло что-то странное, и рука замерла где-то на полпути, так и не решаясь прикоснуться к лицу Льва.       Лев прикрыл глаза. В тот момент, когда Женя потянулся к его лицу, Лев едва не отпрянул. Он почти физически почувствовал, как сузились его зрачки. Пусть он искренне жаждал Женькиных прикосновений, но пока… Пока не нужно.       Лев скорее вытер окровавленный палец о постельное бельё. Выражение сразу же с радостного сменилось на болезненное, и эта боль, отразившаяся на его лице, была не физической.       — Та квартира не чужая. Мы с Лисом вместе там жили, — поделился Лев и вдруг усмехнулся. — Смотри, как забавно… Мы оба успели в больнице полежать… из-за отцов… Отцы года, блин...       — Да… — грустно согласился Женя. — По сравнению с тобой у меня тогда так, царапина была.       Женька встал с кровати и перетащил рюкзак к тумбочке. Несмотря на кажущуюся компактность рюкзака, вещей внутри поместилось вполне достаточно. Женя посмотрел на серую толстовку Льва, которую прихватил с собой почти бездумно. Он носил её дома всё то время, пока Льва не было рядом, и по-своему привязался к этой вещи. Помедлив, он и её отправил в тумбочку.       От того, как вжикнула молния на рюкзаке, как хлопнула едва слышно дверца тумбочки, проснулся на койке рядом сосед. Взглянул странно, с тоской, и отвернулся к стене. Женя искоса посмотрел на него, уловил что-то грустное в его образе, но говорить ничего не стал. Лев отстранённо подумал, что врачи зря его лечат — после случившегося парень жить не хотел.       Впрочем, Льву до него не было дела — всё своё внимание он уделял Женьке. Наблюдал за его движениями, за лицом, и думал, как многое он о Жене подзабыл. Как только Женька вернулся к нему, Лев потянулся, чтобы обнять его хотя бы одной рукой, и снова положил голову ему на плечо.       — Я уже забыл, как приятно, когда ты обо мне заботишься, — с лёгкой улыбкой мурлыкнул он. — Как в школе? Никто тебя не доставал?       — Ну, смотря что ты под этим имеешь в виду, — усмехнулся Женя. О случае с Лёшкой Женя твёрдо решил молчать. — Сейчас каникулы, а раньше почти каждый день спрашивали, куда ты пропал и когда вернёшься. И учителя, и одноклассники проходу не давали.       Одной рукой Женя снял резинку с волос, всё равно большая часть волос уже выбилась их хвоста, и пряди щекотали шею и лицо.       — О, да я популярен!.. — тихо рассмеялся Лев, но тут же прикрыл глаза и поморщился — смех отдавался болью во всех частях тела. Вместо этого он просто ласково погладил Женьку по напряжённой спине, запустил пальцы в отросшие женькины волосы и с нежностью прошептал: — Тебе так идёт…       Женя мягко пригладил волосы — они его раздражали, и в последнее время руки так и тянулись к ножницам, но, если Льву нравится, можно и оставить.       Лев чувствовал умиротворение, даже капельница не раздражала, но для организма долгое сидение оказалось тем ещё испытанием, так что вскоре рука Льва соскользнула с женькиного плеча, и он с тихим вздохом лёг снова.       — Непривычно… быть таким слабым, — вздохнул он. — Ничего сам не могу. Трубки эти дурацкие!.. — он раздражённо дёрнул рукой, которая тянулась к штативу с капельницей. В пакете оставалась ещё почти половина прозрачного раствора. — Врач сказал… когда привезли, во мне крови почти не было… и мне ещё повезло, что четвёртая положительная… универсальный реципиент… можно что угодно в вены залить — жить буду… Вот, залили чью-то… а почки не работают почти...       — Иногда не плохо быть слабым, — попытался приободрить его Женя. Снова тянуться ко Льву руками он не стал, хотя всё равно хотелось помочь. — Поймёшь, как я себя чувствую. Может, тебе это на пользу пойдёт.       Женя понимал, что это навряд ли, но окончательно терять надежду не хотелось.       — Четвёртая положительная, говоришь? — переспросил Женя. — Да ты прямо уникален. И левша, и рыжий, да и ещё и группа крови самая редкая — и всё в одном тебе. Разве не здорово? Я вот своей группы крови даже не знаю, никогда не интересовался.       — Да я сам не знал… — выдохнул Лев. — Пока тут не проверили.       Да уж, знал бы Женя, насколько Лев уникален — наверное, бежал бы дальше, чем видел. Лев прикрыл глаза, усилием воли пытаясь прогнать из памяти ту картинку, с тем красивым и безнадёжно мёртвым мальчиком, так похожим на Женю. Не надо об этом думать. Не нужно представлять. Когда Лев открыл глаза снова и взглянул на Женьку, его взгляд был внимательным, оценивающим, хищным.       — Может ты спать хочешь, а тебе тут мешаю? — осторожно спросил Женя. — Я могу пересесть.       — Нет! — неожиданно резко оборвал Лев. — Не уходи. Даже если усну, останься.       Женя едва удержался от инстинктивного желания сжаться, но всё же взял себя в руки. Сейчас, пока Лев лежит на больничной койке, чего бояться? Однако страх уже сжал сердце, как ледяной обруч. Лев осознал, что был несколько грубоват, и отвёл взгляд куда-то к окну.       — Хорошо, я останусь, пока меня не выгонят, — покладисто ответил Женя. — А ты всё же постарайся уснуть, тебе пойдёт на пользу, — мягко попросил он, поправляя тонкое одеяло.       — Я сейчас плохо сплю… Иногда просто теряю сознание на какое-то время. Потом… от боли… возвращаюсь.       Лев поймал Женькину руку своей и прижал её к груди. Долго спать не получится — скоро придёт медсестра за капельницей, — но можно хоть немного вздремнуть. Рядом с Женей это оказалось совсем нетрудно. Глаза закрылись сами, и Лев впервые за много последних дней именно что уснул, а не просто провалился во тьму.       Женя не забирал руку даже тогда, когда Лев уже уснул, а хватка на запястье ослабла. Казалось, он чувствует слабый и медленный стук сердца Льва, а может, это была иллюзия. Женя считал эти легкие толчки, и убрал ладонь лишь при появлении медсестры.       Лев спал поверхностно, неглубоко, и открыл глаза сразу же, как скрипнула, открываясь, дверь. Женя мгновенно переместился обратно на табуретку.       — Витя опять не спит, — вздохнула медсестра. — Как ни зайду, хоть ночью, а глаза открыты. Так нельзя, сон лучшее лекарство.       Она повернулась к Жене.       — А вы друг? Ну, хоть кто-то, а то совсем один, бедняжка.       Лев издал тихий звук, похожий на смешок. По счастью, сообразительный Женя не стал задавать вопросов, только мысленно отметил, что впредь нужно быть осторожнее и стараться не называть Льва ни настоящим, ни липовым именем.       — Это мой брат, Женя, — поправил Лев. — Старший.       Медсестра ложь проглотила, не поперхнувшись. Она нежно проворковала что-то, заглянула под простынь, сунула Льву градусник. Она вытащила из руки Льва короткую толстую иглу, залепила ранку пластырем и, подхватив штатив, ушла, оставив на тумбочке таблетки.       — Через полчаса выпить всё, — велела она.       — М-м-м, обед… — скривился Лев, когда за ней закрылась дверь. — У меня и так желудок чуть тело не покинул, а теперь ещё должен всё это переваривать...       — Сказали выпить — значит выпьешь, — довольно строго сказал Женя. — Я прослежу.       Лев улыбнулся Женьке одними глазами.       — Выпью, конечно. Я ведь хочу выйти отсюда. Хочу вернуться… к тебе.