Никогда во мне не сомневайся

      Показались фары такси, и Лев помахал рукой, привлекая внимание. Повезло — таксист ехал без пассажиров, и согласился подбросить парней на вокзал за какую-то баснословную сумму. Лев смешками и шуточками сбил цену вдвое.       Женька всю дорогу до вокзала смотрел в окно, не особо вслушиваясь в разговоры. Разглядывал город напоследок, надеясь, что никогда больше сюда не вернётся.       — Чем-то напоминает вокзал в нашем городе, — заметил Женя, когда такси отъехало, и они со Львом остались на ночной парковке.       — Все вокзалы похожи, — пожал плечами Лев. — Я много где был, я знаю. Но на вокзале как правило есть аптека. Иди, поищи её, кстати. Возьми мне какое-нибудь обезболивающее посильнее. Можно даже в ампулах, боязнь уколов у меня атрофировалась уже за ненадобностью. А мне дай паспорта и деньги, я за билетами схожу, — скомандовал он.       Женька безропотно достал из своего рюкзака паспорта и деньги на билеты, которые специально отложил заранее, и протянул это всё Льву.       — Я не умею ставить уколы, — тихо сказал Женя.       Лев только пожал плечом.       — Да я сам умею делать себе уколы. С Эдиком проживёшь — не такому научишься.       Если верить купленным билетам, в N сегодня ночью должны уехать Евгений Ветров и Никита Хромченко: в плацкарте, на верхних полках, в последнем вагоне — это были единственные свободные места, находящиеся рядом. Привыкший к комфорту Лев затосковал, представив несколько часов в поезде в таких условиях.       В зале ожидания было людно, но Лев резко выделялся на фоне прочих пассажиров. Женя без труда нашёл его и молча протянул лекарства и бутылку воды. Себе Женька взял успокоительное, самое сильное из тех, что выдают без рецепта.       Лев закинул в себя сразу несколько таблеток, явно больше положенного, и, скрестив руки на груди, сполз на сиденье ниже.       — Нам повезло, поезд через час, а следующий был бы только утром. Разбуди, когда посадку объявят.       Проговорив это, Лев прикрыл глаза, как-то обмяк в жёстком кресле, вытянув ноги в грязных кроссовках далеко вперёд, и будто бы мгновенно провалился в сон. Женя даже немного завидовал Льву, что тот может сейчас спокойно дрыхнуть. Ему же оставалось лишь вслушиваться в объявления о посадке и как можно ласковей и спокойней разворачивать носящихся по залу ожидания детей, чтобы они не споткнулись об вытянутые ноги Суворова. За детей Женя не переживал, но будить Льва сейчас было бы чревато — кажется, он устал сильнее, чем хотел бы показать.       Минут через сорок Женька толкнул Льва в бок.       — Вставай, Лев. Поезд подали.       Суворов жалобно изогнул брови, но поднялся. Доспать можно будет и в пути. Вот только прежде он хотел выяснить с Женькой один вопрос.       Хотя Лев и взял билеты на верхние полки, нижние, прямо под ними, пока были не заняты. Лев закинул Женькин рюкзак и свою куртку куда-то наверх и сел на тощенький жёсткий матрас. Женька сел напротив.       Поезд тронулся. Женя смотрел в окно, мысленно без сожалений прощаясь с этим городом. Он побывал здесь в первый и, он надеялся, в последний раз в своей жизни. Теперь одно только название будет напоминать Жене о том, каким он увидел Льва в больнице в первый день, и ассоциироваться с тревогой и чувством вины.       Лев, сложив локти на столе, наблюдал за парнем. Из-за позднего времени свет в вагоне был выключен. Разглядеть выражение на женькином лице не получалось, но кое-что Лев всё же понял.       — Ты несчастлив.       Женя ответил не сразу и думал уже как-то отвертеться, но Лев смотрел слишком пристально.       — А что такое счастье, Лев? — спросил вместо ответа Женя, опуская глаза. — Я сейчас на грани нервного срыва, и можно ли это назвать счастьем? Едва ли.       — Я не хочу обсуждать, что есть счастье. До того, как я уехал, ты был счастлив, и я видел это. Ты улыбался мне, даже когда болел, но сейчас…       Лев умолк ненадолго, прислушиваясь к окружению, но, кажется, никому до них не было дела, и он продолжил.       — Ты, может, не рад тому, что я еду домой? Тому, что всё будет, как раньше?       Женькины плечи слегка вздрогнули, а взгляд виновато опустился ещё ниже, утыкаясь в пол. Лев своими неосторожными действиями сломал всю систему знаний о мире, привитую Жене, всё его мировоззрение. В этом нестабильном мире его любовь была единственным непрочным ориентиром. Может, Льва без мир и был бы лучше, но для Жени он не имел бы никакой ценности.       — Конечно, я рад, что ты возвращаешься. Не спрашивай такие глупые вещи, — ответил Женя. — Просто… просто мне нужно больше времени, чтобы отойти после всего произошедшего и услышанного. Неделя, две. Если я не собираюсь отказываться от тебя, значит мне придётся серьёзно перестроить себя, а это непросто.       — Эксперт по вербализованным глупостям у нас ты, — едко усмехнулся Лев. — И что ты в себе собрался перестраивать и менять? Учти, мне в тебе всё нравится.       Едкая усмешка больно кольнула Женьку, добавляя почвы для очередного комплекса.       — Моральные ценности, — коротко отозвался Женька. — Они у меня здорово пошатнулись.       Глаза Льва вдруг стали неуловимо пустыми и безжизненными. Моральные ценности? Лев плохо понимал, что это такое.       — Я не очень понимаю, что такого особенного изменилось? — спросил Лев.       — К примеру… — Женя подался вперёд и стал говорить очень тихо, так, что его голос почти сливался со стуком колёс. — Раньше я оттирал с пола только свою кровь. А сейчас — уже чужую, и при этом не сдаю своего парня в полицию, разделяя с тобой это преступление, хотя должен был бы.       — А в чём разница? — так же тихо спросил Лев. Он склонился к Женьке низко-низко, почти лоб в лоб. — Что то кровь, что это. И вообще, я даже не ожидал, что тебе может прийти в голову сдать меня полиции! Даже теоретически!       Лев надулся весьма обиженно, но довольно смешно и по-детски.       — Давай ещё пример.       Женя лишь устало вздохнул. Лев не понимает, никогда не поймёт. Женя не сможет ему объяснить.       — Я никогда раньше так много не врал, — ответил Женя. — Огребал за правду, но это лучше, чем быть пойманным на лжи. Теперь придётся многое скрывать. От Эдика, от всех знакомых. Я даже в обморок специально упал, чтобы уйти с работы и сорваться к тебе. Мне непросто привыкнуть хранить столько тайн.       — Но ведь «не говорить» это не то же самое, что врать, — Лев пожал плечом. — Ничего плохого не вижу во лжи, если только ты не собираешься скрывать что-то от меня.       Женя вздрогнул и поблагодарил богов за то, что в вагоне было темно: справиться со своим лицом было непросто. Не знавший о его метаниях Лев продолжал:       — Да, врать — это плохо, но только потому что можно завраться и запутаться, кому и что ты нёс. Недоговаривать проще и умней. Не хочешь никому лгать — молчи. Всё вроде просто, — Лев улыбнулся, и в отблеске дорожного фонаря блеснули чуть выступающие клыки.       Женя попытался объяснить, но в итоге лишь махнул рукой.       — Врать плохо не потому, что ты можешь сказать что-то не так, а потому, что ты предаёшь людей, которые тебе доверяют. Не всё измеряется личной выгодой… Ладно, всё, проехали. Не лезь ко мне в душу.       Тон Льва резко стал ледяным и очень злым.       — Как это понять? Ты мой, и душа твоя — тоже моя.       ***       Поезд прибыл в город, когда ещё не было и семи. По будильнику Лев стёк с верхней полки и некоторое время казался совсем жидким — долго цеплялся за лесенку, привыкая к вертикальному положению, тошноте, боли. Перед сном он забыл выпить ещё обезболивающих, и теперь, казалось, боль вернулась в тройном размере, желая отработать несколько спокойных часов. Когда мушки перед глазами рассеялись, Лев поискал взглядом Женьку. Тот спокойно встретил его взгляд. Сам Женя не спал всю ночь.       Перрон встретил их сырым утренним холодом. Утренняя прохлада знатно отрезвляла, и Женя был этому смутно рад. Мозг после суток отсутствия сна соображал туго. Лев этого чувства не разделял, и хотя он не любил такси и таксистов, на сей раз решил изменить своим принципам.       — Жень, вызови такси, — прохрипел он.       — Хорошо, — Женя кивнул и достал телефон.       После короткого и немного неловкого разговора с диспетчером, к ним подъехала машина такси. Женя посадил Льва на заднее сиденье, а сам сел рядом с водителем.       Лев млел от женькиной заботы, и всю поездку любовался его плечом — это было единственное, что ему с заднего сиденья было хорошо видно. Вскоре парни уже стояли напротив своего дома. Лев двинулся в подъезд с таким видом, как будто это и не он добрых полтора месяца домой не приходил, и вообще, так, за хлебушком вышел.       Когда Женька отпер дверь ключами Льва, в прихожей их уже ждал Эд с нечитаемым лицом. Женька же выглядел виноватым. Похоже, это выражение его лица останется его вечным спутником на продолжительное время. Наверное, он не должен чувствовать вину перед Эдом, наоборот: он же ухаживал за Львом в больнице и привёз его домой. Однако всё равно чувствовал.       Женька, ничего не говоря, быстро скинул ветровку и кроссовки и скользнул на кухню, чтобы заварить кофе, оставляя Эда и Льва наедине.       Эд охнул, увидев ещё не до конца сошедший синяк на скуле, царапинки на половине лица и сбитые костяшки пальцев. Эту куртку в нашивках с разводами непонятного происхождения он узнал тоже. Несмотря даже на то, что Лев был слаб и совсем не зол, лицо его осунулось и заострилось, а аура стала пугающе тяжёлой и чем-то напоминала парализующие флюиды, которые мастерски умел источать Лис.       Желание треснуть нерадивого воспитанника от души всё ещё зудело на кончиках пальцев, но Эд не решился бы теперь: не потому, что детей бить нехорошо, а исключительно из нежелания получить от него в ответ.       Лев изучал отчима тяжёлым взглядом секунд десять, а потом кротко улыбнулся и стал стягивать куртку.       — Привет, Эд!       — Тебя не было сорок два дня, Лев. Сорок два!       — Вау, я побил собственный рекорд. А какой был предыдущий?..       — Четырнадцать, — процедил Эд.       — Пх… Я побил собственный рекорд с разгромным счётом! — очень довольный собой проговорил Лев.       На ходу чмокнув Эда в острый нос, он ушёл в направлении ванной комнаты и скрылся в ней, не заперев за собой дверь.       Эд же прошёл в кухню к Женьке и уставшим взором уставился на него.       Женя подавил желание спрятать нос в кружке с крепким кофе. Он не знал, какую часть произошедшего нужно рассказать, а какую часть скрыть. Был бы здесь Лев, можно было бы попытаться понять, что говорить по его реакции, но он бросил Женьку объясняться в одиночку.       — Лев попал в больницу, — наконец начал Женя. — Он смог позвонить моему коллеге из кафе, и мне пришлось резко сорваться к нему в вечер среды. Его… избили, очень серьёзно, — Женька вдруг резко поставил кружку на стол и метнулся в коридор. Через полминуты он уже передал Эду документы из больницы.       Эд изумлённо завис на слове «избили». Обычно это Лев был тем, кто мог кого-то избить, но чтобы наоборот? Впрочем, он догадывался, кто мог такое сотворить. Получив от Жени документы, Эдик вчитался и с каждой строчкой становился всё бледнее и бледнее.       — О господи, сколько их было?! Трое, четверо? К-кошмар! — невольно выдохнул он. — В каком он был состоянии, когда ты приехал?       От реакции Эда Женя неуловимо помрачнел.       — Едва живой. Врачи удивлялись, как он вообще выкарабкался, — тихо ответил он. — Я не знаю, кто и сколько их было. Лев говорит, что не помнит. Спросите вы у него лучше позже, вдруг эта амнезия пройдёт.       — Амнезия?.. — Эдик похлопал глазами. — Он никогда не… А хотя, сотрясение есть тоже…       Ещё некоторое время Эдик сосредоточенно изучал документы, а потом отодвинул их в сторону, словно они были чем-то гадким.       — Я ужасный отец, — вздохнул он. — Чем вы питались в последнее время? Ему же сейчас вообще почти ничего нельзя, особенно уличную еду.       Женя лишь покачал головой. Нет, Эд точно не был ужасным отцом, раз так волнуется сейчас.       — В больнице его кормили в основном капельницами, — ответил Женя. — А я… покупал себе в магазинах что-то небольшое, что был в состоянии в себя запихнуть.       Только сейчас пришло осознание, что он с прошлого утра не только не спал, но ещё и не ел, но измученный желудок уже даже не бунтовал.       Эд достал из холодильника какой-то лёгкий салат и из ящика — ароматные свежие булочки, пахнущие сливками и чесноком.       — Позавтракай немного. Только именно немного, а то плохо станет. Поверить не могу… Лев ничего не ел минимум две недели и не сожрал при этом тебя! Пойду спрошу этого инопланетянина, кто он и куда дел моего любимого социопата, — проговорил он и скрылся в направлении ванной комнаты.       Хотя Эд выглядел удручённым и встревоженным, в глубине души он был искренне рад тому, что его мальчики вернулись.       Женя проводил уходящего Эда болезненным взглядом и только вздохнул. Социопат как раз никуда не делся, стал только хуже. Женя остался сидеть на кухне, вяло вороша вилкой салат. Он слишком переволновался, чтобы вообще быть в состоянии сейчас положить себе в рот хоть крошку.       Эда не было долго, очень долго. Он успел поплакать над каждым синяком на теле Льва, ощупал его всего и заставил сделать коротенький тест на координацию. Льва это всё смешило. Как раз эта реакция напугала Эдика втрое сильнее, потому что того Льва, который покинул квартиру сорок два дня назад, такое должно было раздражать!       У Льва просто не было сил рычать на Эдика. Он заметно похудел, кости стали выпирать, под глазами залегли глубокие тени, а мимика лица стала острее и выразительнее. Этот вернувшийся парень казался старше и… страшнее.       Эдик дождался, когда Лев выберется из горячей воды и, стараясь не смотреть на побледневшие, но всё ещё жуткие синяки, наложил тугую повязку на грудь — трещина в ребре всё ещё никуда не делась, и нужно будет заставить Льва через неделю сходить на рентген.       Сначала вернулся в кухню Эд, а через минут пятнадцать — Лев, чуть посвежевший и побрившийся. Женя долго рассматривал Льва, запоминал все самые мелкие и незначительные детали. Если бы не бинты через всю грудь и сползающие низко на бёдра спортивные штаны — они теперь были Льву великоваты — можно было бы представить, что всё совсем как раньше.       Лев упал рядом с Женькой и буднично попросил:       — Женёк, сделай мне кофе?       — Маленькую чашку и некрепкий, — вставил Эд.       — Хорошо, — ответил Женя одновременно и Льву, и Эду.       Вот только маленькие чашки нужно ещё достать. С этой задачей Женя не справился, и белая чашка вдруг выскользнула из дрожащих от усталости рук и с оглушительным звоном разлетелась на черепки, не пережив столкновения с напольной плиткой. Женя замер ненадолго, а потом вдруг резко обернулся, посмотрел на Льва и Эда с нескрываемым с страхом. На серые глаза невольно навернулись слёзы.       Лев обернулся и наткнулся на полный страха и слёз женькин взгляд, не понимая, в чём их причина.       — Что? — вскинул бровь Лев. — Тебе чем-то не угодила именно эта чашка?       — Не будешь ругать? — тихо спросил Женя, склоняясь к полу и начиная аккуратно собирать белые осколки прямо руками. — Меня за такое ругали раньше… Сильно.       Лев фыркнул от смеха.       — Это же просто чашка, их таких в Икее миллион в день продают. За что тут ругать? — он пожал плечами. — Эд, собери осколки, а то Женя сейчас изрежется, как Эдвард-руки-ножницы.       Эдик послушно выудил из угла за дверью щётку и совок, и мягко отстранил Женю.       — Может, пойдёшь и приляжешь? — тихо предложил он Женьке.       Лев на это невинное замечание неожиданно взъелся и прорычал:       — Женя никуда не пойдёт без меня. А я никуда не уйду без чашки кофе! Долго мне ещё ждать? Или самому за это взяться?!       Медовые глаза заметали молнии. Вот вечно так — стоит отлучиться куда-нибудь на недельку, и твой авторитет уже всеми забыт, и нужно опять наводить порядки, чтобы в курятнике всё было спокойно.       Женя резко подорвался, достал новую чашку уже без последствий, даже не решившись взглянуть в злые глаза Льва — и без того было страшно. Кофе оказался на столе перед Львом в самые кратчайшие сроки, а сам Женька тихо присел рядом, словно ожидая новых указаний.       Лев ласково заправил Женьке за ухо вьющуюся прядь светлых волос, отпил немного и улыбнулся.       — Умница, Женя. Как всегда превосходно, хотя и не такой насыщенный, как я помню. Ну да, почки… — Лев скривился.       Рёв Льва разбудил Инну, отсыпавшуюся после рабочей недели, и она вошла на кухню несколько сконфуженная происходящим, хотя и не показывала этого. Лев кинул на неё острый взгляд, полный необъяснимого ехидства.       — О, мама! Доброе утро!       — Вы вернулись?.. — не то с облегчением, не то с обречённостью проговорила она, падая на стул.       — Неужели ты не рада?       Лев улыбнулся хищной улыбкой — эта улыбка была куда страшнее тех, которые он демонстрировал раньше. В ней читались превосходство, сила и жгучая ненависть. Это не была улыбка Льва. Это была улыбка Лиса — точная копия той, с которой Лис иногда тушил об Инну сигареты. Точная копия той, с которой он встретил её месяц назад в подъезде. У Льва было много времени, чтобы перенять у отца этот хищный оскал. Инну бросило в дрожь от воспоминаний.       Лев продолжал, глядя матери в глаза:       — Двадцать восемь дней, — медленно проговорил он. Чашка с кофе в его руке даже не шевелилась, и жидкость была ровной, будто стеклянной, ненастоящей. — Двадцать восемь дней я пробыл рядом со своим отцом, чтобы спасти нашу привычную жизнь. Твою, мою… Нашу. И всё это время гадал — как ты могла, мама?.. Как ты могла любить, — прости, Господи, — это чудовище?       Лев хрипло расхохотался.       — Посмотри, что он со мной сделал! — он указал на себя: на лицо, перевязанную грудь и выступающие кости. — И это ты ещё не знаешь, что он сделал со мной внутри. Неужели ты тогда была такая тупая, что хотела удержать рядом с собой этого психопата — и родила ещё одного?!!       Лев прикрыл ладонью рот. Казалось, что ему невозможно весело.       — Ты не знаешь, что он со мной делал, — начала было женщина в своё оправдание, но Лев оборвал её жалкие попытки.       — Я всё знаю! Он всё мне рассказал. Да, вообще всё, даже такое, что ты, наверное, хотела бы скрыть, — Лев качнул чашкой в её сторону. — Ты была сама виновата. Ты никогда по-настоящему не сопротивлялась ему, ты даже тащилась от этого дерьма. Вот что отличает вас от нас: вы сами, в глубине души, всегда этого хотите. Никогда не бежите так, чтобы убежать. Вы желаете, чтобы вас догнали.       Кого Лев имел ввиду под «нами» и «вами» было вполне очевидно: для него мир чётко делился на хищников и жертв. На тех, кто играет и кем играют. На охотников и добычу.       Женя боялся взглянуть на Льва, прекрасно понимая, о ком идёт речь. Его самого Лев догнал уже давно, и не растерзал только по своей прихоти.       Эд тихо кашлянул кулак, пытаясь пробить давящую атмосферу и посмотрел на Женю жалобно. Только Женя способен угомонить расшалившегося Льва.       Женя дрожащими пальцами слабо сжал руку Льва под столом. Лев сжал пальцы Жени в ответ — крепко, но не больно. Одним махом опрокинул в себя почти остывший кофе и вытащил из ослабевших пальцев матери перламутровую пачку тонкого «Парламента».       — Но теперь это уже ничего, — усмехнулся он, вытряхивая сигарету и вставляя в рот белоснежный фильтр. — Лев же хороший сын, правда? Лев разобрался, и на планете стало одним хищником меньше. Или одним больше?.. Это как посмотреть. Кстати, мама, а почему ты никогда не говорила, что это была его идея, назвать меня так?       Лев отнял у Жени свою руку и прикурил, стряхивая пепел прямо в чашку с остатками кофе на дне. Пепельница стояла на кухонной столешнице позади, совсем рядом, но боль в мышцах ещё не позволяла так просто протянуть руку назад и взять её.       — Лев, тебе не стоит… — начал было Эдик. — Твой организм...       — Не пей мою кровь, — оборвал тот. — Во мне сейчас и так больше чужой, чем моей.       — Ты?..       — Да.       Сигарета исчезла в три затяжки. Медовый взгляд прожигал Инну насквозь, не отрываясь, и она уже едва ли помнила, кто сейчас перед ней сидит. Как кролик перед удавом. Все воспоминания вновь возвращались. Инну трясло мелкой дрожью. Раньше Лев только строил из себя маленького домашнего тирана, для которого никто, кроме него самого, не имеет значения. Теперь он был им, и она не хотела возвращаться в это вновь.       Бычок упал в чашку и с шипением погас в кофе.       — Пойдём, Жень. Я устал.       Лев встал и за запястье потянул Женьку вверх. Порядок был наведён, можно расслабиться и отдохнуть по-человечески, в своей постели, в своей комнате, рядом со своей любимой игрушкой.       Женя послушно, но как-то совсем неуверенно встал и пошёл вслед за Львом, так и не забирая своё запястье из его хватки. Напоследок Женя окинул Эда и Инну жалобным, но понимающим взглядом.       — Ты хочешь спать? — осторожно спросил Женя у Льва, когда они были уже в комнате.       — Да, очень.       Лев обвёл взглядом комнату. Он ещё не заходил сюда, даже штаны ему принёс Эд в ванную, и сейчас он ощупывал всё глазами, инспектируя и проверяя. Результатом он остался удовлетворён.       — Ничего не изменилось. Я вижу, что ты каждый день ждал, что я вернусь. Молодец, — похвалил Лев и забрался под одеяло, вытягиваясь под ним с тихим стоном одновременно боли и наслаждения. — Иди в душ и возвращайся. Ты поспишь со мной, — безапелляционно заявил он и вдруг закричал на всю квартиру: — ЭД! Вколи мне обезболивающее! Сейчас!       Женя лишь кивнул и спешно скрылся за дверью. Он и раньше никогда не спорил со Львом, но сейчас все эти приказы звучали острее. Женя всё больше ощущал себя комнатной собачонкой, которой ему ещё в декабре предлагал стать Лёшка. Женька принял холодный душ, чтобы хоть ненадолго отогнать от себя остатки сна. В комнату он вошёл очень тихо и осторожно сел на диван, втайне надеясь, что Лев уже заснул, но его ожиданиям не суждено было оправдаться.       Пока Жени не было, заходил Эд, загнал ему в плечо целую ампулу обезболивающего, и оно уже действовало. Лев притянул Женьку к себе и повалил на диван, крепко обнимая. Женя рядом — маленький, тёплый, влажный, — тоже обезболивает, и не только тело, а ещё и невыразимую пустоту внутри. Льву стало очень хорошо, и он уснул очень быстро, едва успев пару раз вдохнуть запах женькиных волос.       Женя не спал. Закрывал глаза только для того, чтобы моргнуть. Стоило задержать их закрытыми чуть дольше, и в темноте из-под закрытых век появлялись ужасающие картинки. Хуже всех вместе взятых кошмаров, которые когда-либо снились Женьке. От Льва привычно пахло его любимым одеколоном, кофе и табаком. Кажется, сойдут синяки — и всё станет совсем как раньше, до появления в их жизни Лиса. Конечно же, это самообман. Ничего не вернуть: Лев изменился, поменялся и Женя.       Много часов Женя не шевелился, не обнимал Льва в ответ, лишь ждал, когда Лев наконец выспится и очнётся.