Никогда во мне не сомневайся

      Май 2009       Электронная очередь в две тысячи девятом была ещё в новинку, и не в каждом отделении банка можно было встретить говорящее табло.       «Кто последний?» — раздавалось то и дело, и очередь громогласно и визгливо начинала перекрикиваться, вспоминая, кто за кем.       Эдик неловко жался к полоскам жалюзи у окна. Кой чёрт принёс его в этот филиал ада на земле? Ах да, карточку для стипендии переоформить… Душно, многолюдно. Жара стекала по коже под футболкой, липла к телу, путала мысли. «А мы в глубокой жопе!» — жизнеутверждающе хрипел в дешёвых наушниках Егор Летов, и Эдик не мог с ним не согласиться: именно там.       Это было, как видение. Звонкий перестук каблучков по полу, окутавшее его цветочное облачко духов и тихий звон упавшего на пол бейджика. Эд машинально обернулся и, наклонившись, поддел пальцами яркий зелёный шнурок, ядовитой змеей извернувшийся на сером квадратике плитки.       — Простите, вы пропуск обронили!..       Эффектная блондинка в тёмно-синем костюме с юбкой, который делал её фигуру похожей на песочные часы, развернулась на своих тоненьких каблучках, взглянула недоумевающе, машинально потянулась ладонью к груди.       — Ой, точно! Спасибо.       Эдик машинально кинул взгляд на имя. «Инна Гребенщикова, руководитель управления мониторинга рисков… » Эдик не был большим фанатом группы «Аквариум», но, прочитав, улыбнулся.       — Над фамилией моей будете смеяться? — осведомилась Инна. В её глазах сверкали смешливые молнии.       — А что, она вам не нравится? Берите мою, — брякнул Эдик и тут же смутился собственных слов.       Инна замерла на полувдохе, уцепила свой беджик за самый краешек, да так и стояла, ждала, пока Эд отпустит другой конец, а он отчего-то не торопился этого делать.       — Я даже имени вашего не знаю, не то что фамилию, — Инна отмерла после такого наглого, но на удивление приятного подката.       — Эдуард Самойлов, — представился Эдик, отпуская наконец несчастный пропуск.       Бейджик едва не упал снова, повис на её руке, широко качаясь на длинном шнурке. Правый глаз у Инны дёрнулся так явственно, что ей пришлось придержать его костяшкой согнутого указательного пальца.       — П-простите, мне… Я тороплюсь. Спасибо за пропуск, — каким-то ломаным, деревянным голосом проговорила Инна и быстро юркнула куда-то в служебное помещение.       Эдик так и остался стоять на месте, хлопая глазами на закрывшуюся за ней дверь. Он что-то не так сказал?..       ***       Очевидно, судьба была к Эдику благосклонна, потому что не слишком внимательная девушка, принимавшая у него заявление, умудрилась допустить в его несложном имени две ошибки, и ещё одну — в дате рождения. Эдик, бывший всё ещё под впечатлением от встречи с Инной Гребенщиковой, подмахнул бумаги не глядя, не перепроверяя, за что и поплатился.       На следующий день в перерыве между парами он снова торчал в отделении банка, пытаясь затолкать в липкий, непослушный файлик исправленное заявление.       Позади хлопнула служебная дверь и зазвучал глубокий, властный баритон.       — Инна, душа моя, раз так, то, может, пообедаем вместе?..       — Ой, Виктор Сергеевич, это как-то неожиданно…       — Ну, не упрямьтесь, Инна Борисовна! Мне будет исключительно приятно…       Эдик обернулся. Инна шла, чуть отвернув лицо от своего спутника. Выражение крайнего раздражения на нём вдруг придало обычно робкому Эдику неожиданной даже для него самого смелости, и в следующую секунду он услышал собственный голос, доносящийся как бы со стороны:       — Она обедает со мной!..       Виктор Сергеевич, солидный мужчина под пятьдесят с зачёсанными назад седеющими волосами, в дорогом костюме, с поблёскивающим браслетом швейцарских часов на руке, запнулся на ровном месте и смерил Эдика шокированным, почти возмущённым взглядом.       А посмотреть было на что. Высокий парень, ещё не избавившийся толком от подростковой угловатости, с длинным хвостом прямых каштановых волос, с серебряными «гвоздиками» в ушах, в пластмассовых очках и футболке с надписью «Ария» во всю грудь — Эдик смотрелся невзрачно и эпатажно одновременно.       Инна же, завидев вчерашнего знакомого, помедлила одну долгую секунду и вдруг подыграла.       — Да… Да, точно! Простите, Виктор Сергеевич! В другой раз!       Инна подцепила Эдика под локоть и без особенных церемоний вытащила его на улицу.       — Отлично выглядишь, — пробормотал Эдик, явственно млея от запаха её духов, и ещё больше — от собственной смелости.       — Да так же, как вчера…       Инна оглядела себя в витрине. На фоне большого щита, предлагавшего ипотеку молодым семьям по космической ставке на пятьдесят лет, темнел её фигуристый силуэт.       — Спасибо, Эдуард. Что-то не хотелось мне обедать с этим старым женатым пижоном.       — Я заметил. Мне что-нибудь полагается за спасение принцессы?       — Ага. Поцелуй дракона, — хохотнула Инна. — Ну, хочешь, правда вместе пообедаем?       — А может, лучше поужинаем? Я… мне на пары надо возвращаться.       — Ты студент?.. — Инна, кажется, не была этим очень-то удивлена, но взгляд её всё равно стал неуловимо прозрачным.       — Ага, в медицинском.       Эдик кивнул чуть в сторону, где через дорогу виднелась кованая ограда мединститута. Каждый пролёт был украшен фирменной чашей со змеёй. Инна машинально смерила взглядом все двенадцать этажей мединститута.       — Какой курс?       Эдик смутился ещё сильнее.       — Не скажу. Ты откажешься со мной встречаться.       — Не откажусь, — кокетливо хлопнула ресницами Инна. — Вот только ты ещё не предлагал.       — Вот как раз собирался предложить, но ты уже согласилась. Можно я зайду за тобой вечером?       — Ну…       Пока Инна медлила, Эд тысячу раз попрощался с собственным рассудком, и даже ушам своим не поверил, когда услышал тихое:       — Можно.       ***       Впоследствии Эдик будет думать, что ту, первую в своей жизни летнюю сессию, он не завалил только благодаря природной везучести. Ну, и потому что учился как проклятый весь год. Преподаватели относились к ответственному первокурснику благосклонно, и кое-какую мечтательную рассеянность на экзаменах спускали на тормозах. Пока зачётка полнилась колонкой пятёрок, Эдик делал всё более и более смелые шаги в завоевании Инны, и та медленно, шаг за шагом, сдавалась: позволила себя обнять, поцеловать, защекотать, раздеть. И ещё больше того.       Всё это упоительное лето Эдик ощущал себя счастливым и без вина пьяным, хотя и вино бывало тоже.       Сытая по горло дорогими ресторанами и красивыми ухаживаниями Инна со смехом принимала от Эдика взлохмаченные букеты полевых цветов с пригородного пустыря, где Эдик собирал крапиву для гербария, заданного по ботанике на лето. Она пила портвейн на продавленном диване, положив голову на его длинные костлявые колени и в преддверии похода в кино на «Бесславные ублюдки» согласилась на пересмотр всех фильмов Тарантино: их тогда было немножко меньше, чем сейчас.       Они могли говорить обо всём на свете, поначалу обходя лишь две темы: прошлое Инны и возраст Эдика. Эдик отчего-то до дрожи, до неприятно стягивающего горло удушливого ощущения боялся выдать, что ему и двадцати-то нет. Казалось, что Инна тогда его выгонит непременно. Та, в свою очередь, если и загонялась мыслью о том, что растлевает студента, то очень недолго, до первого раза, когда Эдик продемонстрировал, что растлить его ещё больше не так-то просто.       Всё же завеса тайны рухнула — Эдик получил свою карточку и при виде её Инна расхохоталась. Уже к вечеру, благодаря банковским клиентским базам, она знала об Эдике всё. Эдик ворчал, как старикан, а Инна не знала, что и думать о своём молодом — слишком молодом! — любовнике. В итоге на их отношениях это почти не сказалось. Взамен Инна рассказала про то, что у неё есть сын от первого (и покуда единственного) брака, и что он несносен.       На «Ублюдков» сходить не удалось, но Эдик раздобыл dvd-диск с пираткой. Они смотрели её на ноутбуке, пристроенном на табуретке у разложенного дивана, попивая всё тот же бьющий в голову портвейн в тёмной квартирке, выглядящей так неухоженно, будто была съёмной. Иной раз Эду казалось, что эту халупу Инна снимает только для встреч с ним, хотя неаккуратно разбросанные в самых неожиданных местах детские вещи заставляли в этом усомниться.       — Это твоя или ты снимаешь? — наконец, осведомился однажды Эдик.       — Снимаю, — вздохнула Инна.       — А получше ничего не пыталась поискать? — убийственно прямо намекнул Эд, прижимая пальцем к стене отходящий кусок обоев.       — Ну, я… Я скрываюсь, вообще-то. А редко найдёшь приличную квартиру, хозяйка которой не будет спрашивать паспорт.       — Скрываешься? От кого?       — От бывшего мужа. Слушай, это долгая история. Давай потом как-нибудь?        «Ублюдков» Эд почти не запомнил, пришлось потом пересматривать в одиночестве, потому что тогда ему хватало сил смотреть только на Инну. Он даже чуть не упустил момент, когда фильм закончился, потому что к тому времени на его коленях уместилась уже не только голова Инны, а она вся — гибкая, мягкая, красивая, как кошка.       — До чего этот немец мерзкий, аж с души воротит! Обалденный актёр, просто обалденный. Как его зовут? А ещё фильмы с ним есть?       — К-кристоф Вальц... — с трудом припомнил Эдик. — Не знаю, я поищу.       ***       Сентябрь 2009       Душный жар распаленных тел грел воздух, накалял его до невозможных температур. Дыхание было сорвано, блаженство разливалось в воздухе, словно клубящийся кальянный дым, копилось снаружи и внутри.       Инна любила его длинные волосы, говорила, что ощущается необычно. Можно ласково перебирать, потянуть, намотать на кулак. Можно просто расчёсывать пальцами. Эдик ёжился — щекотно.       Его ладонь скользила по её гладкому белому бедру, не прикрытому простыней, и вдруг наткнулась на цепочку небольших, круглых шрамов, наощупь выпуклых, бугристых.       — Что это?..       — Это… Ничего. Не трогай.       Голос, минуту назад так сладко стонавший его имя, зазвучал резко, почти раздражённо. Пальцы прекратили ощупывать шрамы, но рука с бедра никуда не делась, только скользнула выше, к крутому изгибу, за которым подъем тазовой кости рухнет в обрыв к тонкой талии.       Из динамиков пристроенного на табуретке ноутбука негромко лилась музыка. Повисло молчание — совсем не неловкое, понимающее.       — Твой муж, да?       — Да.       — Извини.       — Да брось. Зажило уже. Что это ты включил?       — Боуи. Remastered.       — В смысле?       — Звук получше.       — Любишь Боуи?       — Рок люблю. А ты что любишь?       — М-м-м… кажется, тебя, Эдик.       У парня вырвался негромкий смешок, и неясно, чего в нём было больше — недоверия или затаённого, будто ворованного, счастья.       — И что такая шикарная женщина нашла в бедном студенте? — польщённо мурлыкнул он.       — Ой, шикарная… — вроде и не девчонка уже, а скулы яркими угольками вспыхнули в полутьме летней ночи, разбавленной светом от экрана ноутбука. — Очки сними!       Он машинально потянулся к переносице, но прежде, чем рука коснулась выступающей косточки на носу, взгляд упал на ворох одежды.       — Так я снял.       — Розовые, дурачок! Я старая и с прицепом. Нужна тебе такая, студенту?       — Давай я сам решу? Нужна. Кстати, о прицепе. Познакомишь меня, может, с ним? Или так и будешь от меня прятать? Уже скоро три месяца, как встречаемся.       — Да я и не… Не его от тебя прячу.       — Меня от него?       Тяжкий вздох.       — Наверное, это нормально, когда мальчик не принимает ухажёров своей матери. Но когда он пытается их соблазнять — это за гранью.       — Соблазнять?       — Ага… Думаю, это я недоглядела. Давно ещё. Ему лет пять было, когда… — она замялась, словно что-то внутри мешало ей говорить.       — Не бойся, рассказывай. Я всё пойму.       ***       Наверное, это ночной кошмар любой матери-одиночки: прийти однажды домой и обнаружить своего пятилетнего сына полуголым, стоящим на коленях перед расстёгнутой ширинкой мужчины, которого она со дня на день собиралась назвать своим новым мужем.       Комедия положений. Пакет выпал из руки Инны, и апельсины раскатились по полу, подскакивая, как яркие оранжевые мячики. Айрат замер, словно проглотил язык, вдохнул воздух, а вытолкнуть из груди хоть какие-то робкие, лепечущие оправдания не смог. Зато Лев сориентировался быстро. Вцепился крошечными ручками в брюки мужчины и ударился в достоверную, словно заранее отрепетированную истерику.       — Пожалуйста, не надо!... Не заставляйте меня, дядя Айра..!       Впоследствии Инна много раз прокручивала в голове эту сцену, пытаясь сообразить, были ли эти слёзы наигранными или же просто по прошествии времени её память подменила одни воспоминания другими? Было ли лицо Льва за секунду до истерики в самом деле таким предвкушающим и хитрым, как это помнилось ей теперь? Были ли слёзки, размазываемые по округлому детскому лицу, настоящими или театральными? Да и были ли они вообще?       Как бы то ни было, Айрат вылетел из квартиры быстрее, чем успел застегнуть штаны. Инна обернулась было к сыну с намерением успокоить его, но…       Лев с абсолютно сухим и спокойным лицом уже поднимал с пола апельсин. Несмотря даже на отсутствие на нём какой-либо одежды, кроме перекрутившейся футболки, он абсолютно точно не выглядел как жертва педофилии.       — Вот и хорошо. Мам, он мне ужасно не нравился. А что ты купила на ужин?..       Придерживая себя за висок, словно несчастная фрёкен Бок, — «Голова на месте, кресло на месте…» — Инна медленно сползла по дверному косяку вниз, недоверчиво глядя на сына.       Ни о каком продолжении отношений с мужчиной, покусившимся на ребёнка, речи идти не могло, и он испарился из её жизни вместе с первой угрозой накатать заявление в полицию. Конечно, обратиться к полицейским она не могла, но он ведь не знал об этом.       Инна долго не могла справиться с чувством вины. Сначала она винила себя за то, что не смогла полюбить Льва, когда он появился. Сомневалась в том, что любит его, и позднее. Отношения, казавшиеся идеальными, стали рушиться именно в тот момент, когда Эдуард узнал, что жена беременна: тогда он стал пропадать, изменять, избивать её и делать множество других ужасных вещей. Когда всё это началось, она приехала к матери и целый вечер, не переставая, плакала. Она даже заикнулась про аборт, но мама была непреклонна:       — Раз появился — надо рожать. Дети — это счастье.       Лев родился, и характер мужа испортился ещё сильнее, а положение Инны стало ещё незавидней. Если это счастье, то Инна боялась даже представить, что может представлять собой несчастье. Кажется, дети — это не для неё.       К чувству вины за отсутствие любви к своему чаду добавилась ещё и вина за то, что она позволила какому-то мужчине прикоснуться к нему. Недоглядела, не усмотрела, доверилась не тому. Плохая мать, просто ужасная. Она потом долго обнимала сопротивляющегося объятиям Льва и обещала, что не позволит такому случиться снова.       Однако, кошмар повторился. Второй раз Инна стащила сына с коленей нового потенциального сожителя примерно год спустя. В этот раз Лев даже не пытался строить из себя потерпевшего и с нескрываемым удовольствием наблюдал, как скрывается в подъезде новый мамин любовник. Едва лишь захлопнулась дверь, как Инна обернулась к сыну, и её лицо не предвещало ничего хорошего.       — Ах ты, мелкий!.. Это же мой начальник! У меня на него такие планы были! Я сейчас всю дурь из тебя выбью!       — Детей бить нельзя! Я жертва! — торопливо попытался было образумить мать Лев, но было поздно — Инна его раскусила.       С оглушительным визгом, мальчишка метнулся в боковой коридор и заперся от разъярённой матери в самом стратегическом месте квартиры — в туалете.       — Да расслабься ты, — шептал Лев в щель над дверной задвижкой, пока Инна безуспешно пыталась его оттуда выковырять. — Смотри, какой у тебя на него компромат, крути им как хочешь! Только не приводи больше к нам домой, он мерзкий.       — Мерзкий?! Это ты у меня мерзкий. Тебе не стыдно вообще так поступать? Шестилетние мальчики не должны так себя вести! И откуда ты вообще слова-то такие знаешь, а? «Компромат»!       Впрочем, место дислокации Лев выбрал на редкость удачное, и через два часа Инне пришлось просить прощения первой, а тот ещё носом вертел, маленький засранец. Жертва он, конечно, как же. Стоило, однако, признать, что Лев отменно разбирался в людях — по прошествии времени Инна поняла, каким же её начальник на самом деле был мудаком.       Третьего соблазнённого и растерянного любовника Инна выставляла за дверь уже со скучающим лицом. Когда мольбы не заявлять в полицию, доносившиеся из-за двери, стихли, Инна обернулась к сыну.       — Знаешь… спасибо. Давно хотела найти повод с ним расстаться.       — Пожалуйста, обращайся, — фыркнул Лев. — А мне что-нибудь положено за помощь?       — Нет.       — Однажды я вырасту и страшно отомщу.       — Угу, обязательно.       ***       Это тогда происходящее казалось катастрофой вселенского масштаба, а сейчас воспоминания вызвали только тихий смешок.       — Не, не расскажу. Познакомишься с ним — сам поймёшь.       Инна потянулась к краю кровати всей собой, будто норовила сползти. Где-то на полу остался пиджак с пачкой сигарет в кармане. Пока пальцы ворошили одежду, простыня скатилась с фигурного, мягкого женского тела, и Эд получил изумительную возможность любоваться открывшимся видом. Рука потянулась нашарить очки. Да, вот так лучше.       Пачка выпала из кармана, упала на ковёр с негромким стуком. Инна села и протянула сигарету Эдику.       — «Парламент», — констатировал тот, робко вытягивая из пачки одну сигарету за белоснежный фильтр. — Дорогие, наверно.       — Вот если сертификат получу, только такие и будем курить, — неожиданно бодро заявила Инна. — Только вот… Есть проблема.       — Какая?       — Тут такое дело... Мне нужно поехать на курсы, а мой «прицеп» не с кем оставить.       — А твоя мама?       Инна засмеялась — мелодично, но как-то нервно.       — У них идеологическая война, а мне на две недели надо уехать. Боюсь, по возвращении обнаружу дома труп.       — Я помогу тебе его спрятать.       Инна грустно хмыкнула.       — Обожаю тебя.       Некоторое время в спальне царила тишина, прерываемая только тихим потрескиванием табака в плотно набитых белых трубочках. Наконец, Инна затушила свою в бокале. Огонёк с шипением погас в розоватом винном осадке на дне.       — Поехали на следующих выходных со мной к маме на дачу? Познакомишься с моими. И если мой «прицеп» тебя примет, то… Последишь за ним недели две?       Эд застыл, как олень в свете фонарей, не шевелясь и не дыша.       — Не слишком внезапно? Не боишься оставлять восьмилетнего сына с девятнадцатилетним студентом, которого знаешь без году неделю? Может, я разгильдяй, и загублю тебе ребёнка.       — Он тебя быстрее загубит.       — В смысле?       — Ну, Лев… он… необычный ребёнок, — как-то неуверенно произнесла Инна, явно тщательно подбирая слова.       Эд настороженно замер, а потом потянулся через нее, чтобы затушить свой окурок в том же бокале.       — Что-то с интеллектуальным развитием? — ровно, почти индифферентно поинтересовался Эд: боялся задеть.       — Ну, нет. С интеллектуальным там всё в порядке, даже слишком. У него… Знаешь, так-то трудно объяснить, познакомишься — сам поймёшь.       — Я заинтригован.       — А с моей мамой знакомиться не боишься?       — После детства с моей собственной мамой сложно бояться чью-то ещё.       — А что с твоей мамой не так?       — Её девичья фамилия Арнгольц. А куда тебе надо ехать?       — В Вену. Там будет конференция по технологиям слияния и ликвидации… Эдик? Ты меня слушаешь вообще?       — Угм… Ничего в этом не понимаю, но ты так интересно рассказываешь. Продолжай.       — Пф-ф… Ты смешной. Короче. Поедешь с ребёнком знакомиться?       — Спрашиваешь ещё.       ***       — Так что за идеологическая война? — Эдик опустил козырёк над стеклом, чтобы в сентябрьское, но ещё по-летнему яркое солнце не так било в глаза.       Инна хмыкнула, резко входя в поворот. Сразу на ним нормальный асфальт превращался в гранитное крошево — жалкую имитацию дороги.       — Гречка.       — Что?..       — У Льва малокровие. Ну, как это… гемоглобина не хватает. И мама кормит его гречкой. Он её ненавидит. Оба упрямые, как черти, я не знаю, кто кого перебодает.       — А препараты от анемии не пробовали?       — Ох! Это было бы слишком просто. Да это же моя мама, она лекарств вообще не признаёт, только народные средства. Ну, знаешь, шалфей, укропная водичка, настой чайного гриба…       — Фу.       — Согласна, но я что могу сделать? Я же всё время на работе. Я купила препараты, да только проследить, чтобы Лев их пил, не могу, а мама ему их давать отказывается.       Машина остановилась у невзрачного домика из белого кирпича, робко прячущегося за низким дощатым заборчиком. С наружной стороны заборчик густо порос сорняками. В прорехах кованой калитки торчали рыжие шапочки поздних осенних цветов. Инна приглушила мотор и вдохнула поглубже.       — Ну, пойдём. И давай пока скажем маме, что тебе хотя бы есть двадцать один?..       ***       — А где Дуська? — Инна, неожиданно домашняя, с собранными в «гульку» светлыми волосами, ни капли не похожая на себя офисную, сидела за большим деревянным столом и обозревала кухню. В углу стояли две миски — одна, полная нетронутого кошачьего корма, и ещё одна с молоком, подсохшим до желтизны и подёрнутым сеточкой трещин.       — Не приходила, — Мария Николаевна, поджав губы, глядела на Эдика. Тот и не думал испытывать ни капли вины ни за длинный хвост, ни за серьги, ни за футболку с надписью «Я так люблю свою страну и ненавижу государство». Магнитик с фотографией президента неодобрительно косился на эту футболку со своего места на дверце холодильника.       — Давно? — полюбопытствовала Инна и попыталась сдуть с поверхности чая плавно дрейфующий мятный листок.       — С позавчера нет её.       — Странно, — протянула Инна. — Она никогда ещё так надолго не уходила. Да и старая она слишком, далеко уходить. Лапы-то едва гнутся.       — Проголодается — вернётся, — пожала плечом Мария Николаевна, замирая взглядом на провокационно торчащей из кармана эдиковых джинс пачке сигарет.       — Как Лев?       — Выпендрёжник и позёр. Весь в твоего бывшего.       Инна покосилась на мать неодобрительно. Та явно специально хотела вывалить побольше гадостей — новый ухажёр дочери ей не нравился. Эдик сидел с лицом дзен-буддиста, и покачивал на ладони чашку с чаем, любуясь деревянными разводами на столе — произведении столярного искусства.       Упоминание о первом муже Инны Эдика не задело — он уже и так, по обрывкам разговоров, по маленьким круглым шрамам и большим, длинным рубцам понял, что характер у того мерзавца был тот ещё. И это не могло его отвратить: Инна оправилась после таких разрушительных отношений, стала только крепче, сильней. Это внушало Эдику море уважения.       — Это я и без тебя знала, — цыкнула Инна. — Где он хотя бы?       — Ушёл утром со скандалом, больше я его не видела.       Видимо, тезис «Проголодается — вернётся» с точки зрения Марии Николаевны был применим к любому существу, волей случая оказавшемуся у неё на попечении.       — Ты избаловала его совсем. Он принёс вчера дохлую крысу и затолкал её в кастрюлю.       — Дайте угадаю, в кастрюле была гречка? — усмехнулся Эдик.       На одну долгую секунду в кухне повисла тишина, а потом Инна прыснула и расхохоталась.       — … Была, — холодно подтвердила Мария Николаевна. — Но этого вредителю показалось недостаточно, и он поставил её на огонь. Чуть всю кухню мне не закоптил, паршивец. Всю ночь пришлось окна и двери держать нараспашку, да перед завтраком ещё трав пучок сжечь, чтобы запах перебить.       Эдик мельком подумал, что этот пацан ему уже нравится.       — В саду курить можно? — спросил Эдик, поднимаясь.       — Курить нельзя вообще нигде и никому, — едко отозвалась Мария Ивановна, а Инна, давясь от смеха, только махнула рукой — беги, мол, а не то сейчас рванёт.       ***       — Так ты, значит, и есть Эдик?       В свете розового сентябрьского заката рыжий мальчишка с медовыми глазами казался золотым, от него почти слепило глаза. Птица-синица, которой он уже наигрался, лежала где-то в траве, а сам Лев сидел на заборе верхом, глядя на Эдика сверху вниз.       — А ты Лев?       — Несомненно, — рисуясь, улыбнулся мальчишка. — Ты высокий. Сними меня отсюда?       Эдик задумчиво обвёл взглядом облизанные солнцем, будто глянцевые ноги мальчишки и покачал головой.       — Ну, нет. Сам залез — сам и слазь.       — Сложно тебе что ли? — тут же нахмурился ребёнок, и в медовых глазах заискрил отблеск надвигающейся грозы.       Эдику было не сложно, но отчего-то казалось, что стоит только пальцем коснуться этого золотого мальчишки — и неминуемо случится какая-нибудь дрянь. Логически это было не объяснить — ощущение лежало исключительно где-то в области интуиции и предчувствий.       — Мне просто интересно, как ты туда взобрался. Наверное, это было непросто? — поддел Эдик.       — Да нет, легко, — фыркнул Лев. — Вон с той ябло… Ах, вот оно что.       Его смех оказался неожиданно задорным и по-мальчишечьи звонким.       — Ясно, я понял!       Лев вскочил на забор в полный рост и прошёлся по нему так же легко, как девчонки балансируют на тротуарных бордюрах. У Эдика внутри всё сжалось от мысли, что будет, если мальчишка сейчас упадёт, но тот и не думал падать: с забора перепрыгнул на крепкую яблоневую ветку и ловко, как белка, по стволу спустился вниз, а потом долго стряхивал с голых ног кусочки коры и листьев.       — Вчера крыса, сегодня синица — ты их уже находишь мёртвыми?       — Откуда ты знаешь про крысу?.. — изумился Лев, поднимая на высоченного Эдика глаза. — Ах, бабка… Трепливая старая коза. По большей части, уже нахожу. Но иногда, если животное просит, я могу и помочь, — Лев улыбнулся просто дьявольски, глядя на Эдика, чтобы не упустить реакцию. Он ожидал увидеть на лице Эдика ужас, брезгливость, отвращение, но Эдик только хмыкнул как-то очень понятливо.       — Значит, Дуська домой уже не придёт?       — Она была старая, и у неё постоянно текла кровь из ушей — бабушка сказала, какие-то клещи… Из-за этого она оглохла на оба уха, и не могла охотиться. Мыши не боялись её, и прямо при ней воровали из её миски корм. Как по мне, пребывание в таком состоянии — это позор для хищника. Я оказал ей услугу.       Эдик задумчиво прикусил губу. Странный ребёнок со странной, пугающей логикой.       — Твоя мама поедет на конференцию в Вену.       — Я слышал. Удачи ей с этим. Было бы здорово, если бы она вообще там осталась, а потом забрала меня, не находишь?       — Она просила меня пожить с тобой две недели.       — Да? Зачем? — изумлённо вскинулся Лев.       — Может, боится, что, если ты останешься один, все кастрюли будут забиты крысами? — предположил Эд.       Лев взглянул на Эдика почти одобрительно.       — Глупости, у нас даже нет кастрюли, только ковшик, такой мелкий, что крыса в нём не поместится. Я самостоятельный, мне не нужна нянька.       — Ну, выбирай сам. Можешь остаться со мной, а можешь — здесь, с бабушкой и её гречкой.       — … Выбор очевиден, — неохотно подтвердил Лев.       ***       Так Эд и остался на две недели в квартире Инны с восьмилетним психопатом на руках. Утром он с боем всовывал вяло сопротивляющегося Льва в школьную форму и сажал в автобус, потом бодрым зайцем скакал до своего мединститута, а по вечерам пытался одновременно готовиться к лекциям, отбиваться от звонков Веры Моисеевны и пытаться разгадать эту загадку по имени «Лев Суворов».       Всякой попытке контроля со стороны Эдика Лев сопротивлялся. Он не позволял провожать себя в школу, встречать тоже, не был замечен в подготовке домашних заданий, его дневник Эд не видел. Часто Лев возвращался домой даже позже Эдика, иногда его школьная форма к концу дня была похожа чёрт знает на что. Рассказам о его похождениях верить было нельзя, потому что они были либо безмерно скучны, либо насыщенны, как фильмы про Джеймса Бонда, но никогда не стыковались с фактами.       Впрочем, время от времени Лев становился ласковым и почти ручным. Эдик необъяснимо привлекал его. Льву нравилось смотреть, как Эдик готовит что-то на ужин, как роется в своих конспектах, смешно бормоча непонятные слова на латыни, ему нравилось дёргать Эдика за хвост и отбирать его вещи.       — Это что? — спросил Лев, выковыривая из уха Эдика наушник и засовывая его себе в ухо.       — Ммм… эм-пэ-три-плеер, — не отрываясь от конспекта, промычал Эдик.       — Кто это поёт?       — Дэвид Боуи.       — Мне не нравится. А это считают хорошей музыкой?       — Да, умные люди считают его песни хорошей музыкой.       — И ты считаешь?       — И я.       — Ладно, тогда нравится, — согласился Лев и, нагло отодвинув руку Эдика, взобрался к нему на длинные худые колени. — А покажи мне его?       — Это неправильно, тебе не должно что-то нравиться только потому, что это нравится другим! — вздохнул Эдик и, пристроив Льва поудобнее, чтобы его рыжая макушка не загораживала экран ноутбука, загуглил имя Боуи.       — Но как же мне тогда нравиться людям? Если мне будет нравиться то же, что и им, меня будут любить. Не спорь, я много раз это проверял — всегда срабатывает. Ого, у него глаза разные! Я тоже такие хочу.       — Это большая редкость, такие глаза.       — Люблю редкие вещи, — кивнул Лев и бросил на Эдика через плечо неизмеримо хитрый взгляд. — Ты тоже редкий, знаешь? А какая ещё музыка тебе нравится?..       Эд ещё мог принять, что ему нравятся женщины постарше. Даже первая девушка в жизни Эдика, — вожатая Леночка из лагеря, — была на неполных четыре года его старше. Но дети Эдику определённо не нравились никогда.       Сначала Эд убеждал себя, что Лев делает это не нарочно: выставляет напоказ гладкие, загорелые бёдра, острые коленки, испещрённые сеточкой застарелых царапин, длинные выступы ключиц и худые плечи. Что жмётся к Эду перед сном без всякой задней мысли, и что всё чаще ёрзает у него на коленях только потому, что на жилистом Эдике не очень-то удобно сидеть. Но потом Лев спросил напрямую.       — Я что, тебе не нравлюсь? — почти с обидой заявил он.       — В каком смысле?       — В прямом! Слушай, я выставил на улицу трёх любовников Инны, соблазнив их, хотя они мне даже не нравились. А ты нравишься — и не ведёшься! Почему?       — Серьёзно, всего трёх? — удивился Эдик. — Я думал, на твою маму претендовало куда больше.       — С остальными она сама справилась. Так почему нет?       — В сексуальном плане мне не нравятся дети, — уклончиво ответил Эдик, не уточняя, что с недавних пор в этом заявлении появилась одна маленькая рыжая брешь. — Вот подрасти хотя бы до возраста согласия, а там посмотрим.       — Это сколько?       — Шестнадцать.       — Значит, когда мне будет шестнадцать, мы переспим? — хищно уцепился за эту оговорку Лев.       Эдик ощутил себя добычей, загоняемой в ловушку опытным хищником. Опытный хищник, к счастью, быстро забыл про этот странный разговор, увлёкшись размазыванием кетчупа по тарелке.       Сентябрь тем временем набирал обороты, по утрам уже становилось прохладно, и иной раз шли затяжные дожди. В один из таких дождливых дней Лев припозднился особенно: уже темнело, а ребёнка дома не было. Его мобильник отвечал дежурной фразой «Телефон абонента выключен или…». От природы нервный Эдик накрутил себя до такого состояния, в котором ни секунды больше не мог сидеть дома и пулей вылетел в подъезд, едва сообразив хотя бы взять джинсовую куртку.       Спустя девять лет Эд не смог бы вспомнить, как его вынесло к берегу реки, где какие-то мальчишки, похожие на оборванцев, уже выудили из холодной сентябрьской воды чуть дышащего Льва.       — Как это вообще получилось?! — изумлялся Эдик, дрожащими руками запаковывая Льва в свою джинсовку. Ледяная морось била по лицам, осенний ветер пробирал до костей, но Лев, скотина, улыбался. Подумаешь, свалился в реку с самодельной «тарзанки» — тоже мне беда. Вот мобильник утопил – вот это да, его жалко немного.       На следующее утро с постели мальчишка вполне предсказуемо не встал — градусник, который Эд бесцеремонно воткнул ему в подмышку, показал чуть больше тридцати семи.       — Допрыгался, — констатировал Эдик. Лев и поспорил бы, да не мог — охрип так, что ни звука не мог издать, только шипел раздражённо, как птенец совы-сипухи.       К вечеру стало хуже — температура росла и росла, и по-хорошему следовало бы вызвать «скорую», но Эдик отчего-то решил, что справится сам, и бодрой трусцой потащился в круглосуточную аптеку.       — Ибупрофен детский, — попросил он.       — Остался только в суппозиториях, — холодно отозвалась фармацевт, такая непомерно толстая, что в просвет стеклянного окошка помещалась только одна её грудь. — Брать будете?       — Буду, — обречённо согласился Эдик, смутно представляя, как он будет уговаривать Льва на это.       Уговаривать, впрочем, не пришлось. Когда Эд вернулся из аптеки, Лев уже по-настоящему сгорал от жара, пышущего внутри него. Было неясно, в сознании он или спит — Лев метался по своей постели, дыша неглубоко и неровно, хватал горячими, обветренными губами спертый воздух в комнате, и, кажется, Эдика даже не узнавал.       «Что ж, — мысленно успокаивал себя Эдик. — По крайней мере, не придётся ничего ему объяснять».       Эдик откинул одеяло в сторону, и его обдало волной жара от раскалённого мальчишечьего тела.       — Лев? — непривычно сломанным голосом позвал Эд, убирая прилипшие по лбу прядки потемневших от пота рыжих волос. — Ты меня слышишь?       Тот приоткрыл на секунду глаза, карамельно блеснувшие в свете настольной лампы, скользнул по Эду невидящим взглядом и прикрыл снова. Не слышал. Тянуть было нельзя.       Дрожащими руками Эдик стянул с него домашние шорты вместе с бельём и обомлел, медленно заливаясь краской: у Льва стояло, да так крепко, что, казалось, прикоснись – и он кончит сейчас же.       «Дыши, Эд! — приказал себе Самойлов, с трудом скручивая крышечку с мятого тюбика старого доброго вазелина. — Ты будущий медик, и должен знать, что это нормально!»       Однако от такой картины Эд и сам, казалось, сейчас вспыхнет не хуже Льва. Смотреть на небольшой, красивый член не по годам развитого мальчишки было неловко, но и смущаться — нелепо.       Упаковка издевалась над Эдиком, выскальзывала из скользких от вазелина пальцев, но в тот момент, когда Эд решил было уже идти за ножницами, всё же сдалась, выплюнув в подставленную ладонь неожиданно крупную и толстую свечку.       Эд попытался перевернуть Льва на живот, но ничего не вышло — при попытке это сделать всё ещё полубессознательный Лев начал рьяно отбиваться, будто такая поза провоцировала в нём какие-то смутно неприятные ассоциации. Эд поднял глаза на Льва и вздрогнул, столкнувшись с его мутным взглядом.       — Это быстро, — с трудом протолкнув слова в пересохшее горло, пообещал Эд. — Потом станет легче. Хорошо? Потерпишь?       Неясно, услышал ли Лев, понял ли, но глаза прикрыл, будто разрешая. Пришлось просто развести его согнутые ноги пошире, чтобы аккуратными движениями пристроить свечку к горячему («Горячий, как тот адский котёл, в котором ты будешь вариться!» — пригрозил себе Эдик) и очень тугому входу.       Можно было, конечно, сделать всё раз в пять быстрее, но Эдик не хотел причинять Льву боли. В конце концов, в лагерях, куда ещё школьником ездил Эдик, были не только вожатые Леночки, но и весьма симпатичные и продвинутые соотрядники, и Эд отлично знал, что это за специфические ощущения.       Выдохнув, Эд приставил свечку ко входу в его тело, стал проталкивать её вглубь медленно, будто надеясь, что Лев не заметит проникновения. Но он заметил: изогнул брови как-то мученически, прикусил нижнюю губу, тихо всхлипнул и вдруг подался вперёд, будто не хотел растягивать эту пытку дольше, хотел завершить всё разом.       Эд позорно упустил тот момент, когда его палец скользнул внутрь Льва совсем глубоко, на всю длину.       «Отвратительно и аморально, — шепнуло что-то внутри Эдика. — Пользуешься вверенным тебе, беззащитным больным ребёнком для собственного удовлетворения?»       И прежде, чем Эдик успел бы возмутиться («Какое ещё удовлетворение?!»), он понял, что его собственный член до боли упирается в ширинку изнутри. Эдик мысленно весело помахал рукой отъезжающей крыше, уносящей с собой его и без того изрядно расшатанные моральные нормы.       Лев тем временем снова тихо всхлипнул и потянулся рукой к своему жаждущему внимания члену — терпеть уже сил не было.       Эдик несколько секунд размышлял, что же ему делать: бросить ребёнка в таком положении и сделать вид, что ничего не было, или же помочь ему — и в любом случае сделать вид, что ничего не было. Мысленно попросив у Инны прощения (и помолившись всем известным богам, чтобы она никогда об этом не узнала!) Эдик робко провёл пальцем по передней стенке узкого прохода, отыскивая точку удовольствия. Эдик даже не был уверен, что у восьмилетнего ребёнка вообще можно нащупать простату, но то ли знания Эдика были несовершенны, то ли Лев был слишком развит в сексуальном плане, но вскоре он сам заёрзал, помогая, насаживаясь, как нужно. Лев водил по своему члену рукой так быстро, словно каждая секунда была дорога.       Свободной рукой Эдик мягко гладил его по гладкому бедру — что угодно, лишь бы не прикасаться к себе, не делать этот и без того постыдный момент ещё более пошлым. Жар внутри детского тела, теплая кожа под ладонью, кровь, набатом бьющая в ушах. В какой-то томительный миг Эдик понял, что никогда этого не забудет. Не забудет сорванного дыхания, устремлённого в никуда взгляда медовых глаз, до боли стискивающих палец мышц и тихого, птичьего вскрика, когда всё закончилось.       Всё тело Льва вдруг расслабилось. Разжались сведённые судорогой удовольствия пальцы, он задышал ровнее и глубже. В какой-то момент Эд испугался, что Лев сейчас потеряет сознание, но он просто уснул: быстро и глубоко.       На Эдика навалилось ужасное осознание, что завтра Лев вспомнит об этом — и сгнобит Эдика едкими насмешками. Думая об этом, Эдик чуть ли не в клочья порвал несчастную салфетку, которой пытался оттереть с пальцев остатки расплавившейся свечки. Ещё одной салфеткой он утёр прозрачные капли с живота Льва и укрыл его одеялом поплотнее. Он старательно убеждал себя, что раз Льву это было нужно — вины Эдика в этом никакой нет, но от угрызений совести это помогало слабо.       ***       Под утро он загнал в заметно остывшего Льва ещё одну свечку — уже без приключений, измотанный ребёнок даже проснуться толком не успел, как дело было сделано, — и убрал упаковку с оставшимся лекарством на верхнюю полку холодильника.       Лев приполз в кухню уже ближе к обеду, замотанный в одеяло, забрался на облупленный угловой диванчик и сидел молча, сверля пустым взглядом столешницу перед собой. За эти несколько минут Эдик успел трижды облиться потом и обругать себя последними словами — он был уверен, что вчерашнего Лев ему не простит.       — … — без голоса выдохнул Лев.       — Что?.. — переспросил Эдик, выныривая из уничижительных мыслей.       — Есть хочу, — поднапрягшись, рявкнул Лев. Прозвучало хрипло и совсем уже по-взрослому.       — Чувствуешь себя лучше? — спросил Эдик, поднимаясь, чтобы приготовить что-нибудь.       — Угу.       — И что, ничего не скажешь?       — А куда ты ходил вечером? Я слышал, ты уходил…       — В аптеку. А как я пришёл, не помнишь, что ли?       — Нет, я уснул.       От облегчения Эдику показалось, что у него кружится голова, и пришлось вцепиться в кухонную столешницу, чтобы не шатало. Не помнит! Теперь Эдик знал наверняка, как ощущается тот самый камень, который с души свалился.       Накормив и уложив непривычно тихого Льва обратно в постель, Эдик метнулся в другую аптеку за нормальными лекарствами.       ***       Как и все дети, Лев выздоровел за три дня, и остаток своей «больничной» недели не знал, чем себя занять: периодически стоял на ушах и всячески мешал Эдику учиться.       Лев любил хвастаться умом и силой. Эдик на себе испытал, что для восьмилетнего ребёнка Лев очень больно дерётся, и хватка у него просто бульдожья. Выяснилось, что характер у него более, чем вспыльчивый; что у него своеобразное мышление, не обременённое не то что моралью, но и даже элементарным интуитивным пониманием того, что такое «хорошо», а что такое «плохо». Оба эти понятия для Льва были глубоко субъективны — хорошим он признавал то, что было хорошо для него, и плохим то, что плохо для него. Эдик был классифицирован как нечто хорошее для Льва, удобное.       В свою очередь Самойлов эту неделю лечился тоже — ментально. Убеждал себя, что произошедшее — единичный случай. Что ничего плохого не случилось и не случится. И что такого не повторится никогда.       Эдик убедил себя в этом так хорошо, что до шестнадцатилетия Льва в самом деле больше даже думать себе ни о чём подобном не позволял, и держался со спокойствием монаха даже в тех ситуациях, когда Лев в своих провокациях переходил любые границы.       А потом случилось то лето.       У них с Инной не совпали отпуска, и шестнадцатилетнему Льву, как самому везучему, выпало счастье провести на островах целых три недели: одну только с матерью, ещё одну с Инной и Эдиком, а потом одну — только с Эдиком. Ещё в первые две недели ушлый Лев ухитрился испробовать все удовольствия, которые курорт мог предложить половозрелому молодому человеку, и к концу второй недели заскучал. Упившийся тропическими коктейлями Эдик не имел ни единого шанса сопротивляться этому напору.       Самоконтроль рухнул с грохотом, как Берлинская стена, и осколки его раскатились далеко-далеко друг от друга, не собрать. Лев был хорош, молод, активен — и безнадёжно свободен от всего на свете. От этой свободы слепило глаза, к ней хотелось тянуться — и вместе с тем она страшила, она лишала опоры, тех привычных, закомплексованных мыслей и ограничений, в рамках которых Эдик привык комфортно существовать. Потому он был почти благодарен богам за то, что в жизни Льва появился Женька.