Никогда во мне не сомневайся

      Отмывание ванной комнаты с хлоркой и порошками надолго отвлекло Эда и окончательно лишило сил, так что, закончив, он свалился на диван в гостиной и не уснул даже, а просто выключился, как разряженный мобильник.       Он пришёл в себя утром. В ванной беззаботно умывалась и мазала лицо какими-то кремами Инна — она кошмара не застала, и не видела, что тут было раньше. Впрочем, Эд не удержался и рассказал в красках.       В одиннадцать часов, вместе с началом времени посещений, Эдик вошёл в кардиологию и направился в палату к Женьке.        Женя лежал на постели почти без сил. Они куда-то подевались вместе со слезами. Даже когда вечером, как и обещал, позвонил Ваня, Женя отвечал ему почти машинально, неосознанно отстраняясь снова. Позднее он костерил себя за такое отношение к Ване, но в тот момент не мог это контролировать. Когда в палату вошёл Эд, Женя почти сразу же повернулся на бок, лицом к Эдику. И выдохнул с облегчением — хотя Эд и обещал вчера прийти, Женя будто где-то в душе этому не верил.        — Врач не хотел тебя отпускать почти категорически, но я его уломал. Полагаю, я теперь ему должен. Я принёс тебе одежду и обувь. Лев лежит в другом крыле, придётся через подвал пройти.       Эд вытряхнул одежду из пакета и помог Женьке одеться.       Идти ко Льву ему самому было страшновато. Втройне страшно стало, когда они шли через холодный и гулкий, почти гудящий подвал. Его хотелось проскочить побыстрее, но Эд видел, что Женьке заметно трудно идти.        — Ты хромаешь, — отметил он.        — Я… поранил ноги, — признался Женя. Сейчас эскапада со швырянием кроссовок с крыши казалась ему до унизительного глупой.        — Не волнуйся, тебе сейчас нельзя. Пойдём медленнее, — Эдик сбавил шаг.       Женю это почти разозлило. О том, что волноваться нельзя, сказали все, кому не лень: врач, медсёстры, Эдик ещё. Как будто это так легко: щёлкнул тумблером тревожности и больше не волнуешься.       Впрочем Женя быстро остыл: отвлекала боль и слабость, но более всего Женя боялся того, что он может увидеть в палате.       Вскоре они уже стояли у палаты, за которой находился Лев. А.Н. Шлейфман, хирург, завидев Эда, подскочил поближе, затараторил что-то, распахивая дверь в палату.       Лев лежал на постели в точно той же позе, что и вчера. Из-за повреждений на локтях, капельницу воткнули ему на тыльной стороне ладони. Кислородной маски на нём уже не было, только под носом тянулась прозрачная трубка. Глаза у него были закрыты, но лицо было напряжено, будто он вот-вот взорвётся, как обычно.       Пусть Лев выглядел лучше, чем в прошлый раз, когда Женя видел его на больничной койке, смотреть на него без боли было невозможно, но и отвести взгляд — тоже. Женя скользил глазами по напряжённому лицу, стараясь не задерживать взгляд на перебинтованных руках.       Эд покосился на дверь и тихо-тихо, почти неслышно, попросил Шлейфмана выйти. Тот порывисто кивнул и скрылся за дверью. Но сам Эд шагнул внутрь и прикрыл дверь. Он знал, что Женька хотел бы, наверное, остаться наедине, но всё же решил быть рядом. Хотя бы сейчас. Как будто бы это могло чем-то помочь.       — Всё, что ты скажешь в этой палате, останется в этой палате, — шепнул он Женьке и отошёл к окну, глядя на улицу. Как будто бы его здесь нет.       Женя, чуть покосился на Эда неслышно опустился на колени перед койкой так, чтобы его лицо было прямо с лицом Льва. Руками он стиснул колени, страшась коснуться постели и Льва на ней. Хотелось остаться наедине, чтобы можно было сказать то, что гложет уже столько времени, но просить Эда выйти он не стал.       — Он не в сознании? — спросил Женя. Обращаться к мертвенно бледному, будто неживому Льву было неловко.       — Нет, — сказал Эд. — Если это продлится долго, может быть опасно. Шлейфман сказал, что с ним нужно поговорить.       — О чём нам говорить… — голос Жени вдруг просел.       — Тебе виднее, — Эдик пожал плечом, не отводя взгляда от индустриального пейзажа за окном. — Можешь высказать ему всё, что накипело. Когда ещё он будет лежать и послушно слушать?       Эдик непроизвольно улыбнулся, представив, как Лев, услышав сквозь кому что-нибудь возмутительное, возвращается с того света, исключительно чтобы ответить. Пусть он лучше будет зол, но жив, а не такой: безжизненный, как манекен, как памятник самому себе. Эд быстрым движением провёл большим пальцем по щеке, стирая нелепую улыбку.       Женя вздохнул. Может, это всё безнадёжно с самого начала? Женя же ничего не видел и не слышал, когда был на грани. Да и раньше он так часто падал в обмороки и терял сознание, что точно мог сказать, что в этом состоянии ничего не слышишь и не помнишь. Но попытаться стоило.       — Лев… Ты же слышишь меня, да? — нерешительно заговорил Женя.       В мерном дыхании Льва ничего не изменилось, даже ресницы не дрогнули, разве что один уголок губ, дальний от Женьки, дёрнулся едва-едва заметно: не то досадливо, не то в сдерживаемой улыбке. Он словно пребывал не во сне даже, а в глубоком анабиозе. От нехватки гемоглобина кожа казалась голубоватой и восковой. Волосы лежали как зря, закрывая лоб. Женя потянулся было поправить их, но тут же отдёрнул руку.       — Я не знаю, что говорить. Давай расскажу, что было после нашего разговора. Мне позвонил Ваня. Хотел спросить, как дела, но я был не в настроении разговаривать. Все мысли занимало только то, что ты сказал мне. Я ночевал в каком-то подъезде, даже не помню, в каком. Я не хотел тебя видеть. Я и сейчас не очень-то хочу тебя видеть. Не таким. Как ты мог… как ты посмел сделать это с собой?       Женя всхлипнул, стискивая зубы. Эдик подивился тому, как хорошо Женя понимал Льва. Он словно знал, что заверения в вечной любви его, Льва, тронут мало, а вот упрёки Лев никогда не оставлял без ответа. Эд обернулся один раз, взглянул на Льва и тут же отвернулся снова.       — Ты не умрёшь, слышишь? Не смей умирать, я тебя достану. Если я не смог покончить с собой, то и тебе не позволю. Я успел вызвать тебе скорую, ты теперь обязан… Ты обязан очнуться и поговорить со мной!       Чуда не произошло, но Женю уже было не остановить, он забыл даже про Эдика у окна, сосредоточившись на Льве и том больном, разрушительном чувстве, которое Женя испытывал к нему. По щекам снова потекли слёзы, но Женька не обращал на них внимания.       — Я бы сейчас не разговаривал с тобой, если бы не Ваня, — продолжал Женька. Он чуть подался вперед, упираясь ладонями в край матраса. — Он предложил мне прогулять школу. Ещё что-то болтал, совсем неважное, и я подумал: а какого чёрта? Всё, что произошло, уже произошло. Я решил жить дальше, без тебя. В конце концов, последний, запасной вариант у меня всегда остаётся. И ты в самом деле многое дал мне, больше, чем ты думаешь. Ты дал мне больше, чем забрал.       Женя ткнулся лицом в складки белых простыней, и его голос стал неуловимо глуше.       — Будто сам с собой говорю… Что же ты за человек такой, Лев? — выдохнул Женя. — Даже будучи при смерти ты такая бесчувственная скотина. Самый постоянный на свете… У меня ноет сердце и болят ноги, и почему я тут сижу?! Ты не слышишь и не понимаешь...        Лев сипло втянул воздух ртом и вдруг хрипло, ворчливо отозвался:       — Ну и чего ты тогда пришёл, раз всё болит?       ***       На самом деле, Лев очнулся ещё глубокой ночью и резко открыл глаза. Большой разницы поначалу не заметил: что с закрытыми веками, что с открытыми, он видел лишь непроницаемую темноту. Лев долго не мог даже пошевелиться и в какой-то момент почти поверил, что умер. Впервые в жизни Льву стало жутко от неизвестности.       Какая нелепая смерть: хотел устроить фейковое самоубийство, а получилось настоящее.       Однако тьма перед глазами вскоре стала понемногу расступаться, и Лев разглядел блекло-синий силуэт окна а ещё через некоторое время смог покрутить головой — едва заметно.       В палату никто не входил и не выходил. Аппарат мерно измерял сердечный ритм — он у Льва не менялся. Всё было в порядке, и он — жив.       Поначалу Лев даже обрадовался этому факту. Можно будет ещё раз увидеть Женьку.       Потом расстроился. Сколько он ещё проведёт в больнице? Когда они увидятся?       Потом обрадовался снова. Увидятся ведь, Женя обязательно будет приходить. Он мог бы бросить Льва здоровым, но уж больным не оставит.       Потом опять расстроился. Было больно, очень больно, так, что непроизвольно выступали слёзы, которые Лев даже не мог смахнуть: руки казались тяжелыми, словно чужими, и он никак не мог ими пошевелить.       Некоторое время спустя эта карусель с настроением Льву надоела, и он, чтобы отвлечься от боли, впал с состояние, близкое к анабиозу — он не ощущал течения времени, но прекрасно слышал всё, происходящее вокруг, ни на что при этом не реагируя.       Он слышал, как приходили медсёстры, слышал весёлый голос врача, слышал Женьку...       Женьку?..       Точно. Женькин голос. Плачущий, надломленный. Лев слышал каждое слово, мог даже представить себе его выражение лица, а вот открыть глаза, заговорить долго не удавалось — анабиоз утянул его так глубоко, что на то, чтобы вернуть себе хоть какой-то контроль над мышцами Льву понадобилось время. Много времени.       И всё же губы шевельнулись, лёгкие вытолкнули воздух, правда, произнёс он при этом херню какую-то. Но разве это важно, если можно наконец приоткрыть глаза и взглянуть на эту светлую, встрёпанную макушку? На любимого Женьку, без которого там, на том свете, было бы совсем никак.       Больше ни на какие слова, ни на какие эмоции сил не было, и Лев просто лежал, не шевелясь, и без всякого выражения глядел на Женю. Разве что улыбался чуть-чуть одним уголком губ, и то это было так едва уловимо, что казалось игрой теней.        Женя резко поднял голову, почти неверяще смотря на Льва. Лев едва-едва приоткрыл глаза, будто смотреть на мир ему было невыносимо больно, но он был живой! Привычно ворчливый и недовольный, но живой. Хотелось немедленно обнять эту чёртову рыжую скотину, но тело не слушалось, и Женя лишь сжал простыни руками, чтобы не скатиться на пол. Не хватало ещё в обморок упасть — сейчас это может быть очень опасно.       Женя хотел было что-то сказать, но слова застряли в глотке, а вместо них полились слёзы от облегчения и избытка эмоций. Нет, со Львом и стрессом, который он приносит, Женя не скоро из больницы выпишется.       Тем не менее, на губах Женьки наконец-то проступила едва заметная улыбка.       Эдик обернулся. Глаза у него были такими огромными, что казались едва ли не больше, чем очки. Он стоял словно в ступоре примерно минуту, а затем вылетел из палаты.       — Сейчас… врача приведёт… Женя, ты меня нашёл?.. — едва слышно спросил Лев.       Хотел было поднять руку, погладить Женьку по волосам, по лицу, но руки не слушались. Лев перевёл взгляд вниз и увидел пухлые, пропитавшиеся кровью повязки на локтях. Там швы наверное, вот руки и не двигаются. Жаль.       Женя безуспешно пытался остановить слёзы. Голова без сил легла на постель совсем рядом со Львом, волосы почти касались его кожи.       — Да, я, — тихо, сбивчиво проговорил Женька. — Вернулся домой, нашёл тебя в ванной и вызвал скорую. Как ты мог так поступить!       Брови у Льва дёрнулись как-то странно, выражение лица на секунду стало извиняющимся.       — Записка…       — Я читал. Ты не должен был! Мы могли всё обсудить.       — Женя, я… я люблю тебя, — едва слышно прошептал Лев. Взгляд его медовых глаз скользил по женькиной макушке, так хотелось его коснуться, что Лев почти ненавидел эту слабость в руках, которая не позволяла ему это сделать. — Женя, я не нарочно, правда… Ты останешься со мной?       Женю скрутило от дикой боли внутри. Она была не физической, скорее, ментальной. Его воображаемое сердце от этих слов разлетелось на тысячу осколков. Лев любит. Делал всё это ради него. И всё же всё, что делал и говорил Лев раньше, накрепко засело внутри. Женя так и не решил, что ему делать дальше, и теперь, столкнувшись с требовательным взглядом Льва, он никак не мог вытолкнуть из себя какой-то ответ.       К счастью, ему не пришлось этого делать.       — Вот, я же говорил! — Шлейфман бодро вкатился в палату впереди Эда. — А вы не верили, коллега!       «Тамбовский волк тебе коллега», — мысленно вздохнул Эдик, но не спорил. В конце концов, если бы не безумные идеи Шлейфмана, их в палату вообще не пустили бы. Теперь, когда Лев был в сознании, Эдика стало отпускать.       — А теперь — извольте, посторонние, покинуть палату! Дальше ваш мальчик — наша забота! — пропел хирург, бережно подхватывая Женю под руки и помогая подняться с ледяного пола.       Хотя Лев и был слаб, его взгляд мгновенно стал ревнивым.       — Приходи… потом… — тихо попросил он напоследок, прежде, чем Женя исчез бы из его поля зрения — крутить головой Лев ещё не мог.        Посторонних выставили из палаты. Женя, едва подойдя к Эдику, взял его под локоть, чтобы не упасть: ноги дрожали и подламывались. Эд придержал Женю и усадил его на кушетку в коридоре.       — Успокойся, — ласково попросил он. Вспомнив о чём-то, Эд порылся в кармане рубашки и достал оттуда полупустую пачку салфеток. — Вытри слёзы. Давай дождёмся врача. Нужно знать, что он скажет.       Женя лишь кивнул, утирая платком оставшиеся слёзы. Волнение, крепко державшее его там, в палате, медленно начало отпускать. Женя уже откровенно устал переживать, особенно когда это так плохо сказывается на сердце.       Несколько минут ничего не происходило, а потом из-за неплотно прикрытых дверей палаты раздался рык — румяный, как булочка, Шлейфман чем-то ухитрился раздраконить едва живого Льва, — и Эд невольно рассмеялся от облегчения. Женя тихо, коротко фыркнул вслед за Эдом. Лев в самом деле не меняется и, наверное, никогда не изменится. Хоть что-то постоянное в этом быстротечном мире, такая константа. Жаль, Женя не смог бы сказать того же самого о себе.       Шлейфман покинул палату через несколько минут. Лицо у него выло неожиданно вытянувшееся, и на Эда и Женю он посмотрел с нечитаемым выражением.       — Ваш мальчик жить будет, и ещё всем покажет, как это надо делать, несомненно, — хмыкнул он.       Эд улыбнулся. Его отношение к Шлейману всё ещё колебалось от полного расположения до крайнего отвращения, но сейчас он был почти готов обнять этого пухлого плюшевого мишку.       — Отойдём на минутку? — предложил Эд и увёл Шлейфмана куда-то по коридору, нашёптывая ему что-то. Среди неразборчивого шёпота определённо было что-то про ВИЧ и анализы.       Женя взглянул на приоткрытую дверь палаты. Он мог бы войти туда, мог бы поговорить со Львом ещё несколько минут, но не стал. Он всё ещё не знал, что должен ему сказать.       ***       К вечеру Льва перевели в простую палату. С номером повезло и в этот раз — не шестая, так тринадцатая, — но ему было не до нумерологии. Практически сразу, как его привезли, в палату вошёл Эдик.       Не считаясь с мнением Льва, он сел на кровать и наклонился ближе, уперев ладонь так близко к локтю Льва, что едва не коснулся перевязок.       — Что ты натворил? — низким, шипящим тоном начал Эдик. — Ты что наделал?! Ты понимаешь, что ждёт тебя теперь?!       Плечи у Эдика слегка подрагивали, и Льву показалось, что отчим вот-вот не сдержится и снова ударит его, но не так как в кабинете директрисы, слегка погладив, а по-настоящему.       — Эд, я… Я случайно. Я правда сделал это не нарочно. Я просто хотел припугнуть Женю, но не ожидал, что получится так глубоко. Я не рассчитал, — признался Лев. Ни капли стыда или раскаяния, впрочем, на его лице не отразилось.       — Хренов суицидник, даже не думай сказать так психиатру!       Лев прикрыл глаза.       — Ты опять начинаешь, Эд. Не нужен мне ни психиатр, ни кто-то там ещё.       — А теперь тебя никто не спрашивает! Суицидентов лечат там, в психиатрическом отделении. Хочешь ты или нет, а по закону, как только тебе снимут швы, ты немедленно окажешься в психиатрии.       Лев сглотнул.       — То есть…       — Да. Беседы, обследования, успокоительные таблетки — тебя всё это ждёт.       — Я не хочу лежать ещё и там! Что мне делать?       Эдик выпрямился.       — Как мне надоело решать твои проблемы. Сам завариваешь кашу, сам в ней и варись.       — Погоди! Эд, ты же врач. Придумай что-нибудь, поговори с кем надо, ты же это умеешь! — тон Льва был почти умоляющим. — Нельзя меня здесь запирать, я хочу поговорить с Женей. Он должен меня простить.       — Простить? Лев, за то, что ты сделал, он не простит тебя никогда.       — Пусть просто смирится, я всё равно его не отпущу.       — Речь не о Жене сейчас, — оборвал Эдик. — Подумай, как ты будешь оправдывать своё поведение перед психиатром.       Лев помолчал, глядя в стену.       — Я могу сказать, что поругался со своим парнем, и очень расстроился. Прокатит?       Эдик подумал о чем-то, медленно потирая подбородок.       — Должно. Неприятие ориентации, ссора с парнем, вот и депрессия.       — Какая депрессия, я себя прекрасно чувствую, — рассмеялся Лев. — Только руки не слушаются.       — А доктору скажешь, что у тебя депрессия, — с нажимом повторил Эдик. — Только не переборщи. Скажи, что всё обдумал, что хочешь жить и больше не будешь так делать. Тебе наверняка дадут какие-нибудь диагностические тесты, будешь отвечать на них так, как я тебя учил.       Лев медленно кивал.       — Ты приведёшь ко мне Женю? — спросил он, когда Эдик закончил инструктаж.       — Ты можешь поговорить с ним и после. У него из-за тебя остановилось сердце, у него болят ноги, он едва ходит.       — Эд, пожалуйста! Он должен поговорить со мной.       — Поговорите, когда он поправится.       — Дай мне хотя бы телефон, я позвоню ему! — выкрикнул Лев. — Эд, стой!       Эдик, покачав головой, вышел.       ***       Женю выписали через несколько дней. Он мог бы дойти до Льва, он знал, в каком отделении и в какой палате тот лежит, но никак не мог себя заставить.       Женя всё ещё не знал, что ему делать дальше, и чем дольше он размышлял над этим, тем дальше, как казалось, он уходил от правильного ответа. Один раз Женя даже подкинул монетку, одолженную у соседа. Монетка, несколько раз перекрутившись, упала мимо ладони и потерялась в складках одеяла. Женя, пока искал её, подумал, что каким бы ни был ответ, глупо доверять решение монетке.       В день выписки, так ничего и не решив, Женя решил сходить ко Льву.       Дня через три руки стали более-менее гнуться. Толстые повязки на локтях заменили другими, попроще, но швы ещё не снимали. Когда открылась дверь, Лев набрал было в грудь воздуха, чтобы разразиться новой гневной отповедью с требованием не лезть к нему в душу, и вообще не трогать и не подходить. Он думал, что вернулся психиатр, который заходил к нему днём ранее и показался Льву неприятным, лезущим не в своё дело человеком. Увидев, что это Женька, Лев сразу же как-то сдулся, отвёл медовые глаза в сторону, потом вообще закрыл, но через пару секунд взглянул снова.       — Женя… Я ждал тебя.       Женя тихо закрыл за собой дверь и, быстрым взглядом окинув палату, сел на стул рядом с кроватью.       — Меня выписали, и я пришёл. Ты здесь один лежишь?       — Да что ты, какой один. У меня двое соседей, но они ушли на обед.       Неловкость, повисшую между ними, Женя словно бы ощущал кожей — плотная, липкая, удушливая. Женя не знал, что ему следует говорить. Лев, словно прочитав его мысли, заговорил первым.       — Женя… Я не знаю, что должен чувствовать сейчас, — медленно проговорил он. — Извини. Я, наверное, должен был как-то иначе всё сделать…        — Ты вообще не должен был этого делать, — ответил Женя. — Но… и ты меня прости. Я должен был тогда домой вернуться, ещё вечером. Тогда ничего бы этого не случилось. Ты бы не стал делать этого при мне, так ведь?       Лев наконец посмотрел на Женю прямо, внимательно и цепко, и покачал головой.       — Не стал бы. Эд сказал, что у тебя остановилось сердце. Это правда?        Женя чуть виновато отвёл взгляд, но потом снова посмотрел на Льва. Не мог не смотреть, будто боялся, что тот исчезнет.       — Да, остановилось, — тихо пояснил Женя. — Так что не ты один был между жизнью и смертью… Не знаю, как я не отключился сразу же, как только увидел тебя едва живого в ванной. Дотерпел, пока спасатели не приехали.       Лев нахмурился. Не было похоже, что сообщение о том, что он сделал Жене настолько плохо, сильно его затронуло, но Женя знал Льва слишком давно, чтобы знать, что вот эта морщинка между бровей и вот эта жёсткая складка у рта не появляются просто так: Лев, скорее всего, осознал, что сильно просчитался, и злится на себя за это. С ума сойти: они едва не стали попутчиками в путешествии на тот свет. Это могло бы быть даже романтично, если бы не так болело всё.       — Я и не подумал, что это может так сказаться на тебе. А ты читал там… Записку на компе? — спросил Лев.       — Да. Несколько раз перечитал, — признался Женя. — Тебе не стоило так подробно её писать. Что, если бы её успел увидеть кто-нибудь, кроме меня и Эда?       Лев улыбнулся, почти как прежде.       — А что, волнуешься за меня?       — Ты же не хочешь из больницы переехать прямо в тюрьму?       — Я как-то даже не думал об этом, когда писал.       Женя помолчал.       — Лев, ты не боишься, что я напишу на тебя заявление в полицию?       Лев изумлённо вскинул бровь.       — А ты станешь?       Женя продолжал сверлить Льва испытующим взглядом, и тот медленно плавился, утопая в этих серых глазах. Женю так хотелось обнять, но проклятые руки.       — Даже если ты сделаешь это, я всё равно буду любить тебя. — Женька недоверчиво моргнул, и Лев коротко рассмеялся: — Да, Женя. Ты же понимаешь, я буду любить тебя всегда.        Женька резко отвернулся, чтобы не смотреть в глаза этого психопата.       — Я не верю тебе. Ты сделал много ужасных вещей, ты лгал мне и угрожал.       — Женя, это и есть доказательство любви! Стал бы я так делать, будь ты мне безразличен?       Ветров вынужден был признать, что в случае Льва всё именно так. Это его любовь: извращённая, кривая, жестокая, но только такая ему и доступна.       — Женя, пожалуйста, останься со мной, — робко попросил Лев. — Будь моим, пусть всё будет как раньше. Я сделал много глупого, я знаю, что ты мне никогда этого не простишь. Обещаю, я исправлюсь. Я передумал, я больше не буду пытаться себя убить. Болезнь сделает это за меня однажды. Я больше никогда никого не трону. И я… я пойду к психотерапевту, как ты и сказал. Буду ходить столько, сколько нужно.       Женя ненадолго спрятал лицо в ладонях. Слышать виноватый, сбивчивый голос Льва было просто невыносимо, ведь Женя не мог понять: правда ли он раскаивается или притворяется.       — Нам вдвоём к психиатру нужно, — Женя стал говорить ещё тише. — Я уже рассказывал, но ты, возможно, не слышал… В то утро, когда ты решил умереть, я сидел на крыше. Скинул кроссовки и уже был готов шагнуть вниз. Жутко представить, как мы синхронизировались.       От этих слов Лев ощутил сильнейшее желание Женьку придушить. Не до конца, а так, слегка. В воспитательных целях.       — Ты решил шагнуть с крыши?! Без моего разрешения? Придвинься поближе, я тебе сейчас голову откручу, — пророкотал он. — А кроссовки молодец, что выбросил. Они мне никогда не нравились.       Женя опасливо взглянул на Льва сквозь пальцы.       — Кто бы говорил про разрешение! — в голосе почти слышался смех, так ярко контрастировавший со всеми сказанными словами. — В следующий раз, если он, не дай бог, настанет, обязательно спрошу. Кроссовки ему мои не нравились...       Лев тихо рассмеялся тоже. Лёгкие, отвыкшие от такой нагрузки, сжались, и смех ненадолго превратился в кашель. Откашлявшись, Лев поднял голову, и глаза его светились неуловимым, тёплым светом.       — Женя, поцелуй меня, — тихо и кротко попросил он.       Помедлив, Женя прислушался к голосам и шагам за дверью. Сейчас, когда Лев рядом и в сознании, с ним было так легко и хорошо. Воспоминания о той ужасной ночи постепенно блекли. Когда Женя встал, какую-то долгую секунду Льву казалось, что он вот-вот уйдёт, и Лев ничего не сможет с этим сделать, не сможет его удержать. К горлу подкатило неприятное, липкое чувство.       Женя сделал пару шагов и осторожно, стараясь не задеть покалеченные руки, сел рядом. Его холодные руки легли на щеки Льва. Ладони слегка закололи отросшие волоски, а кожа казалась обжигающе горячей. Склонившись над Львом, Женя мягко и коротко поцеловал его губы. Сейчас это простое, поверхностное прикосновение было каким-то особенно приятным.       Льва обдало таким знакомым Женькиным запахом, и горло незнакомо сжалось от мысли, что Лев чуть было не потерял возможность вдыхать этот родной аромат, ощущать тепло и мягкость любимых губ. Это касание сейчас было так нужно, что Лев, не желая разрывать его так быстро, потянулся вслед за отстраняющимся Женькой настолько, насколько мог, продляя это мгновение.       — Если ты решил, что это и есть поцелуй, то я сейчас обратно передумаю и отдам-таки концы, — посулил он, напрашиваясь на новый.       Женя лишь чуть улыбнулся этим словам.       — Опять ты чем-то недоволен, — Женя вновь наклонился ко Льву. Новый поцелуй был уже более уверенным и длился дольше. Женя вообще едва ли мог сейчас насытиться этими поцелуями, особенно когда едва не потерял какую-либо возможность наслаждаться ими. Это было настолько же страшно, насколько приятно. Приятно от того, что сейчас Лев всё же жив. И страшно от того же.       Лев с удовольствием открылся навстречу поцелуям, прихватывая мягкие, обожаемые губы. Хотелось зарычать, повалить рядом, обвить руками и ногами. Моё. Не отдам. Если и уйдём — то вместе.       — Женя, прости меня пожалуйста, — зашептал он в любимые губы. — Прости за всё. Там, в ванной, когда уже всё сделал, хотел тебя увидеть. И когда очнулся тут, тоже о тебе первым делом подумал. Извини, что я чуть было не убил тебя одним своим видом, — невесело пошутил он. — Очень страшно выглядел? Фотки на память не осталось?       Женя усмехнулся.       — Какие фотки? Я едва вообще соображать мог, настолько ужасно мне было. Я даже не помню, как вызывал скорую и накладывал тебе жгуты.        Внутри у Льва что-то заурчало и замурлыкало. Женя о нём заботился! Волновался! Жгут накладывал! Немедленно захотелось обнять, притянуть к себе, но Лев едва-едва мог согнуть эти безжизненные палки.       Палец обожгло чем-то горячим, и Женька вдруг заметил, что из уголка глаза у Льва течёт слеза. Впервые за много лет не вымученная, не показушная, а настоящая слеза, и Лев сам едва ли мог понять, откуда и почему она взялась. Женя смотрел на неё со странным удивлением, которое было невозможно скрыть. Очень нежно стерев её, Женька не удержался и чуть погладил лицо Льва.       — Что такое, Лев? — осторожно спросил Женя.       — Когда-то очень давно я спросил тебя, простишь ли ты, если я сделаю кое-что неприемлемое, страшное. И ты пообещал мне, что не отвернёшься. Помнишь?       — Я помню. Я остаюсь. Когда тебя выпишут, съездишь со мной на кладбище? Я хочу перед ними извиниться.       Лев прикрыл глаза и мягко толкнулся щекой в ласкающую, тёплую руку.       — Да, конечно! — торопливо кивнул он. — Всё, что захочешь, но… За что тебе извиняться-то? Они били тебя и ненавидели!..       — Просто нужно извиниться. За тебя, ведь ты же сам этого не сделаешь. За себя тоже. За то, что они ушли, возможно, на несколько лет раньше, чем должны были.       — Они бы всё равно спились, — начал было Лев, но Женя положил палец ему на губы, без слов веля умолкнуть.       — Что сейчас уже говорить об этом? — с болью прошептал Женя.       Лев послушно кивнул. Перехватил Женькину руку, потянул на себя — слабо, осторожно: врачи пока запрещали любые нагрузки. Хоть на Льве и заживало как на собаке, едва-едва сросшаяся кожа пока не была к такому готова.       Женя, поддавшись, прижался ко Льву ближе, обнимая его за плечи. Он больше не злился и не боялся. Он принимал Льва целиком и полностью, со всеми его жуткими чертами.       Лев неловко приобнял Женьку, пристроил голову на его плече и облегчённо выдохнул.       — Спасибо.       — Пообещай мне, что больше никогда не сделаешь ничего противозаконного, — прошептал Женя, жарко обдавая дыханием шею Льва.       — Обещаю.       — А если сделаешь, то я никогда об этом не узнаю.       — Всё, что угодно, Женя.       — И ты не сделаешь со мной ничего.       — Никогда. Даже и в мыслях не было.       — Врёшь, было!       — Давно и неправда!       Лев рассмеялся. Ощущать под рукой худую женькину спину, его руки на плечах, его дыхание на шее — это было настоящее счастье, огромное, невыносимое, оно наполняло Льва, как пузырьки газировку, и казалось, вот-вот выплеснется через край. Женька, не выдержав, тоже фыркнул от смеха.       — Я люблю тебя.       Они не помнили, кто из них сказал это первым.       Хлопнула дверь, и Женька дёрнулся, быстро отстраняясь. Лев не успел убрать руку и зашипел от боли — незажившие швы прострелило острой болью.       — Ой, прости! — торопливо извинился Женя. — А… Эд?       Эдик вошёл в палату без стука и застал сцену примирения. В руках у него были какие-то бумаги.       — Вы, конечно, ещё в коридоре обнялись бы, — Эд скрыл смущение за смешком. — Вы помирились?       — Да! — выпалил Лев.       Женя опустил глаза.       — Ну, тогда вам обоим будет интересно. Взгляни, — Эд протянул Льву листок.       — Что это? — спросил Лев. С трудом приподняв руку, он взял бумагу и вчитался.       — Анализ крови, — проговорил Эд. — ВИЧ-отрицательный.       Лев поднял глаза на Эдика.       — Ты всё подстроил, — совершенно безосновательно, но обвинительным тоном произнес Лев.       — Нет, — вздохнул Эдик. — Лев, подумай головой! В тебе почти не осталось твоей собственной крови, у тебя болят почки, ты сидишь на диете и пьёшь таблетки горстями утром и вечером. О каком вообще адекватном результате может идти речь? Ложноположительный можно получить даже просто от банального недосыпания! Потерпи ты хотя бы год! Через год проверимся в частной лаборатории, хоть в десяти, и тогда уже будем делать выводы.       Эдик был прав, со всех сторон прав, но Лев как-то напрягся и не отвечал. Женя смотрел с недоумением.       — Лев, — тихо позвал он. — Ты чего, Лев? Неужели всё для себя решил и отказываешься принимать иной результат? Ты даже упрямее, чем я думал. Или здесь что-то другое замешано? Не молчи. Я не хочу, чтобы между нами снова возникли недомолвки.       Лев чуть отстранился, заглянул Жене в лицо и поджал губы.       — Я только что смирился с тем, что болен, и что мне жить осталось недолго. Сейчас взять и поверить в то, что это может быть и не так… Снова рухнуть в неопределённость… Я не хочу. Любой результат, даже хреновый, лучше, чем незнание, разве нет?       Женя попытался робко улыбнуться, чтобы поддержать.       — Может быть, — мягко ответил Женя. — Но знаешь, лучше неизвестность, чем такие поспешные и неверные выводы. Так у нас будет надежда и силы на то, чтобы пережить всё. Тебе… не нравится такая позиция?       Эдик едва слышно фыркнул: надежда — это не то, без чего Лев не смог бы обойтись.       — Мне всё равно, пока ты со мной, Жень, — убийственно честно произнёс Лев. — Ладно, я согласен. Я готов потомиться в неизвестности ещё год. Хоть два. Но ты сам-то осознаёшь, в какой ты опасности рядом со мной, Жень?       — О, да, я прекрасно понимаю, что с тобой рядом я даже могу однажды не проснуться, — честно ответил Женя. — И я всё равно с тобой. Разве это не значит, что я ради тебя готов на всё?       Лев улыбнулся и потянулся к Женьке. Улыбка его казалась зловещей.       — Прямо на всё? Как думаешь, мы на последний звонок ещё попадём? Мне всё не даёт покоя мысль, что мы почти окончили школу, а я… — он с улыбкой приблизил губы к Женькиному уху и шепнул едва слышно: — ...так и не трахнул тебя в подсобке.        Женя поспешно спрятал запылавшее лицо, уткнувшись Льву в плечо. Наверняка Эд по реакции Женьки поймёт, что Лев говорил что-то пошлое.       — О чём ты только думаешь! — едва слышно прошептал Женя.        — О тебе, — признался Лев. — Всегда только о тебе.       Эдик, поправив очки, тактично вышел, решив не мешать трогательному примирению.