Никогда во мне не сомневайся

      Ваня недоумённо посмотрел на экран. Ему почудились в женькином голосе подбирающиеся слёзы, но перезванивать он не стал. По крайней мере, сейчас. Желание увидеть Женю стало только сильнее, и он, сжав крепче в руке лямку сумки, направился к остановке. Он решил поехать к Жене домой, в то место, которое он считал женькиным домом.       Ваня увидел подъехавшую машину спасателей и что-то внутри него оборвалось. Нехорошее предчувствие, глодавшее его всю ночь, взвилось пуще прежнего, и он припустил за ней, молясь, чтобы она остановилась у другого дома, у другого подъезда. Но нет.       Это как в дурном сне, когда самое крошечное опасение мгновенно воплощается, оживает, превращается в новый виток кошмара. Ваня пару минут в ступоре торчал в подъезде, не решаясь сунуться в квартиру, но всё же сунулся, и сразу увидел обмякшего Женю, почти лежащего в руках у одного из спасателей. От шока Ваня сам едва не потерял сознание, однако что-то заставило его взять себя в руки, какой-то защитный механизм психики отрубил на время осознание ужаса происходящего, оставив только холодные мысли.       Он видел, как Женьку пытаются привести чувство, пихая ему под нос пропитанную чем-то вату, но без толку. Видел, как из ванной комнаты выносят и укладывают на носилки Льва, у которого половина тела залита кровью, как перетягивают ему руки настоящими, медицинскими жгутами, опутывают его чем-то и кричат «Живой! Живой!».       Когда носилки торопливо проносили мимо, Ваня осторожно заглянул в бледное, перепачканное кровью лицо Льва и его прошиб холодный пот — этот рыжий чёрт улыбался, будучи на самой грани между жизнью и смертью.       Позднее Ваня много размышлял, что мог видеть Лев в тот момент, по дороге в ад? То, что в рай таких, как Суворов, не берут, Ваня откуда-то знал наверняка.       Ване, как единственному, находящемуся в сознании, задавали какие-то вопросы, и он отвечал, на какие мог, хотя по большей части только молчал и крутил головой, не в силах поверить, что это всё взаправду, что это происходит на самом деле.       Спасатели притащили ещё одни носилки, уложили на них Женю, и увезли, оставив Ваню одного в этой жуткой, остро пахнущей кровью квартире. Ване поехать не разрешили, только сказали, что отвезут обоих в областную больницу. Когда дверь закрылась, и Ваня услышал, как, взвизгивая сиренами, отъезжает от дома машина, он сполз по стенке на пол, и долго сидел в коридоре, пялясь в одну точку.       Ваня очнулся от своего ступора не меньше, чем через час, и медленно прошёлся по незнакомой квартире. Здесь всё было страшно и странно. Ваня заглянул в ванную комнату, откуда вынесли Льва, и пожалел об этом в тот же момент. Пришлось зажать рот рукой и задержать дыхание, чтобы удержать в себе запросившийся наружу завтрак. Весь пол был залит кровью, от её запаха на языке появился металлический привкус, будто ключи лизнул, только в разы сильнее.       Когда тошнота схлынула, Ваня заметил лежащий в раковине Женькин телефон. Он сунул его в карман куртки и поспешил убраться из жуткой комнаты, где пахло обманутой смертью.       Ключи болтались в замке — Женя даже не вытащил их, когда вошёл в квартиру, — так что Ваня смог запереть дверь и пообещал себе никогда-никогда, даже по приглашению, даже по необходимости, в эту квартиру больше не входить.       Наверное, он отчасти всё же был суеверен, хотя обычно смеялся над историями про «нехорошие квартиры». Сегодня он в них почему-то враз поверил. Всё дерьмо в жизни Жени началось в тот миг, когда он переступил порог этого места. Или всё же раньше?..       По пути в больницу Ваню запоздало накрыла паника. Его затрясло такой крупной дрожью, что женщина, ехавшая рядом с ним в автобусе, поспешила отсесть, как только появилось другое свободное место.       В больнице на ванины вопросы только отмахивались поначалу, однако он был достаточно упорен, и вскоре ему сказали, что оба мальчика в реанимации: одному свежую кровь вливают, а другому сердце перезапустили.       Сил уже ни на что не осталось, и Ваня долго сидел в приемной, не желая не то, что куда-то уйти — даже шевельнуться.       Уже после обеда он уговорами и мольбами позволил впустить его в Женьке, и медсестра перед просьбой, оцененной в триста рублей, — больше у Вани с собой просто не было, — не устояла, и пропустила его в палату «на пять минут и не больше!».       ***       Женя пришёл в себя внезапно днём. Медленно открыл глаза, утыкаясь взглядом в белый потолок. Как знакомо. Может, сейчас декабрь, а всё, что было — просто сон?       Женя повернул голову на бок. Льва рядом не было. Картинки последних событий пронеслись в голове стремительно, и Женька резко подскочил.       — А ну лежать, — резко прервала тщетные попытки парня встать вошедшая в комнату строгая пожилая медсестра. — Ишь ты, у тебя, милок, сердце даже остановилось ненадолго, а ты тут подрываешься.       Женя послушно лёг и чуть поднял глаза наверх, на прибор, отслеживающий пульс. Аппарат издавал мерный писк, как в фильмах, усиливая сюрреалистичное чувство, будто всё это продолжение какого-то страшного сна.       Значит, сердце всё же не выдержало. Видимо, быть со Львом — опасно для жизни и здоровья.       — Вы не знаете, как тот парень, которого со мной привезли? — тихо прошептал Женя.       Медсестра лишь пожала плечами, мол, не то отделение, чтобы знать такое, и вышла из палаты.       Женя долго пялился в потолок и напряжённо думал, думал и думал о чём-то. Соседей в палате не было, так что палату заполняли тишина и писк прибора, с каждой минутой становившийся всё более сбивчивым.       Женя удивлённо посмотрел на вошедшего в палату Ваню. Его он точно не ожидал увидеть.       — Как ты здесь оказался? — тихо спросил Женя, хотя он был неприкрыто рад видеть его. Сейчас как никогда нужна была поддержка. Женю захлестнуло острое чувство благодарности.       Ваня поспешил объясниться:       — Я пришёл к тебе вместе со спасателями… — тихо признался Ваня.       Он со скрежетом придвинул табуретку к Жениной кровати и сел, опустив голову.       — Врачи сказали, что это была попытка самоубийства. Вот твой телефон, позвони его родителям. Вдруг там полиция и всё такое… Я не думаю, что врачи сообщили бы сами. У них ведь даже ваших документов нет. Я только имена смог назвать.       Женя кивнул на тумбочку у изголовья кровати. Нужно, наверное, срочно позвонить Эдику, но у Жени прямо сейчас на это нет сил.       — Как ты оказался в квартире? — снова недоумённо спросил Женя. Школа и дом Вани же были очень далеко, как его-то занесло?       Ваня послушно положил телефон на тумбочку и, подумав, добавил к нему ещё зарядник из своей сумки. Ключи от квартиры положил тоже — ему самому ни к чему.       — Я же знаю, где ты живёшь. Ты сказал, что будешь дома, и я захотел повидаться. Твой голос по телефону показался мне таким… — Ваня запнулся, подбирая слова: сбивчивым, подавленным, мёртвым. Он не смог подобрать нужный эпитет и помотал головой, опуская этот момент. — У подъезда я столкнулся со спасателями. И сразу понял почему-то, что это не просто случайный наряд. Что это как-то касается тебя. Вас. Ну, и меня, значит, тоже касается. Я назвал номер квартиры, и они поверили, что я не чужой. Я вошёл с ними, а там ты, и он…       Ваня и осторожно взял Женю за руку. Тёплая. Он живой. Женя живой! От облегчения захотелось расплакаться, и Ваня прикрыл рукой рот, чтобы слегка успокоиться и не слишком демонстрировать Женьке своё состояние.       — Откуда ты знаешь номер квартиры? — Женька чуть удивлённо вскинул брови, и Ваня не удержался от улыбки.       — Я подсмотрел однажды, как ты набираешь на домофоне.       Женя чуть слышно вздохнул.       — Ваня, выслушаешь меня? Мне хочется высказаться, а то мысли скоро съедят меня заживо.       Уже выпалив это, Женька понял, что рассказать Ване всё он не сможет. Не сможет ни Эдику, ни кому бы то ни было. Из-за Льва, его действий, его тайн, между Женькой и всем миром пролегла огромная пропасть. На одной стороне с ним остался только сам Лев.       Ваня торопливо кивнул.       — Конечно. Говори. Я всё выслушаю. Потом тоже выскажусь, я столько всего передумал за этот день.       Женя слабо сжал руку Вани в ответ, приободряя. Сильнее сжать не получалось.       — Мне уже так надоело врать, — медленно заговорил Женя. — Тебе, себе, ему, всем вокруг. Я так устал, а вчера Лев признался кое в чём, и это было последней каплей. Мы с ним поссорились, и я решил не возвращаться домой. Я даже не помню, где ночевал. Утром, когда ты звонил, я сидел на крыше, без обуви, и хотел… Ты меня отговорил. Но Лев… я не успел отговорить его. Я как его увидел там, в ванной, сразу понял, что, если он умрёт, я тоже не выживу. Не знаю, как это объяснить, но это я почувствовал так остро.       Ваня всхлипнул, сжимая женины пальцы в ответ. Яркая картинка в воображении, где Женя сидит на краю крыши с телефоном в руке и сквозь порывистый ветер пытается разговаривать с ним, с Ваней, как ни в чём не бывало — это слишком. Это перебор       — Вы два идиота! — едва сдерживая слёзы, глухо проговорил он. — За вами глаз да глаз нужен! Поссорились — и сразу самоубиваться? Какие эгоисты! Оба! Я бы дал тебе по шее, если б не аппарат, честное слово...       Ваня сделал паузу, чтобы унять бурлящие внутри эмоции. Женя лишь слабо кивнул, соглашаясь. Он сам знал, что они эгоисты, да ещё какие. Женя Льва даже на тот свет отпустить не пожелал.       Ваня посидел немного, глядя в окно, а потом, извернувшись на стуле, уронил голову на подушку рядом с головой Жени. Запах был одновременно знакомый и незнакомый. Внутри, глубоко под рёбрами заныло запоздалое облегчение.       — Женя, ты всю ночь об этом думал, да? Хотел умереть? Из-за того, что вы поссорились и ты устал? Разве этого не маловато, чтобы решить закончить всё так?..        — Нет, ночью я об этом не думал. Ни о чём вообще не думал. Ноги сами меня на крышу привели, вот я и решил — знак… Я и раньше иногда о таком размышлял. Ещё до встречи со Львом… Просто… Знаешь, когда тебя бьют собственные родители, одноклассник издевается, потому что не может принять себя, и ты становишься никому не нужен… Невольно осознаешь, что вся проблема не в людях, а в тебе. И я действительно думаю, что я ошибка, которую было бы неплохо устранить. Вот только я ни разу так и не смог, оставался жить с ненавистью к себе.       Вспоминать о родителях не стоило. Лишь всплыли в памяти вчерашние слова Льва, как в груди заныло и закололо, причём не в области сердца, а как будто везде. Женя вздохнул и снова уставился в потолок, собираясь с мыслями.       — Глупый, — почти с нежностью прошептал Ваня, вблизи глядя на невозможные серые женькины глаза и пышный веер ресниц. — Ну, какая ты ошибка, если есть люди, которые тебя любят? Ты лучший парень, которого я встречал.       Женя со скепсисом поджал губы, не веря ни единому слову. Ведь Ваня знал, что Женя изменял Льву с ним. Разве лучшие так поступают?       — Ты тоже хотел что-то сказать, — напомнил он.       Ваня неохотно выпрямился и посерьёзнел.       — Женя, я много думал после нашего вчерашнего разговора. Я понял, что ты принадлежишь ему, Льву, больше, чем просто как парень. Он много сделал для тебя, да? И вы, ну… повязаны. Вон, даже убиться пытались, не сговариваясь, а я что-то лишнее, не пришей собаке хвост, вечно влезть пытаюсь между вами. И самому противно, и поделать ничего не могу. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. С тех ночей, что мы были вместе, ничего во мне не поменялось в отношении тебя. И даже сейчас… Я должен был сразу сказать. В общем, Лев… Ну, прогноз врачи дают хороший, вены ему зашили и крови долили, но он вообще-то ещё не определился, туда или назад. В общем, он... Не в сознании. В коме.       Женя ничего не мог сказать Ване. Он и сам не мог разобраться в себе, в своих чувствах ко Льву и к Ване.       — Вот как? — наконец ответил Женя. Прибор запищал как-то неритмично, неприятно, а голова начинала болеть. — Спасибо, что узнал это. У меня бы навряд ли получилось выяснить, а ещё хуже — томиться в неизвестности.       Ваня почувствовал себя виноватым.       — Всё образуется! — уверенно сказал он. Он осторожно забрал свою руку из женькиных пальцев и обнял его через одеяло. — Всё будет хорошо. Ты же ведь вызвал «скорую», ты успел! А дальше всё зависит уже не от тебя, а от него. Захочет остаться с тобой — выкарабкается. Он тебя тоже любит. По-своему как-то, по-дурацки, но как умеет. Это тоже заметно.       Женя болезненно скривил губы.       — Да уж, Лев любит меня до смерти, — тихо ответил он, не уточняя, до чьей.       Выдавливать из себя слова становилось всё труднее. Женя повернул голову на бок, отворачиваясь от Вани и замирая взглядом на окне. Надежда, кажется, единственное, что осталось у Жени.       — Я думаю, что тебе лучше уйти, — мягко, чтобы не обидеть, попросил Женя. — Я немного устал.       — Я завтра приду.       Ваня встал, пошатнувшись, и вышел. Внутри было горько.       Как только Ваня ушел, Женя прикрыл глаза. Уснуть не получалось, но так можно было сдержать рвущиеся наружу слёзы. Плакать было уже почти физически больно.       В палату приходила медсестра, отключила Женю от аппарата за ненадобностью — всё равно очнулся, что в своём роде тоже чудо. Мягко подоткнула одеяло, бормоча что-то себе под нос и вновь оставила Женю наедине с собой.       Одной рукой, так и не открывая глаза, Женька взял с тумбочки телефон. Глаза пришлось всё же приоткрыть, чтобы набрать Эда.       Он не знал, как ему всё объяснить.       ***       — Эдуард Андреевич?       Эдик ещё раз бросил взгляд на номер на экране. Женский голос был ему смутно знаком.       — Я слушаю, — Эд кивнул Лене, чтобы приглашала следующего пациента.       — Меня зовут Софья Михайлова, я медсестра из хирургического. Лев Суворов же ваш мальчик?       Внутри у Эда всё похолодело от нехорошего предчувствия.       — Верно, мой сын.       Девушка, кажется, обрадовалась.       — Как хорошо, что я его по имени вспомнила! Я зимой в травме работала и документы заполняла. Эдуард Андреевич, тут такая ситуация… Вы не могли бы приехать?       — Что с ним?! — чуть не выкрикнул Эд. Лена с перепугу выронила ручку.       — Ой, Эдуард Андреевич, он… Он вскрылся.       Телефон выскользнул из руки Эда и шлёпнулся экраном на стол. Одну долгую секунду Эдик смотрел в глаза сидящей напротив Лены, а потом торопливо поднял мобильник и с силой прижал к уху.       — Софья, ещё раз, пожалуйста, я не понял. Где он, что с ним?       — Он вскрыл себе вены. Лежит пока у нас в детской хирургии, в реанимации. У нас нет на него документов, а имя мне сказала фельдшер из бригады, которая его привезла. Я сначала подумала, совпадение, а потом на лицо смотрю — нет, точно ваш. Вы приезжайте скорее.       Эд отложил телефон на небольшое расстояние, будто именно он, несчастный мобильник, был причиной всех бед. Прикрыв рукой болезненно исказившийся рот, он обвёл взглядом кабинет. На руках у женщины рыдал маленький пациент, а медсестра Лена смотрела во все глаза, едва сдерживая любопытство. Этот кабинет казался таким привычным, а через дорогу, за кирпичной оградой больницы, лежал в реанимации Лев.       Эдику было так страшно, как, наверное, не было даже в тот день, когда бледный Лев лежал у него на руках, отплевываясь холодной речной водой. Так страшно не было даже тогда, когда он впервые не пришёл домой. Так страшно не было даже в ту ночь, когда Лев сбежал вместе с отцом.       В голове на повторе крутилась песня, которую Эдик слушал утром, совершенно не к месту, такая нелепая в этот момент.       «Just like that bluebird.       Oh, I'll be free       Ain't that just like me?»       Эд медленно встал и, ни слова ни говоря, вышел из кабинета.       ***       Эдик всё-таки закончил прием в тот день. Он едва мог концентрироваться на словах посетителей и откровенно торопился. Впрочем, от бесплатной медицины многого и не ждали. Эдику удалось принять всех пациентов за сорок минут до конца смены. Наплевав на всё, он моментально скинул халат и пулей вылетел из поликлиники.       Успокоившись немного, Эд признался себе, что с самого утра, с того момента, когда безжизненные глаза Льва скользнули по нему, будто не видели, в нём ворочалось какое-то скверное предчувствие. Он словно подспудно ожидал каких-то плохих новостей, и услышав Софью, понял — вот оно. Ничего хуже сегодня уже не должно случиться.       Эдик поспешил домой. В тот момент, когда он увидел разводы крови в коридоре у ванной, внутри что-то оборвалось, взвизгнуло глухо и умолкло, будто внутреннее радио из розетки выдернули. Он только и мог молча смотреть на эти пятна, а потом вошёл в ванную и замер.       Весь пол в ванной комнате был залит кровью, густой, красно-бурой, матовой. В побуревшей тряпке с трудом можно было узнать рубашку Льва. В одной из луж, где-то под раковиной, так, что с первого взгляда и не найдёшь, застыл, вплавился в неё, как в лёд, складной нож — нож Льва. Лев показывал его Эду, когда только купил, хвастался карбоновой рукояткой и какой-то суперсистемой, которая мешает лезвию тупиться.       Телефон дёрнулся, завибрировал, запиликал, и Эд вздрогнул в тон ему тоже: в звенящей тишине пустой квартиры звук оказался неожиданно, пугающе громким.       На экране отобразилось женькино имя.       — Кхм, я слушаю, — глухо, хрипло произнёс Эд в трубку.       Женя лишь вздохнул в трубку, будто собираясь с мыслями.       — С чего бы начать… — сам себе проговорил Женька. — Лев… Он пытался покончить с собой.       — Я знаю, — Эдик старался говорить мягче, но получилось всё равно отрывисто, резко. — Ты сейчас с ним в больнице?       — Ну… Да, но, наверное, в другом отделении, — Женя замялся и сглотнул, изо всех сил стараясь не заплакать. — У меня… Я когда его увидел… Сердце что-то… Меня увезли с ним.       — Господи… Как всё это могло произойти? Ничего ж не предвещало!       Эдик поднял руку и с усилием разгладил глубокую складку между напряжённо сведёнными бровями. Ему до последнего хотелось верить, что это шутка такая, только вот кровь на полу была какая-то совсем не шуточная.       — Я не знаю… Я пришёл и в последний момент успел вызвать скорую, — объяснял Женя, хотя это давалось очень трудно.       Эд вошёл в комнату парней и огляделся. Здесь всё было как утром, только одежда Льва валялась на полу бесформенной грудой. Ноутбук был закрыт, но Эдик, углядев, как мигает сбоку какой-то диод, открыл его. Ноут проснулся, включился экран и высветились строчки.       — Где лежат ваши документы?       — В верхнем ящике стола.       Пока свободная рука потянулась к ящикам, глаза Эда уже заскользили по строчкам. И строчки эти были так немыслимы, что Эд читал каждую несколько раз, чтобы хоть как-то уложить это в голове.       Это же невозможно!..       — Он записку оставил… — тихо пробормотал Эд: не то для Женьки, не то для себя.       — Я знаю… Я её прочитал… — голос Женьки предательски задрожал. — Прочитал и бросился искать его, а он в ванной… Это потому что мы поругались, и я сказал…       Женя изо всех сил стиснул зубы, стараясь не заплакать, но слезы всё равно текли, огромные, обжигающе горячие. Прибор запищал нехорошо, нервно, а Женьку уже трясло.       — Всё хорошо, Женя, — наконец произнёс Эдик. — Я скоро приеду. Никто не умрёт.       — Буду ждать, — тихо отозвался Женя.       Торопливым жестом он сбросил звонок и наконец позволил себе расплакаться как следует, в этих беззвучных слезах выражая всё то, что не смел никому сказать. Страх Льва, страх за Льва, вину перед Львом, злость на Льва — всё, что Женя сейчас чувствовал, так или иначе было связано с ним, и Женя почти ненавидел его за это. Он не мог его простить, просто не мог, но теперь, зная, как сильно Женя дорог ему, разве мог он его бросить?       Произошедшее шло вразрез со всем его миром, и Эду казалось, что он сам разбит на осколки. Мысли расползались в стороны, как потревоженные гусеницы, думать было тяжело.       Эд перечитывал записку в четвёртый раз, когда понял, что его бьёт крупная нервная дрожь. Ну какой идиот! Рыжая скотина! Он вообще понимал, скольких людей подставляет одним своим этим письмом?! Это была не просто предсмертная записка — это было чистосердечное признание в убийстве как минимум трёх человек.       С ноутбука текст Эд стёр. Удалил файл с рабочего стола, вычистил корзину, но всё равно был не уверен в том, что текст нельзя будет восстановить, если за это возьмётся кто-то опытный.       В разговоре с Инной Эд был несколько эмоционален.       — Наш сын пытался покончить с собой! Заметай следы, сейчас же, ты же знаешь, что без проблем не обойдётся.       Дополнительных вопросов от жены Эд уже не слушал — куда важнее было сохранить секреты Льва. Нужно превратить это место в обычную подростковую комнату.       Он судорожно копался в ящиках. Паспорта парней нашлись быстро — лежали вместе, будто они супружеская пара как минимум. Нашёлся сложенный вчетверо лист с цветной фотографией Лиса. Эд тихо зарычал, раздумывая, почему иметь фотку отца в заначке для Льва так важно.       Самым сложным было что-то сделать с ноутбуком. Нужно спрятать его где-то в очень надёжном месте. Там, где полицейские не догадаются искать, если вдруг придут. Может, у Стаса?.. Эд нетерпеливо набрал номер Станислава, надеясь, что тот сейчас не на парах и ответит.        Станислав смотрел на входящий звонок немного странно. С чего вдруг Эд звонит ему посреди дня? Раньше такого не бывало. Наверно, даже хорошо, что образовалось внезапное окно между парами, которые Стас проводил в университетской библиотеке — тут тихо и нет раздражающих однокурсников.       — Да, Эд, слушаю, — сказал Стас своим привычным спокойным тоном.       — Привет. Прости, что звоню в рабочее время, — торопливо извинился Эд, надеясь, что его голос звучит не слишком уж странно. Собрать мысли и сложить их в связные предложения всё ещё было очень сложно. — У меня проблемы, мне нужно кое-что спрятать. Ты единственный, кому я могу доверять. Можем встретиться прямо сейчас?       — Хорошо, — без промедления согласился Стас. Голос Эда звучал взволнованно, так что Станислав, подхватив сумку с тетрадями, невозмутимо пошёл к выходу. — Куда мне подъехать?       — Никуда не надо, — вздохнул Эд. — Скажи, где ты, я сам приеду.       — Подъезжай к мединституту, — коротко вздохнув, ответил Стас. — Буду ждать перед зданием.       После разговора Эд ещё продолжал раскладывать вещи: всё сомнительное, вроде ноутбука, фотки Лиса, бесконечных флешек и всего такого, отправилось в кейс для ноута.       В процессе Эд заметил, что отделить вещи Жени от вещей Льва было сложно — эти двое сплелись, вросли друг в друга, будто были одним организмом. Их шмотки, тетради, учебники, валялись вперемешку. Даже Эд и Инна, находящиеся в браке десятый год, разделяли вещи по разным шкафам и полкам, но у Льва и Жени словно была одна жизнь на двоих, не меньше.       Даже уже в машине Эд не мог понять, что ему делать. Лев — убийца. Эд подозревал это ещё после того случая с кадетом. Убедился, когда Лев сам рассказал про отца. Теперь Эд знал и про родителей Жени. Был ли ещё кто-то?..       Из динамиков самопроизвольно включившейся магнитолы лился голос Дэвида Боуи, повторялась одна и та же песня, как в кошмаре. Эд хотел выключить, но его так трясло, что он боялся отнять руки от руля. Эд не мог сказать точно, почему, но Лев прочно ассоциировался в его внутреннем плейлисте именно с Боуи: может, потому что оба рыжие. Может, потому что день рождения в один день. Может, потому что песни Боуи были для Эдика чем-то столь же загадочным и инопланетным, как душа Льва.       «Ziggy played guitar… He played it left hand, but made it too far...»       ***       Лёгкий весенний ветер был неожиданно холодным. Стас с напряжённым и обеспокоенным лицом стоял на крыльце у главного входа, высматривая знакомую машину.       Наконец, черная «мазда» остановилась на парковке у института и помигала фарами, привлекая внимание. Вообще-то на въезде висел знак «Только для транспорта сотрудников института», но сейчас Эду это было неважно.       Он убрал руки с руля и сильно сжал пальцами колени, унимая тремор. Через плотную ткань джинсов это было почти не больно, а жаль — хорошая порция боли сейчас не помешала бы. Отрезвила бы, по крайней мере.       Стас подошёл к машине и, немного помедлив, сел внутрь, рядом с Эдом. Новое состояние Эдуарда от него не укрылось.       — Так что мне нужно спрятать? — опустив всё формальности, Станислав решил перейти сразу к делу.       Эд убрал руку с колена и не глядя потянулся назад, к сумке.       — Тут ноутбук. Честно говоря, я сам не знаю, насколько важна эта вещь, просто… У меня дома, возможно, со дня на день побывает полиция, или соцслужба, или мало ли кто ещё. Одному богу известно, что они могут тут найти и как это интерпретировать. Прости, что втягиваю тебя в это, но больше с подобной просьбой мне не к кому обратиться.       Эд заглянул в тёмные глаза Стаса виновато и грустно. Станислав молча приобнял его за плечо, чуть поглаживая.       — Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — спокойно говорил Стас, стараясь хотя бы своим голосом успокоить Эда. — Если что, у моего отца есть связи в полиции. Он как-то проводил сложную операцию подполковнику местного отделения, тот только благодаря ему не потерял зрение. До сих пор благодарен. Я могу попросить его помочь, если вдруг что.       Эд придвинулся ближе, спрятав лицо у Стаса на плече.       — Было бы здорово. Я буду иметь в виду, если… если всё будет плохо. Просто мой сын… сегодня утром… Я точно не знаю, что случилось, но сейчас он в больнице, и Женя сказал, что это была попытка самоубийства. А я же только сегодня утром с ним говорил и ничего не заподозрил. Совсем ничего. Он оставил записку, в которой рассказал о многом. О том, о чём молчал очень долго. И теперь я себя так ощущаю, будто это я бесчувственный социопат, а не он.       Стас не знал, что сказать, лишь продолжал поглаживать плечо Эда.       — Если твой сын социопат, то ты бы навряд ли понял, что он собирается сделать, так? — осторожно начал Стас. — Не вини себя, Эд. Он же в больнице, значит всё не настолько плохо, как могло быть.       Всё-таки Эд дерьмовый отец, раз проморгал такое. Проморгал момент, когда Лев решил уйти. Не говоря ни слова, по-английски, оставив записку. Так на него похоже. В уголках глаз предательски защипало.       Лев убийца. Это было самым страшным сегодняшним открытием. И именно им он ни с кем и никогда не мог бы поделиться.       Но социопаты не пытаются покончить с собой! Для них неизлечимые болезни, долги, тюрьма и утрата — всё то, что сводит с ума нормальных людей, — не имеет никакого значения! Они любят только себя. Но почему тогда Лев вскрылся в ванной? Что может заставить человека, для которого имеет ценность только он сам, так поступить? Неужели только то, что Эд научил его этому — решать проблемы?.. Не верится.       Эд только тихо вздохнул и отстранился, безуспешно пытаясь натянуть на лицо привычную мягкую полуулыбку.       — Спасибо, Стас… — шепнул он. — Я заберу эту вещь так скоро, как смогу. Ты… вернёшься на пары или подкинуть тебя до дома?       Станислав посмотрел на Эда привычно пристально, не поверив его натянутой полуулыбке.       — К сожалению, нужно вернуться, — покачал головой Стас. — Но… звони сразу же, если что. Я могу хотя бы выслушать.       Стас, перехватив сумку с ноутбуком покрепче, со вздохом вышел из машины, чтобы не растягивать горькое прощание.       Эд проводил Стаса взглядом и поехал к больнице. Первым делом он пошёл в хирургию. Конечно, Эд волновался за обоих своих мальчиков, но за Льва всё же намного больше.       В палату Эда не пустили, потому что в сознание Лев так и не пришёл, и он был подключен к аппаратам. Однако удалось заглянуть внутрь через толстое, будто бутылочное стекло, окошко.       Лев лежал на кровати, укрытый тонкой простыней, безжизненный, будто ненастоящий. Руки были перевязаны пропитавшимися кровью повязками — причём почему-то не запястья, как Эд ожидал, а локти.       Лица из-за кислородной маски было не разглядеть, но необъяснимо казалось, будто Лев чем-то ужасно недоволен. Тем, что его планы нарушили, например. Он всегда злился, если ему мешали делать что-то по-своему.       Эд переговорил с врачом. Хирург оказался молодым и восторженным, гладким и круглым, как наливное яблочко. Тоже социопат, наверное. Эд изучил табличку на столе: «А.Н. Шлейфман».       — Великолепные разрезы, просто идеальные, как по линеечке! — восхищённо отзывался врач. — Зашивать было одно удовольствие. А кожа какая нежная, упругая, ни одной иголочки в процессе не пострадало! Чудесный мальчик.       — Он выживет?       — Конечно же! Мы сделали всё, что от нас зависело. Дальше — он сам.       — Почему он ещё не очнулся? — требовательно спросил Эдик.       — Эдуард Андреевич, вы думаете, всё так просто? Венки — чик! — разрезал. Потом раз-два и зашил. И всё, поскакал зайчик? Это так не работает, — добродушно объяснял Шлейфман. — Кто-то, бывает, пару часов поспал и очнулся. Кто-то денёк-другой. На моей памяти самый долгий срок — две недели. Но там девочка была, очень тоненькая, и крови потеряла несравнимо больше. Хотя у вашего мальчика тоже есть… м… отягчающие обстоятельства.       — Да, у него болят почки. Несколько месяцев назад его избили какие-то отморозки.       — Почки?.. Нет-нет, я не про это. У него физическое истощение.       Эд медленно покивал головой.       — Да… Плохо ел в последнее время и спал тоже неважно.       — Вот-вот. Эдуард Андреевич, я должен вас предупредить, как коллегу. Как только ваш юноша очнётся, мне придется пригласить коллегу из психиатрии.       Эд вскинул голову, вперив в наливного Шлейфмана острый взгляд. Доктор казался уже менее добродушным и чуть более грустным.       — Причем, возможно, мне лучше было бы сначала пустить его, а не вас. Как только Лев немного поправится, его переведут в психиатрическое отделение. Тут такой случай… Ну никак не получится соврать, что случайно порезался. Вы ведь знаете инструкции.       — Я знаю… — Эд грустно опустил голову. — Да, я знаю.       — Исключительно ввиду моего хорошего к вам отношения, я впущу вас к нему раньше, чем психиатра. Нужно только, чтобы Лев очнулся. Может, нужно его как бы… позвать? Ну, чтобы он вспомнил о чём-то, что очень любит, — или о ком-то, — и захотел вернуться.       — Вы верите в такую чепуху? — изумился Эд.       — Я верю во всё, что помогает людям выживать и выздоравливать! — аж подпрыгнул хирург.       — Пустите меня к нему.       — Сегодня никак. Завтра, только завтра, с утречка.       Эд только вздохнул. Попрощавшись с врачом, он направился к Женьке в кардиологию. Медсестра рядом не дежурила, к счастью, и Эд робко заглянул в его палату.       — Жень, не спишь?       Он не спал. Наплакавшись, Женя долго лежал с закрытыми глазами и, кажется, не думал ни о чём. Не так давно приходил врач, осмотрел всего, послушал и, вздыхая, назначал всё новые обследования, вроде МРТ. Женя не понимал этого, но перечить не стал. Всё же пережить клиническую смерть и не впасть в кому удаётся не каждому взрослому, что уж говорить о хрупком Женьке.       — Не сплю, — Женя медленно повернул голову к Эду и попытался подтянуться повыше.       Эд плотно закрыл дверь в палату, а потом опустился на табурет и окинул Женю внимательным взглядом. Женька безуспешно попытался спрятать покрасневшие глаза и опухшие веки.       — Лежи спокойно. Я поговорил с твоим врачом, — едва слышно сказал Эд. — Ну что, есть там что-нибудь за гранью смерти или нет?       Женя чуть удивлённо хлопал глазами и стал вспоминать.       — Нет, ничего нет, — покачал головой Женька. — Ни света в конце тоннеля, ничего такого, о чём говорят. Только пустота и темнота. А может, это я ничего не помню.       Эд осторожно усмехнулся.       — Потом ещё у Льва тоже спросим, когда он… Когда он из комы выйдет. — Эд вздохнул и вдруг сам себе показался ужасно, просто кошмарно старым. — Если выйдет. Из него опять вытекло слишком много крови…       Женя как-то нервно выдохнул. Сейчас это «если» било сильнее, чем когда Лев пропал.       Эд поднял на Женю непривычно строгий взгляд, и Женя съёжился под ним.       — Ты сказал, что читал записку.       Женя медленно кивнул.       — Расскажи мне об этом.       Женя странным жестом потёр шею.       — О чём?       — Всём.        Женя нахмурил брови. Слишком много вспоминать, слишком много рассказывать. Говорить было тяжело и страшно, но постепенно, чем больше Женя говорил, тем легче ему становилось. Он так долго копил всё это в себе, и, прорвавшись, слова потекли сами безудержным, неостановимым потоком.       — Лев заговорил со мной впервые в декабре. Раньше я просто как будто не существовал для него, но в тот день одноклассник разбил мне нос, и я пытался остановить кровь в туалете. Лев зашёл и предложил мне помощь, план. Я должен был отказаться, но я же не знал! Я не знал, что он будет угрожать Иконникову ножом! Он сказал мне записать всё на видео так, чтобы не было видно лица, и потом прислать видео ему, и я всё это сделал. Честно, я такого от него не ожидал. Я же не знал, какой он, мы до этого не общались… Почему-то я даже не подумал, что с ним что-то не так!       — На следующий день Лев пригласил меня в гости после уроков, потом проводил домой. Он казался таким милым и обычным. Я просто был рад, что кто-то добр ко мне. Мой отец услышал мужской голос. Он был пьян, и его это взбесило. Я попал в больницу… вы помните. Именно там мы и начали… встречаться, да.       Женя сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. Вспоминать было немного трудно, видимо, кислородное голодание не прошло для мозга незаметно.       — Потом… да, странности начались после выписки. Мне позвонили из полиции, они нашли тела. Я не знал, что мне делать, но Лев действовал так, словно знал всё наперёд. Он нашёл адвоката, он оформил билеты, чтобы доказать, что меня не было в городе в тот момент, когда родители умерли. Теперь-то я понимаю, что у него было много времени, чтобы всё продумать, но тогда я не мог сомневаться в нём. У меня никого не осталось, только Лев! Если бы я не доверял ему, то кому ещё? Его отлучки, его наклонности, даже травка на день рождения — я почему-то всё это спускал. Мне было проще не замечать.       По мере того, как Женя рассказывал, глаза у Эда становились всё больше и больше. Это всё правда. Лев убил родителей Жени, всё продумал, замёл следы, и проделал всё это так ловко, что Эдик даже ничего не заметил… Рыжий прохвост! Но зачем Льву это делать? Что лично он с этого поимел?       Ответ прост — Женьку. Всего, с потрохами, Женьку. У Жени кроме Льва никого нет, и тихий, скромный мальчик теперь практически его собственность. Становилось отчётливо понятно: Лев ещё более жуткое существо, чем Эду казалось.       На фоне всего этого баловство с травкой показалось Эдику ничего не значащей детской шалостью.       — Что произошло, когда ты сорвался к нему в марте?       Женя вздохнул, собираясь с мыслями. Это была самая сложная часть рассказа.       — О том, что Лев в больнице, я узнал от своего коллеги. Лев смог с ним связаться, и он передал мне адрес. Лев попросил приехать только меня, одного. Он хотел уйти из больницы раньше, чем его выпишут, но я уговорил его остаться. А потом...       Женя заметно поморщился.       — Мы поехали в квартиру, где Лев жил с отцом… Лев… он… убил своего отца. Он мне сам всё рассказал, в подробностях, попросил помочь ему уничтожить улики… Там было столько крови. Мы всё отмыли, а вещи сожгли. Я помогал ему, своими руками. Я теперь… соучастник? Тоже преступник?       — Нет, — твердо проговорил Эдик. — Ты ни при чём. Это всё его вина, не твоя.       Женя не хотел смотреть на Эда. Видеть сострадание и боль в его глазах было слишком тяжело, Женьке с избытком хватало собственных чувств.       — В записке было про ВИЧ, — подтолкнул Эдик.       — А… да. Лев мог заразиться от своего отца. Он сказал, через кровь, но… Я уже не знаю. Я ему не верю. Вчера мы поссорились, он сказал столько ужасных вещей. Как мне теперь верить ему?       — Вы поругались потому, что анализ оказался положительным?       — Что? — переспросил Женя, резко поворачиваясь к Эду. — Нет… Нет. Я бы не стал из-за такого ссориться. Просто Лев был расстроен из-за анализа, не пришёл за мной после работы, звонки игнорировал, а когда мне всё же удалось дозвониться, то слово за слово… Он всё мне рассказал про родителей. Даже не рассказал, а так, упомянул между делом, будто это какой-то пустяк для него. Я вспылил, и он тогда сказал, что…       Женя запнулся. Вспоминать слова Льва про мальчика с серыми глазами, похожего на самого Женю, было страшно. Он даже в мыслях не хотел их повторять.       — В общем, я решил уйти, а он…       Женя неожиданно всхлипнул.       — Это я виноват… Что он так поступил… А если бы я не вернулся? Чтобы тогда было?       — Женя… — Эд потянулся к парню, мягко погладил по плечу. — Не волнуйся, тебе нельзя сейчас переживать. Всё обошлось, ты успел. В его действиях нет никакой твоей вины.       Женя утирал кулаком выступающие горькие слёзы. Успокоиться сейчас было непосильной задачей.       — Я… не смогу без него, наверно, — в тихом голосе скользило что-то почти безумное. — Пусть даже он убьёт меня… Но и с ним… тяжело… Утром я стоял на крыше. Там же оставил свою обувь. Меня едва отговорил друг. Я решил забрать свои вещи и исчезнуть из жизни Льва. Я был так зол на него, но когда увидел его в ванной…        — Так ты тоже собирался покончить с собой в это утро?.. — тихо, неверяще переспросил Эд. Он пересел на постель к Женьке, притянул к себе, тщетно пытаясь успокоить. — Я просто… поверить не могу.       Эд ощутил себя ещё хуже. Сегодня утром он чуть было ни лишился обоих своих детей, и был ни сном, ни духом. Грешным делом Эду подумалось, что если бы Жене и Льву удалось завершить начатое, что стало бы с ним? Без них Эд просто не смог бы. Особенно без Льва.       — Всё будет хорошо, Жень. Вы выкарабкаетесь. Ты его вытащишь. Врач сказал, что Льву нужно, чтобы его кто-то позвал. Я в это не верю, но… Но вдруг правда? Завтра я попрошу врача отпустить тебя ненадолго, и мы сходим к нему вместе. Хорошо?..        Женя прижался к Эду ближе, почти обнял его, слабо сжимая в руках ткань его одежды. Успокоиться вроде получилось, но не до конца.       — Обязательно сходим, — согласился Женя. — Я сделаю всё, чтобы он вернулся.        Эд ещё немного покачал Женю в руках, безмолвно упрашивая успокоиться, а потом осторожно отпустил.       — Женя, мне очень важно спросить у тебя ещё кое-что.       Женя отодвинулся немного. Неожиданно серьёзный тон Эдика насторожил его.       — Да?       — Что ты станешь делать, когда Лев очнётся?       Женька снова опустил глаза и смял в пальцах край одеяла.       — Эд… Вы боитесь, что я… Пойду в полицию?       — Если быть откровенным, то да. Ты знаешь очень много опасных и страшных вещей о нём. Его могут посадить.       Женя, помедлив, помотал головой.       — Я не скажу, — тихо пообещал Женя. Он и так бы никому не сказал, даже не думал о таком. Просьба Эда только подкрепила уверенность в этом. Вредить Льву или Эдику Женя совсем не хотел.       — И ты сможешь молчать об этом всю свою жизнь?       — Да.       — Останешься ли ты с ним?       Этот вопрос был намного сложнее предыдущих. Женя с силой закусил нижнюю губу. Он не хотел это продолжать, не хотел, чтобы Лев вовлекал его ещё в какие-нибудь свои «дела». Однако на этот единственный аргумент — страх — приходилось ещё очень много причин остаться. Женька окончательно запутался в своих чувствах и растерялся.       — Я… Я не знаю. Мне нужно подумать.       — Я понимаю.       Если бы Эд узнал обо всём неделю назад, он не то что посоветовал Жене уйти, а возможно даже сам его вытолкал, пусть даже проблемы бы это не решило. Однако теперь, после попытки Льва лишить себя жизни, он больше не знал, что в этой ситуации было бы верным.