Никогда во мне не сомневайся

      Утром Миша проснулся от голосов в прихожей. Ладошки, майка и половина подушки были в чёрной шерсти — подарочек от Черныша, которого, конечно, рядом уже не было. Мишка неслышно откинул одеяло и, скатившись с дивана, подкрался к двери, чтобы выглянуть в щель между полом и дверью, и тут же пугливо отпрянул.       Там, возле входной двери, этот Лев Эдуардович целовал дядю Женю. Своё отчество Женя назвал как-то быстро и неразборчиво, и Мишка не расслышал, а называть плохо знакомых взрослых просто по имени Миша, получивший от Вани старомодное воспитание, считал неприличным. Причём не просто целовал, как друга, например, а почти как в кино — плотно прижимаясь губами ко рту, придерживая руками за талию, прикрыв глаза от удовольствия. Так иногда папа целовал маму по утрам перед уходом на работу, когда у них ещё всё было не очень плохо. И Мишка, конечно, слышал о таком, чтобы мужчина с мужчиной, и мальчишки разные пошлости в школе рассказывали, да сейчас даже по телевизору показывают, но… в подробности таких вещей Миша никогда не вдавался, и как к этому относиться — не знал. Пока, по малолетству, Миша в принципе считал, что поцелуи взасос — это фу, и что сам он никогда ничего подобного делать не станет.       Захлопнулась дверь, и послышались мягкие, едва угадываемые шаги по направлению к гостиной. Мишка проворно вскочил с пола и рыбкой запрыгнул под одеяло, чтобы сделать вид, что он ничего не видел, не слышал, и вообще только что проснулся.       Женя осторожно приоткрыл дверь в гостиную.       — Проснулся?       Мишка честно с полминуты пытался делать вид, что ещё спит, но физически не мог долго лежать неподвижно. Поэтому он всё же перевернулся на бок, завозился, зарылся половиной лица в подушку и открыл один ясный, чистый, безбрежно-голубой, прямо как у Вани, глаз, и внимательно поглядел на дядю Женю. Тот выглядел спокойным и опасности, кажется, не представлял.       — Да, — вздохнул Мишка, неохотно садясь. — А сколько сейчас времени?       — Половина десятого, — ответил Женя. — Можешь ещё поваляться, если хочешь. Но если нет, то приходи на кухню завтракать. И я положил там тебе зубную щётку в ванной. Зелёную.       Женя ещё посмотрел на Мишу, чтобы убедиться, что тот спросонья всё понял, и ушёл на кухню, чтобы его не смущать.       Мишка и не смущался. Сейчас, наутро, по трезвому размышлению, он скорее сердился, чем боялся, стеснялся или что-то ещё. Ощущение было похоже на то, когда Милана отвозила его к своей маме: незнакомое место, где толком не знаешь, что нельзя, а что можно. Только бабка ещё и ворчала беспрестанно и много ругала папу. А дядя Женя молчит. Чёрт его знает, что хуже.       Шваркнув пару раз для виду по зубам новой зубной щеткой с какой-то неприятной, очень острой пастой, от которой стало покалывать язык, Мишка пришёл в кухню и плюхнулся на стул, наблюдая за Женькой. На стуле, рядом с Мишкой, сидел Черныш, увлечённый вылизыванием своей шерсти.       — Лев Эду… ра… Эдуа…       — Дядя Лев, — не отвлекаясь от приготовления завтрака, подсказал Женя.       — Дядя Лев сказал, что вы друг моего папы. Это правда?       — Да, правда.       — Давно?       — Пятнадцать лет, — ответил Женя, выливая на сковородку смесь молока с яйцом.       Миша протянул руку к коту и отвлекал его от вылизывания себя тем, что трогал за кончик хвоста. Черныш недовольно дёргал хвостом и перекладывал его в другое место, но Мишка трогал снова.       — А что вы готовите?       — Омлет. И можешь на «ты», а то я себя старым чувствую.       — Я не люблю яйца… А кофе мне можно? И сколько тебе лет? — непосредственно спросил Мишка, легко переходя на ты.       — Нет, кофе тебе нельзя, маленький ещё, — покачал головой Женя. Чтобы не стоять к ребёнку спиной, повернулся боком, краем глаза следя за постепенно поднимающимся пышным омлетом. — Мне тридцать один.       — Я не маленький! — Мишка хотел огрызнуться, но выглядело так, будто он надулся. — Милана разрешает уже… Тридцать один?       Мишка округлил глаза и забыл про кошачий хвост. Вот Милане тридцать один — это да. У неё мелкие морщинки в уголках глаз, и она мало смеётся. Папе тридцать два и это тоже заметно. А дядя Женя… Он же выглядит, как тот студент-практикант, который весной у них вместо Олега Дмитриевича уроки вёл.       — Обманываешь, — прищурился Мишка. — Я тоже иногда говорю, что мне девять или даже десять. Хотя мне и правда уже скоро будет девять.       — Не обманываю, — улыбнулся Женя, наконец снимая сковородку с плиты и выкладывая омлет на тарелку.       В омлет Мишка потыкал вилкой недоверчиво, но потом попробовал кусочек, а потом ещё один, и незаметно даже для самого себя слопал всё. Женя налил ему в кружку красноватый чай, ярко пахнущий лесными ягодами.       — А что мы будем делать, пока папа меня не заберёт? — наконец, спросил он.       — Ну… Что захочешь, то и будем делать, — протянул Женька. Их со Львом квартира для ребёнка точно не подходила, а главным развлечением был Черныш. — Только выпустить тебя нельзя, нельзя звонить кому-либо, и выходить в интернет без моего наблюдения тоже.       — Короче, нельзя ничего, — надул губы Миша, но яркий сладкий чай привёл его в некоторое примирение с этой жестокой реальностью. — А расскажи про папу? Как вы стали дружить?       Кажется, Миша на целый день планировал приклеиться к Женьке. Возможно, хотел довести бедных «похитителей» до состояния, в котором они сами захотят его папе поскорее вернуть — он видел такое в каком-то фильме.       Женя опустил глаза. В памяти сами собой всплыли ванины влюблённые глаза, и солнечное утро в его квартире. С улыбкой он покачал головой, словно прогоняя их.       — Мы познакомились, когда вместе лежали в больнице, мне было семнадцать лет, — начал рассказывать Женя. — Но дружить начали, когда он случайно зашёл в кафе, где я работал официантом. Слово за слово, разговорились и стали друзьями.       Черныш стёк со стула, устроился на подоконнике и мяукнул требовательно. Женя всё понял и невозмутимо открыл ему форточку, откуда кот и ушёл гулять на улицу. Мишка внимательно проследил за котом, но тут же сделал незаинтересованный вид. Однако на ус намотал: если кот смог в окно сбежать, то, может, и Мишка сможет?       — А-а… А дядя Лев? С ним ты также давно дружишь? Почему вы вдвоём живёте? Я думал, взрослые живут по одному или с семьёй.       Этот вопрос явно поставил Женьку в неловкое положение, так что он, чтобы занять свои руки, взял в руки тюбик с мазью от синяков.       — Да, так же давно, — кивнул Женя, выдавливая холодную мазь на пальцы и нанося её на щёку Мишки. — Нам просто удобно жить так, вдвоём, а не по отдельности.       — А почему удобно? — Мишка явно не собирался просто так сдаваться, это объяснение было слишком лаконичным. Но прикосновения пальцев с мазью к щеке были по-своему приятными, и Мишка без колебаний подставил щёку для лечения.       — Потому что мы можем распределить обязанности так, чтобы никому не было обидно или трудно.       Пожалуй, услышь это Лев, — поржал бы от души. Никаких обязанностей он за собой не признавал не только дома, но и где бы то ни было ещё.       — Вы… ну… Как семья?       — Что ты имеешь в виду под «как семья»? — Женя пожалел, что не изменил своей привычке и надел, не задумываясь, обручальное кольцо.       Мишка заалел, и на его бледной коже это было так заметно, будто на щеках под кожей расцвели маки.       — Ну… Живёте вместе. Спите. Целуетесь.       В квартире было всего две комнаты, и по пути из гостиной в ванную Миша мельком заглянул в спальню. Кровать там была всего одна, так что обманываться не приходилось.       Женя опустил глаза, смотря не на Мишку, а на полотенце, которым вытирал руки от остатков мази.       — Ты видел что-то? — ледяным тоном спросил он у Мишки.       — Нет!.. — вспыхнул Мишка, от собственного стыда и смущения переходя на «вы». — Ну, может чуть-чуть совсем… Ругать меня будете?       Милана за подглядывание и по шее съездила бы. Не зная толком, чего ожидать сейчас от Жени, Мишка на всякий случай отпрянул и съёжился, стараясь стать поменьше.       — Нет, конечно, за что тебя ругать? — убеждённо ответил Женя. — Мы сами виноваты, недостаточно хорошо скрывались. Тебе было противно, да?       — Нет, — Мишка покачал головой и медленно, как ёжик, вернулся в прежнее, раскрытое положение. — Почему противно? Мама с папой тоже целовались. Раньше. Давно.       Мишка чуть погрустнел. С тех пор, как мама и папа перестали целоваться, они сначала стали чаще молчать друг с другом, будто чужие, а потом совсем разъехались. Милана сказала, это потому, что папа козёл. Папа сказал, что это потому, что они с Миланой больше не могут друг друга любить.       — Это же тоже любовь? У вас с дядей Львом? Только детей быть не может… Но, наверное, это и хорошо, потому что, если вы друг другу надоедите, вам и делить будет нечего, — вздохнул Мишка.       Женя, изогнув брови жалобно, погладил Мишу по плечам мягко и успокаивающе.       — Восьмилетние мальчики не должны вот так размышлять о серьёзных вещах, — вздохнул Женя. — Я в твоём возрасте играл с мальчишками во дворе, а не думал о таком.       О том, что это были игры в карты на деньги, Женя тактично умолчал.       — Я не маленький. Восьмилетние мальчики тогда и сейчас могут думать о разных вещах, — заметил Мишка. — Папа со мной обо всём-всём говорит.       Он был для своего возраста очень смышлён и часто задавался вопросами, которыми, как и сам понимал, ему было рановато задаваться. Милана на такое обычно огрызалась и велела глупостей не говорить, и Мишка обижался.       — Любовь бывает разная, — ответил всё же Женя. — Твои родители просто запутались сильно, вот и ты оказался втянут в их разборки. Скоро всё будет хорошо, — Женька ненадолго замолчал, а потом предложил: — Хочешь, я дам тебе альбом? Только у меня нет цветных карандашей. Или будешь помогать мне с уборкой?       — Давай, я тебе немножко помогу, а потом порисую? — дипломатично предложил Миша. Это был хитрый ход — он знал, что ничего сложнее протирки пыли и полива цветов ему не доверят, а значит, будет шанс осмотреть квартиру попристальнее. Это обещало быть полезно и интересно.       — Хорошо, давай так, — согласился Женька, забирая тарелку и кружку, чтобы убрать в посудомойку. — Иди в гостиную, а я принесу тряпку.       Женька ненадолго зашёл в ванну, а потом, уже в гостиной, вручил Мише влажную тряпку.       — Протри там, где достанешь, — поручил он. — И включи робот-пылесос. Он там, возле комода.       С пылесосом Мишка разобрался быстро — дома такой же, только этот ещё издаёт забавные звуки. Жаль, Черныш ещё не пришёл — котам нравится кататься на пылесосах.       В остальном же Мишу никто не контролировал особенно. Он протёр полки, где достал, уронил пару вещей, но по счастью ничего не разбил, любопытно сунул нос в каждый ящичек в поисках чего-нибудь интересного и полезного. Верёвки, например. Не нашёл.       Смахнув уличную пыль с подоконника, Мишка проворно влез на него с ногами. Окно открылось без особенных проблем, но дальше Мишу ждал облом в виде москитной сетки, а потому он просто сидел некоторое время у раскрытого окна, вдыхая свежий ноябрьский воздух, пахнущий прелыми листьями, морозцем и подбирающейся зимой. Потом он всё же сполз вниз, так и не закрыв окно, и отправился в коридор.       — Я там закончил. Где ещё протереть? — крикнул он, оглядываясь по сторонам в поисках Жени.       — Можешь в спальне, только ничего не переставляй, — ответил Женя из кухни.       Мишка рассеянно кивнул, забыв, что его никто не видит. Женя велел ничего не переставлять, но, кажется, забыл упомянуть, что заглядывать в шкафы и ящички не следует тоже.       Преодолевая некоторый трепет, Мишка вошёл в спальню, и тут же оказался в плотном ореоле терпких, мужских запахов. Неудивительно, в общем-то, для спальни, в которой проводят время двое мужчин, но для Мишки — непривычно. В маминой спальне пахло совсем не так. А в папиной новой квартире и вовсе почти ничем не пахло, она казалась нежилой.       Отчего-то растревоженное детское воображение немедленно нарисовало всяких страшилок. Это же похитители детей! Вдруг у них чей-нибудь труп под кроватью? Или секретный лаз? Или хоть что-нибудь интересное? Мишка опустился коленями на ковёр, скрываясь за кроватью. С трепетом приподняв плед, он задержал дыхание и заглянул под кровать, чтобы увидеть там… ничего и немного пыли. Это было как-то даже обидно, и Мишка поднялся, смутно разочарованный.       Протирать здесь было, в общем-то, почти нечего, кроме большого комода (Мишке было высоковато, и он смог протереть только передний край), полок (просто безнадёжно высоких! Кто так вешает?) и двух тумбочек.       На одной из них стоял световой будильник, док-станция для беспроводной зарядки и лежала книга, в которую Миша конечно же сунул нос, но ничего не понял — на французском он читать не умел. Миша добросовестно смахнул с тумбочки несуществующую пыль, двигая всё это добро туда-сюда так, что в конечном итоге получилось почти как было, и обошёл кровать с другой стороны.       На второй тумбочке валялись в беспорядке полупустые блистеры каких-то лекарств, стоял пустой стакан и мятый тюбик какого-то аптечного крема, остро и пряно пахнущего лавкой восточных масел. Само собой Миша не постеснялся откинуть крышечку и принюхаться.       Мишка уже почти собрался было отнести пустой стакан на кухню, как его взгляд упал на выдвижной ящик тумбочки. Может, хоть там что-то найдётся? Напрочь забыв о том, что это неприлично и быть может даже наказуемо, он протянул руку к тускло блестящей ручке ящика и медленно потянул туго поддающийся ящик на себя.       — Внутри протирать не нужно, — мягко предупредил Женя, прислонившийся к дверному проёму плечом. Нет, позволить заглянуть в этот ящик он точно не мог. Надо будет попросить Льва переложить револьвер в сейф хотя бы на время.       Мишка крупно вздрогнул — шагов он вовсе не слышал. Мальчик поспешно отдёрнул руку от ящика. Женя, хоть и говорил мягко, выглядел очень серьёзно, и перечить ему или задавать вопросы показалось вдруг неразумным.       — А… Тогда всё. Только полки, но я не достану, — торопливо проговорил Мишка и подошёл к Жене, чтобы отдать ему тряпку.       — Спасибо, что помог, — сказал Женька.       В гостиной Женя выудил из комода большой альбом формата А3 и набор карандашей для чертёжных работ. Этот альбом остался ещё со студенческих времён. В нём сохранились наброски его и Льва дипломных работ и выкинуть его рука не поднималась: «я потратил слишком много времени и сил, чтобы просто его выкинуть».       — Держи, — Женя протянул его Мише вместе с карандашами, а сам вернулся к протиранию поверхностей уже повыше.       Мишка с любопытством пролистал альбом. Рисунки в нем были красивыми и реалистичными, как в том ламинированном альбоме по искусствам, который папа откуда-то привозил. Красивые люди, невероятно подробные здания… Дядя Женя! Правда, рисунок какой-то торопливый, смазанный, будто он стеснялся сам себя рисовать, или не считал себя достаточно красивым для этого. А вот это дядя Лев — рисунок уже более подробный, с дотошно прорисованными всякими мелочами. Мишка восхищённо провёл пальцем по рисунку, слегка смазал Льву ухо и, испугавшись, поспешно перевернул страницу.       Чистый, слегка желтоватый от времени лист почти ввел мальчишку в ступор. Он не очень активно почиркал карандашами по бумаге, изучая их мягкость и густоту, выбрал самый жирный, но нарисовать так ничего и не смог. Не хотелось. К тому же в сравнении с теми рисунками, которые уже имелись в альбоме, его собственные, даже наиболее удачные, показались бы совсем детскими. Папа, конечно, всё равно бы похвалил, если бы увидел.       Хотя если вдуматься… густой чёрный карандаш отлично подойдёт для рисования угольно-черной шерсти, а Миша никогда не рисовал с натуры котов. Только нужна натура — собственно, кот. Мишка бросил карандаш и короткими перебежками рванул на кухню. Котик ведь уже пришёл?       Но Черныша нигде не было. Даже его миска стояла пустая и кристально чистая — наверное, дядя Женя её вымыл. Мишка подумал, что кот должен скоро уже вернуться с прогулки, и, привычно уже вскарабкавшись на подоконник с ногами, открыл окно.       Сетки здесь не было.       Про кота вдруг в момент было забыто. Мишка высунулся из окна подальше, чтобы понять, как же кот уходит и возвращается. Тут же невысоко совсем, а Мишка ловкий и должен справиться с путешествием по кошачьему маршруту. Однако единственной горизонтальной поверхностью был лишь узкий отлив под окном соседской лоджии – Мишку он бы не выдержал, и его единственный выход — прыгнуть в шипастые кусты декоративного шиповника.       Мишка уже оценивал свои шансы на удачное приземление, как чьи-то сильные руки вдруг обняли его со спины поперёк живота и настойчиво стянули с подоконника.       — Если ты не умеешь прыгать со второго этажа, то даже не пробуй, — пригрозил слегка Женька. — Черныш сам скоро придёт на обед.       Вот же ж, вроде худенький и маленький, а весит как настоящий бегемотик.       Мишка вдруг зарделся и обмяк в женькиных руках. Дядя Женя обнимал его поперёк тела примерно так, как сам Миша держал всяких котиков и щенков, попадавших ему в руки. Объятия оказались неожиданно сильными и надёжными, и ни разу не опасными. Неправильные какие-то похитители: ласковые, не кричат, кормят, развлечения пытаются обеспечить, везде ходить разрешают. Мишке в голову начало закрадывается подозрение, что это всё какая-то фикция, розыгрыш. Но страшно вчера было по-настоящему.       — Я много умею, — развеселился Мишка. — Однажды я даже с дерева прыгнул! Правда, ногу подвернул, и ходить не мог долго. Целых две недели!       — Умел бы правильно прыгать, не повредил бы ногу.       — Папа тогда взял больничный и везде носил меня на руках. Он сильный.       — Да, папа у тебя сильный.       — А мы сами обедать будем? Я уже хочу, — намекнул Миша, даже не пытаясь вырваться из женькиных объятий.       Женя намёк понял прекрасно.       — Ты же не против вчерашнего рагу?       Рагу, скользкое и овощное, чего Мишка ужасно не любил, было вкусным. К тому же пришёл Черныш и, после нескольких минут сосредоточенного хрустения кормом, запрыгнул Мишке на колени к полному восторгу последнего. Миша даже попытался было скормить ему кусочек чего-то беловато-склизкого из рагу, но кот, обнюхав предложенное, только презрительно фыркнул — кажется, это он не любил.       Когда рагу в тарелке кончился, а чай ещё не был готов, Миша скучающе обвёл взглядом кухню. Сейчас, при дневном свете, она казалась совсем другой, не той, что вчера. Кое-что привлекло его внимание.       — Ой! А что это? Это скелет?! — с восторгом спросил Мишка, указывая пальцем на стоящий под стеклянным колпаком небольшой скелетик какой-то птицы.       Черныш самодовольно мурлыкнул. Женя проследил за направлением и тихо страдальчески вздохнул.       — Да, скелет, — кивнул Женя, разливая по кружкам.       — А откуда он у вас?       — Лев умеет их делать.       Женька не любил эту историю. Лев тогда не говоря ни слова пропал на несколько дней, а когда Женя уже извёлся в ожидании, позвонил и сказал, что приедет вечером. Но вечером он не приехал. Женя прождал его до глубокой ночи, безуспешно пытаясь подготовиться к экзамену в магистратуре, и сам не заметил, как уснул.       Ранним утром Лев вернулся. Женя проснулся от первого же звонка в дверь, но мстительно не стал открывать: пусть помучается до восьми. Спустя несколько звонков в дверь и по телефону, Лев стал стучать в дверь и орать на весь подъезд так, что начали выглядывать соседи. Женьке пришлось его впустить.       Лев с самодовольным видом вошёл. Женька сразу заметил кровь на рукаве его рубашки и, не сдержавшись, высказал всё, что думал, но Льва это уже не пронимало. Он прошёлся по кухне, выискивая что-нибудь съедобное, сунул нос в кастрюльку и брезгливо отпрянул:       — Женя, чёрт тебя побери, что это такое?       — Гречка, — процедил Ветров.       — Я вижу, блин, что не сыр маскарпоне. Ты же знал, что я приеду. Не мог что-нибудь нормальное приготовить? Ты знаешь, что я ем всё, что угодно, если это не гречка.       — Жри, что дают, или выметайся.       Лев не вымелся, более того, даже позавтракал холодной треклятой гречкой, но, когда вечером движимый своими охотничьими инстинктами Черныш принёс домой тушку зимородка, Лев сварил её в этой самой кастрюльке вместе с перьями и остатками мерзкой каши. Может, приволоки тогда Черныш синицу или воробья, Лев, не задумываясь, выбросил бы его в окно, но, во-первых, Лев был уж очень зол, а во-вторых, птица и в самом деле редкая.        От запаха Женю чуть не стошнило, и он неделю проветривал квартиру. Лев же, руководствуясь советами из интернета, отбелил кости и нанизал их на проволоку, воздвигнув из этого скелета памятник собственной ненависти к гречке. Кастрюльку пришлось выбросить вместе с тем кисельно-гречневым желе, которое образовалось в процессе вываривания.       Мишка вскочил с места и подбежал поближе, чтобы рассмотреть диковинную штуку. Где-то на периферии сознания мелькнула и скрылась мысль, что ведь это же когда-то была птичка, настоящая, живая, но очень уж необычная, навроде утконоса: красновато-коричневый клюв казался неправдоподобно огромным для такой маленькой птички и будто бы был приделан от другой птицы, покрупнее. Жалко её не было.        — Я тоже такое хочу, — выдохнул Мишка. — Только Милана не разрешила бы, и выбросила. Она всегда выбрасывает вещи, которые ей не нравятся, и меня не спрашивает, нравятся ли они мне. Она… — Мишка минутку помолчал, вспоминая необычное, но красивое слово. — ...не любит, когда «не вписывается в интерьер»…       — Пей чай, а то остынет.         После обеда, пока Мишка пытался зарисовать спящего кота, Женя тихо предложил:       — Если хочешь, я могу дать тебе позвонить папе, — предложил Женя, наблюдая за Мишкой из дверного проёма. — Только Льву не говори.       Миша поморщился — его уже в слёзы бросало от этого «кому-то не говори». Тому не говори, этому не говори, у всех секреты, а Мишка пробалтывается на раз-два, и потом за это получает.       — Хочу, конечно. Вот только если у тебя из-за этого могут быть проблемы, то не надо, тогда не хочу. Папа же сказал, что заберёт меня, — значит, заберёт. Он всегда делает то, что говорит. Рано или поздно, — проговорил Мишка и снова уткнулся в альбом.       Женька посмотрел на Мишку с какой-то затаённой болью. Прозвучало так совсем по-взрослому, будто Мишке не восемь лет, а все тринадцать. Пожалуй, услышь это Ваня, он бы расстроился.       ***       Четыре дня спустя.       — Привет… — голос Вани в трубке звучал глухо и непривычно тихо, на выдохе. — … Олеж, можно я приеду к тебе? — спросил он, так робко, будто отказ станет для него личным концом света. Ещё одним за сегодняшний день, и абсолютно точно последним.       — Подъезжай, — тут же ответил Олег. Ваня услышал в трубке копошение: Олежка, кажется, пытался на ходу привести свою квартирку в божеский вид. — Помнишь, куда?       Ваня не ответил. Помнил, конечно. Разве забыть?..       Олег, накинув наскоро куртку на плечи, ждал Ваню у подъезда. Уже по его голосу казалось, что одна минута промедления может оказаться летальной. Ваня приехал быстро — быстрее, чем обычно. На нём не было пальто, но не казалось, что ему холодно. Ваня был будто под анестезией — все силы уходили на сдерживание эмоций.       Увидев Олега у подъезда, он улыбнулся мягко, но в этой улыбке даже не промелькнул луч былой солнечности.       — Спасибо, что встретил, — проговорил Ваня. Олега ужасно хотелось обнять и поцеловать, и забыться в его руках, но… В родной стране нельзя себе такое позволять: только рукопожатие и пионерское расстояние. — Извини, я с пустыми руками… Я сам не думал, что так получится. Это было спонтанное решение, веришь?       — Верю, — кивнул Олег и, открыв подъезд, пропустил Ваню внутрь. Даже в лифте нельзя было придвинуться ближе — стояли камеры под потолком.       Квартиру Олег снимал небольшую: студия едва дотягивала до тридцати квадратов. В гостиной из мебели помещались только раскладной диван, шкаф для одежды, стол, на котором лежал тонюсенький ноутбук и стопка тетрадей. Впрочем, Ваню сейчас волновал, пожалуй, только диван, и то в самом непошлом смысле. Ваня чувствовал себя очень уставшим.       — Чай, кофе, потанцуем? — предложил Олег, снимая куртку. — Психотерапевтический сеанс?       — Просто обними меня? — неловко улыбнулся Ваня, стягивая пиджак. Пока он искал взглядом какой-нибудь стул или табуретку, чтобы его туда уронить, на глаза попалась стопка тетрадей и спровоцировала какие-то болезненные ассоциации. — Мишка… Он уже дома. С матерью. Завтра на уроки к тебе придёт.       — Обнять так обнять, — покладисто согласился Олег и, отняв у Вани пиджак и повесив его на спинку офисного кресла, настойчиво усадил его на уже разложенный диван, обнимая крепко.       — Хорошо, что Миша нашёлся. Я очень волновался за него. Почему он не с тобой сейчас?       — Постановление суда никто не отменял, он должен жить с ней. К тому же… Чёрт, Олеж, я ужасный отец. Я знал, что так получится, и всё равно так поступил.       Ваня вздохнул и упал спиной на диван, утягивая Олега за собой.       — Да нормальный ты отец, так стараешься, — вздохнул Олежа. — Что произошло-то? Расскажи мне всё.       Олег мягко притянул Ваню в свои объятия.       — Олеж… Я не всё рассказал тебе. Мишку не похищали. Это я его похитил. Точнее, кое-кто это сделал по моему заказу.       Олег внезапно отпрянул, заглядывая Ване в лицо.       — Придурок ты, Савельев, — отругал Олег. — Вы с Миланой стоите друг друга. Одна бьёт, другой похищение инсценирует. А психологическую травму кто ребёнку лечить будет, а?       — Вот ты и вылечишь, — Ваня поглядел на Олега виновато. — Если ещё останешься со мной после этого, конечно... Но сам посуди: что мне было делать?       — Зачем вообще нужно было это делать?!       — Во-первых, каждый день, пока он с матерью, для меня невыносим. Мне было спокойнее, пока он был у моих друзей, и я точно знал, что о нём позаботятся. А во-вторых… — Ваня задумчиво сцепил кончики пальцев, унимая всё ещё плещущееся внутри него волнение. — Это выставляет Милану в плохом свете.       — Как похищение может выставить кого-то в плохом свете? Ты только себя подставил. Могут подумать, что это было связано с твоей работой.       — Вот и нет. По легенде Миша сбежал и несколько дней сам не хотел возвращаться домой. Момент похищения пропал с камер, Лев их подчистил каким-то образом. Сегодня Миша дошёл до отделения полиции, и оттуда уже позвонили мне и Милане.       Ваня повернулся на бок. Так было удобнее и рассказывать, и обнимать Олега.       — Я так обрадовался сегодня, когда Мишку увидел. Впервые за последние полгода без синяков и ссадин… По-моему, даже поправился немножко. Он тоже был рад. Бросился мне на шею, на руки влез, как коала. Улыбался… Там была полиция, они хотели задавать ему вопросы, но я запретил. Не хватало ещё, чтобы он проболтался, что он не сбежал из дома, а, считай, был на курорте… Но когда я сказал, что ему нужно ехать домой с Миланой. Эх… Он расплакался и сказал...       Ваня прикрыл глаза и процитировал интонациями, очень похожими на Мишкины, почти один в один:       — … «Я не хочу возвращаться жить к Милане!..» Но знаешь, Олеж, самое скверное в том, что это было как раз то, чего я хотел. Полицейские не могли не отметить тот факт, что Мишка не хотел ехать с ней, и это попало в протокол. Будет приобщено к делу. Я сам чуть не расплакался, усаживая его в машину.       Олег вздохнул тяжело, но понимающе.       — Ты, конечно, изверг, но намного лучше тех отцов, которые после развода о ребёнке забывают напрочь…       Ваня повернулся и внимательно изучил спокойное Олежкино лицо своими внимательными голубыми глазами, а потом улыбнулся — почти так же солнечно, как раньше.       — Я бы не смог о нём забыть. Я и женился-то, уже зная, что у меня будет сын, и с того дня всё, что я делаю, делаю с мыслями о нём. Уже не вспомню даже, каково это было — жить только для себя…       — Раз Милана больше тебе… вам!.. не доставит проблем, то до суда можно быть спокойным?.. Когда он там, кстати?       — Дата суда ещё не назначена. И то, что его мнение не учтут сейчас в суде — может, оно и к лучшему? Во всяком случае, он не будет ощущать никакой своей вины, никакой ответственности за это важное решение.       Взгляд голубых глаз скользнул ниже, изучая Олежкину фигуру. В мягкой домашней одежде он выглядел не так, как на пляже летом, и уж тем более не так, как на работе. Очень по-домашнему, очень уютно. Ваня не сдерживаясь провёл рукой по его боку, задерживая ладонь на бедре, и скользнул дальше, к горячей пояснице.       — Спасибо, что ты на моей стороне, — шепнул Ваня, приближая своё лицо к нему. Это был ещё даже не поцелуй — просто легкое касание губ к губам, которое Ваня пока не стремился углублять. Олег игриво провёл по ним кончиком языка.       — Выше нос, а то поседеешь раньше времени. Конечно, на твоей. Могу даже помочь, показания дать или характеристику написать, если нужно.       — Точно… «Выше нос, кусок мяса!», — шутливо процитировал Ваня. — Да, характеристика нужна. Ты ведь с самого начала с Мишкой, с первого класса?.. Ты видел, как он менялся. И деньги эти ещё… Ты так и не сказал, сколько я тебе должен. Это всё может быть очень важно. Только я не хочу говорить тебе, что там писать. Это будет нечестно. Сам реши, что нужно упомянуть, а что нет.       — Хватит уже о деньгах, а то я обижусь, — простонал Олег в ответ.       — Я всё равно вытрясу из тебя эту информацию, или заплачу сам столько, сколько посчитаю нужным, и ты не отвертишься. Ты и так много сделал для Мишки. Для нас, — проговорил Ваня.       Ваня улыбался. Олег упрям, и ему это нравилось. С некоторых пор люди вокруг Вани стали реже проявлять характер, а Ваня это очень ценил: ему нравилось сталкиваться с чужими убеждениями, с чужой волей. Возможно, это было связано с тем, что сам Ваня с годами стал жёстче, стал практически несгибаемым и очень деловым, и не у всякого хватало духу удержаться под ваниными напором. А вот у Олега это всё было, и это притягивало.       Ваня вдруг осознал, как мало в сущности знает об Олеге. Они вроде бы и не встречаются даже толком, и эти звонки и ужины — это разве можно назвать отношениями?.. А Ване хотелось глубже и серьёзней. Хотелось узнать об Олеге больше. Но он понятия не имел, как правильно ухаживать за мужчиной, и посоветоваться-то не с кем. Хоть на гей-форумы лезь.       Сейчас куда важнее было жёсткое тело под ладонями, и мягкость ягодиц под тканью брюк, и пальцы в волосах, и щекотные касания губ. Ваня перехватил эти губы и наконец-то впился в них глубоким, настоящим поцелуем, не скрывая страсти.       — Ты не против, если сначала будет секс, а потом чай? — шепнул Ваня, едва разорвав этот сладостный поцелуй, от которого внизу живота заметно потеплело и отвердело. — Я так скучал эти месяцы по тебе.       —Я тоже скучал.       Теперь уже Олег целовал Ваню глубоко и напористо, придавливая собой к дивану.       Ваня выдохнул в этот горячий поцелуй. Будучи бисексуален по характеру, он сполна мог оценить, как различны отношения с женщиной и с мужчиной. С женщинами никогда не возникает и не может возникнуть той остроты, которая возникает с мужчиной: глубинного противоречия, вызванного чужим тяжелым мужским запахом, чужой силой. Соперничество, смешанное с возбуждением. Конечно, и среди женщин попадались любительницы потягаться наравне, но Ваня был слишком умён и слишком смазлив, чтобы даже сильных женщин хватало надолго. Они быстро сдавались, и Ваня (внутренне сгорая от стыда, потому что фу быть таким мужланом) терял к ним всякий сексуальный интерес.       Но в Олеге наряду с упрямством имелась ещё и рациональная уступчивость, и сейчас он должен понимать, что Ваня слишком долго ждал, он слишком раздраконен воздержанием, чтобы позволить Олегу вести. Не разрывая поцелуя, крепко обхватив тело Олега, Ваня оттолкнулся и перекатился, подмяв Олега под себя. От возбуждения его уже слегка потряхивало, и он торопливо потянул с Олега одежду.       Это отдалённо напомнило тот вечер, когда они вернулись с ныряния с аквалангами: целый день на виду у толпы туристов, там были и русские, нельзя было ни прикоснуться, ни обнять, а в водолазном костюме, с каплями морской воды на лице Олег был так бессовестно хорош, что его хотелось завалить прямо там, на маленькой экскурсионной яхте. И, вернувшись в тот день в номер, Ваня был почти так же нетерпелив, как сейчас.       — Смазка и презервативы в ящике стола, — выдохнул Олег.       Ваня послушно поднялся и подрагивающей рукой зашарил в ящике. На столе лежала стопка тетрадей, и на самой верхней неаккуратным почерком была выведена его фамилия. Это была Мишкина тетрадь.       Одну долгую секунду в Ване боролись похоть и стыд. Отчего-то было ужасно неловко осознавать, что мужчина на диване — Мишкин учитель. Но короткий взгляд на распластанного на смятой постели, ожидающего, зацелованного Олега заставил чаши весов качнуться во вполне определенном направлении. Ваня достал необходимое и решительно задвинул ящик стола.       Учитель Олег Дмитриевич будет потом. А сейчас есть только Олежка — горячий, веснушчатый, доверчиво раскрытый и такой изумительно узкий, будто… Будто у него с лета никого не было. А может, Ваня просто фантазировал себе это, потому что не мог, не хотел представить его с кем-то другим.       Переждав острую вспышку удовольствия, Ваня чуть отстранился, заглянул Олегу в глаза и поцеловал ещё раз — коротко, нежно, без слов пытаясь поблагодарить за то, что он раскрылся, доверился, позволил Ване сделать всё то, в чём он так нуждался.       Позже Ваня скатился с Олега и лёг рядом, притягивая его к себе как можно ближе, пережидая сладостное онемение, охватившее всё тело после оргазма, и вдруг рассмеялся — счастливо и чуть устало.       — О, боже… Прости. Я как животное, честное слово, набросился на тебя… Всё нормально?       — Почаще так набрасывайся. Теперь чай, или хочешь ещё раз?       Ваню кинуло в жар, и едва-едва угасший румянец с новой силой проступил на его аристократически бледных скулах.       — Это нечестно. Я хочу и того, и другого одинаково сильно. Правда, боюсь, что после второго раза нас вырубит, и мы будем пить уже не вечерний чай, а утренний кофе… Мне можно остаться на ночь, или ещё рано для такого?       — Только не говори, что ты собирался только выговориться, заняться сексом и уехать домой, — Олег удивлённо приподнял брови. — Я и не думал тебя выпускать. Правда я встаю в семь, тебя такое устроит?       — Я встаю примерно в без двадцати шесть, так что вполне, — рассмеялся Ваня и снова нежно поцеловал Олега, поглаживая его по плечу. — Не подумай, будто я пользуюсь тобой. Я просто не хочу торопить события. Обычно это они торопят меня, и я толком не знаю, как должны развиваться нормальные отношения. Я хочу с тобой именно отношений, понимаешь? Я знаю, между мужчинами такое бывает крайне редко, но у меня перед глазами есть один крайне убедительный пример, и я надеюсь, что у нас тоже может что-то получиться… Только не умею, как надо, — признался Ваня.       — Мне кажется, ты усложняешь, — вздохнул Олег. — Нам хорошо вместе, мы созваниваемся почти каждый вечер, ходим иногда на ужины. Разве это уже нельзя назвать отношениями? Если ты хочешь водить меня в кафе и в кино на свидания, дарить цветы и конфеты и представлять меня всем как своего парня, то не надо. У меня тут и так квартира первого сентября в цветочный магазин превращается, с конфетами то же самое, а если кто из родителей моих учеников увидит нас… в неделовой обстановке, то я потом дай бог если дворником устроюсь.       — Не считай меня за идиота, я прекрасно знаю, что в вашей профессии цветы и конфеты не в кассу. У тебя когда-нибудь была длительная связь с мужчиной?       Олег, тихо охнув, сел.       —  Хороший вопрос… Давно это было, когда я ещё в Москву не переехал, ещё в школе. Мы ныкались по подъездам и ходили друг к другу в гости, смотреть кино и не только. В институте нас было три парня на потоке, включая меня, и как-то не срослось. После выхода на работу, сам понимаешь, вообще не складывалось.       Ваня усмехнулся.       — Что ж, по крайней мере в отношениях ты смыслишь не больше моего, а значит, вместе сообразим что-нибудь. Просто… Хочу, чтобы ты знал, что я серьёзен как никогда, и что ты мне действительно важен. Именно ты сам, а не секс с тобой или какие-то выгоды… вроде показаний. Ты можешь их вообще не давать или дать не в мою пользу, но я всё равно буду относиться к тебе так же, как сейчас.       — Я понимаю, и никогда не видел в твоих действиях никакого умысла. Ты не такой, ты хороший, — мурлыкнул Олег.       Ваня мягко провёл рукой по его лбу, убирая прилипшую влажную порядку волос, и вдруг улыбнулся. Отчего-то мысль представить Олега кому-то как своего парня показалась на секунду невероятно привлекательной.       — Я уже могу считать тебя своим?.. — вкрадчиво осведомился Ваня.       Олег мягко ткнулся лбом в его ладонь.       — Можешь. Конечно, можешь. Ещё тогда, на Кипре ты запал мне в душу. Я посчитал тебя своим ещё тогда, когда увидел тебя в своём кабинете.       Ваня посмотрел на Олега ошеломлённо, почти недоверчиво.       — Ах ты хитрый лис… — выдохнул он. — И что же, я с самого начала был обречён, но думал, будто это моя идея?.. Это даже неловко. Но мне нравится. Очень нравится. Второй раз?..       Ваня с неприкрыто счастливой улыбкой потянул Олега на себя и поцеловал, но в этом поцелуе, помимо жажды обладания и прикосновений теперь была ещё спокойная и уверенная сила. Теперь Ваня уже не сомневался, что то, что происходит между ними — это всерьёз. И надолго.       ***       — У меня много дел, — сообщил Ваня утром, потягивая сваренный Олегом обжигающе горячий кофе. Он был в брюках, но без рубашки — прекрасно знал, какой он временами по утрам бывает пряморукий, и не хотел её заляпать, а потому Олег мог беспрепятственно любоваться подкаченным, сухим торсом Вани. — Я могу подбросить тебя до школы, но не слишком ли рано ты тогда окажешься на работе?       Олег ненадолго отвёл взгляд, чтобы взглянуть на мигающее на панели плиты время, а потом вернулся к созерцанию ваниного тела. Ваня улыбнулся в кружку с кофе. Он тоже любовался Олегом, но в отличие от него делал это совершенно неприкрыто.       — Чтобы ждать открытия под воротами? — покачал головой Олег. — Не надо, Вань, сам доеду. Ты езжай на работу, если спешишь, а я провожу.       Допив кофе, Ваня бесцеремонно ополоснул кружку в мойке, так, будто жил здесь и делал это каждый день, а потом отправился за рубашкой. Уже почти в дверях он привлёк Олега к себе и поцеловал как следует: глубоко и сильно. Это был не первый поцелуй за утро — первый, сразу после пробуждения, был куда развратнее.       — Извини, что из-за меня тебе пришлось поздно лечь и рано встать, но мы определённо это всё ещё повторим, — проговорил он, едва оторвавшись. — Хорошего дня, Олеж.       — Да хоть всегда, пока я не начну напоминать панду, — улыбнулся Олег, ещё раз целуя Ваню, уже не так страстно, а по-домашнему уютно, и даже пригладил пиджак на его плечах. — Хорошего дня, Вань.       Ваня с грустью подумал, что Олег сегодня увидит Мишку, а вот он сам, Ваня, нет. Нечестно получается: учитель видит ребёнка чаще и дольше, чем отец. Но Ваня намерен был с этим покончить, и готов был много работать ради этого.