Никогда во мне не сомневайся

      Первый звоночек прозвенел тогда, когда Мишка едва не опоздал на урок. Его лицо было чистым, рубашка — не более мятой, чем обычно, но выглядел он гораздо угрюмее, чем раньше. Педагогическая интуиция Олега просто вопила, что здесь что-то не так.       Волнение помогло избежать некоторой неловкости. Всё же спать с отцом собственного ученика — непедагогично как минимум. Как долго они смогут скрывать это от него?..       Едва сконцентрировавшись на русском языке, Олег всё же провёл урок и, выгнав учеников беситься в коридор, попросил Мишу остаться.       Мишка, даже если бы вдруг и захотел, сегодня не смог бы принять участия в играх одноклассников. Больно было ходить, больно было сидеть, дышать тоже больно. Приходилось кусать губы, чтобы не морщиться на уроке, и теперь они были яркими, блестящими, полупрозрачными, как облизанные леденцы-барбариски.       Потемневший внимательный взгляд учителя сегодня был как рентгеновские лучи. Он пробирался под школьную форму, даже будто под кожу, и жёг огнём. Мишка нерешительно, немного скованно подошёл к учителю, но садиться на стул перед ним не стал, остался стоять.       — Да, Олег Дмитриевич?.. — спросил Миша.       Олег посмотрел на Мишу внимательно и, как со стороны могло показаться, строго.       — Что с тобой, Миш? — спросил Олег наконец. — Я знаю, что с тобой произошло в эти несколько дней. Твои родители могли написать записку, чтобы ты не ходил на уроки, пока не отойдёшь от всего произошедшего.       Олег вдруг ткнул пальцем на видневшийся из-под рубашки яркий синяк на руке.       — Откуда это, Миш?       Миша поспешно и немного суетливо попытался отдёрнуть рукав рубашки. Помогло слабо.       Да, конечно, проще всего было свалить вину на похитителей, но отчего-то обвинять дядю Женю с его умным, спокойным лицом, и дядю Льва с его странноватыми, но безобидными повадками было бы как-то… Нечестно, что ли. Они-то за всё время Мишу и пальцем не тронули, если только очень бережно, как тогда, когда дядя Женя стаскивал его с подоконника. Хотя, Мишка подозревал, бить его было за что — временами он прилипал к дяде Жене так откровенно, что в больших серых глазах начинали проскакивать редкие искорки безумия навроде тех, что вечно плясали в глазах дяди Льва.       Поэтому Миша только покачал головой.       — Милана сказала, я быстрее обо всем забуду, если буду ходить в школу. А это, — он кинул быстрый взгляд на синяк. — Это я сам виноват. Это единственный синяк. Честно.       Мишка пожалел, что нет свободной руки, чтобы скрестить пальцы за спиной. Он сейчас откровенно врал своему любимому учителю — этот синяк был и близко не единственный, и достаточно было бы снять рубашку, чтобы всё понять. Но Милана сказала, что Олег Дмитриевич, если узнает, сможет сделать так, чтобы Мишу вообще забрали в детский дом, и тогда… Тогда папу не получится увидеть ещё очень долго, может, никогда. Мишка поверил, и теперь молчал: представить жизнь без папы было страшно.       Олег посмотрел на Мишу очень скептически. Говорят, дети начинают врать как взрослые в возрасте семи лет, но Олегу всё чаще казалось, что они учатся делать это с рождения. Иначе откуда у них столько опыта?       — В любом случае, я вижу, что сосредоточиться тебе трудно и что сегодня ты не в состоянии нормально заниматься, — заявил Олег. — Я звоню твоему отцу, чтобы он тебя забрал. Это не обсуждается. Задание посмотришь в электронном дневнике и позанимаешься дома, в спокойной обстановке. Я потом проверю и, если нужно, объясню в индивидуальном порядке.       Олег потянулся к телефону, чтобы набрать Ваню.       Миша поспешно шагнул к учителю и накрыл его руку своей крошечной ладошкой.       — Олег Дмитриевич, н… не надо… — сбивчиво попросил Мишка.       Папа — это вам не Олег Дмитриевич, папа с первого взгляда всё поймёт. А Милане только этого и нужно, чтобы Ваня бросился к ней, очертя голову. У неё есть план, Мишка слышал.       — Папе не надо ничего знать. Он и так очень волновался за меня. Не надо его отвлекать. Я в порядке же, ну! — почти умоляюще прошептал Мишка. В самом деле, жив, цел, ничего не сломано, сознание не теряет. А что там под одеждой — никто не узнает.       — Ты собираешься что-то скрывать от отца? Снова? — спросил Олег уже намного строже, смотря на ладонь Мишки. — Тогда я тем более ему звоню. Мне не нравится твоё поведение. И поправь воротник, а то выглядит неаккуратно.       Миша вспыхнул от такой строгости и вместе с тем пренебрежения, и впервые позволил себе совершеннейшую наглость в отношении учителя.       Миша протянул руку и ловко, пользуясь скорее эффектом неожиданности, чем собственной силой, выдернул из пальцев Олега Дмитриевича телефон точно так же, как несколько дней назад с ним самим это проделал дядя Лев.       — Вы ничего не понимаете, что творится в нашей семье! — выкрикнул Миша. Его губы были сейчас решительно сжаты, а яркие голубые глаза сверкали почти воинственно — и он был ужасно, просто до дрожи похож на Ваню. Это был его сын. Половина генов, доставшаяся от Миланы, не проявляла себя в нём никак и ничем. Только воспитания Мишке откровенно недоставало.       Миша аккуратно положил чужую вещь на край стола, но так, чтобы Олег Дмитриевич не смог дотянуться.       — Даже если вы меня сейчас выгоните, я домой не поеду — ни один, ни с кем-то. Ну, позвоните вы папе — и что? Он меня заберёт и вечером всё равно отвезёт к Милане! Всё равно ничего не изменится! Милана думает только о себе, папа говорит, что ничего не может поделать, а вы… Вы просто действуете по инструкции. Знаете, мне надоело, что моё мнение ничего не значит. Быть ребёнком — это просто отстой какой-то! — Мишка сорвался и быстро закрыл лицо руками, пытаясь не разреветься. От резкого движения рукава рубашки чуть задрались, и стало видно ряды ровных округлых синяков на обоих запястьях — будто кто-то удерживал его.       Но ведь Ваня вчера сказал, что вечером, по возвращении от «похитителей» на Мишке не было никаких ссадин и синяков.       — Просто отпустите меня одного, если вам так неугодно, чтобы я здесь находился, — глухо попросил Мишка, не глядя на учителя.       Олег глубоко вздохнул, набираясь терпения. Этот ребёнок просто не понимает, что делает.       — Если я отпущу тебя и с тобой что-то случится, то меня посадят в тюрьму, — стал объяснять Олег. — Потому что я несу за тебя ответственность. И отправить тебя к папе я хочу не потому, что ты мне мешаешь, а потому что я за тебя волнуюсь. Теперь ты мне дашь позвонить папе, чтобы он тебя отвёз в травмпункт и ты намного быстрее смог жить с папой, или ты продолжишь мне мешать?       Мишка едва не зарычал. Все за него волнуются! Но он хочет не этого. Это Олег Дмитриевич не понимает! Папа, если узнает… Он просто придушит Милану и сядет сам. Миша этого не хотел бы.       — Хорошо, — неожиданно сухо и по-деловому заговорил Миша. — Я понимаю, Олег Дмитриевич, но папе правда… не надо. Не зовите его. Давайте вы меня отведёте в травмпункт, раз так беспокоитесь?       Олег поднялся из-за стола, возвышаясь над Мишкой во весь свой рост. Внешне он был спокоен, но Мишка откуда-то понял, что терпение у учителя кончилось. Вот такой Олег Дмитриевич — высокий, строгий, непререкаемый, — внушал Мишке уважение на грани ужаса.       — Миша, выйди в коридор и стой у двери, — строго попросил Олег.       Миша сделал два шага назад.       — Да, Олег Дмитриевич… Хорошо, — севшим голосом ответил мальчик и, развернувшись на пятках, на ватных ногах вышел в коридор.       До звонка на урок оставалась пара минут, но Олег заранее загнал класс в кабинет и наказал не шуметь. Конечно, не послушаются, но выбора у него особенно не было.       Дальше, положив руку Мишке на плечо, чтобы не сбежал, он повёл его на первый этаж, в медпункт. От прикосновения его тяжелой руки Мишка едва заметно зашипел, но не отстранился.       Медсестра была на месте, но оставлять Мишку на неё одну Олег не решился: только попросил её присутствовать и отвёл Мишу за ширму.       — Снимай рубашку.       — Зачем?! — мальчишка вцепился в пуговицы так, словно его собрались насиловать.       — Я посмотрю, что с тобой. Если всё так, как ты говоришь, и действительно ничего серьезного, я ничего не скажу твоему отцу. Но если нет — будешь знать, как обманывать.       Мишка помялся немного и посмотрел на учителя умоляюще, но Олег был непреклонен. Поняв, что ничего не попишешь, Миша, сцепив зубы, принялся резковатыми движениями сдирать с себя одежду. Он расстегнул только половину пуговиц и вывернулся из рубашки. Тонкие кисти легко скользнули в манжеты — даже расстёгивать не пришлось. Через полминуты он уже стоял, обнаженный до пояса, опустив руки вдоль тела.       Ничего непоправимого, ничего особенно страшного, не было ни переломов, ни открытых ран. Всего лишь фиолетовые синяки от пальцев на запястьях, пара таких же на шее, длинные красноватые следы от длинных ногтей — явно оставленные скорее по неосторожности, чем нарочно. Пара больших синяков на боках, один — совсем огромный, — на спине. Наверное, и под брюками есть. На заднице и бёдрах точно должны были остаться — женский кожаный ремень не легче и не мягче мужского.       Мишка смотрел на Олега угрюмо, исподлобья, не решаясь вступать в перепалку при медсестре, но в его взгляде так и сквозило: «Что, Олег Дмитриевич, посмотрел? Доволен теперь?».       — Упал, — процедил Мишка, предвосхищая вопрос медсестры, и добавил: — С лестницы.       Олег глухо выдохнул, отводя взгляд в сторону. Глупый, глупый мальчишка! Слишком самоуверенный, ни во что не ставящий и не доверяющий никому. Мишка был ещё мал, чтобы понимать, что сказанное им сейчас — это самое распространенное оправдание жертв семейного насилия. Олег поймал себя на крамольной мысли, что на месте Вани не стал бы церемониться с Миланой.       — Миша, оставайся тут до звонка, а я пойду на урок, — наконец велел ему Олег, и обратился к медсестре. — Не отпускайте его никуда.       — Я не хочу здесь оставаться, — негромко проговорил Мишка.       Это не было претензией и было произнесено без возмущения — Миша уже понял, что всем вокруг плевать, чего он хочет и не хочет. Он даже не человек — просто кукла, которой распоряжаются, которую не поделили двое взрослых. Ему всего лишь показалось, что Олег Дмитриевич бросает его здесь. За ненадобностью, наверное.       Олег уже собирался покинуть медпункт, но остановился на пороге.       — Прекрати со мной спорить по любому вопросу, — строго выговорил он. — Я и так половину урока потратил из-за твоих отговорок.       — Ну, извините за беспокойство! — сквозь зубы бросил Миша, натягивая рубашку обратно.       В коридоре Олег выудил из кармана телефон и набрал Ваню.       — Ваня, извини, что отвлекаю. Можешь забрать Мишу? Прямо сейчас.       Ваня ответил быстро, но порадовать Олега ничем не мог.       — Олег, я сейчас… немного занят, — ответил Ваня со вздохом, явно смягчив формулировки. — И даже если все дела отменю, добираться до школы буду больше часа. Так что прямо сейчас не получится. А что случилось? — встревоженно спросил он.       — Очередное чрезвычайное происшествие, — Олег тоже сгладил формулировки. — Думаю, час погоды не сделает. В любом случае, ждём тебя.       — Чрезвычайное происшествие? — встревоженно спросил Ваня.       — … На нём снова синяки.       Ваня сбросил вызов, ничего не ответив. Если проницательный Олег хоть немного успел изучить своего любовника, это ничего хорошего не предвещало.       Ваня прилетел в школу гораздо раньше, чем через полтора часа, примерно к началу третьего урока. Возможно, он нарушил с пяток правил дорожного движения и пару раз чуть не спровоцировал ДТП, но это были мелочи в сравнении с тем, что она опять позволила себе ударить его сына.       Ваня уже даже отказывался мириться с мыслью, что Миша и её сын тоже. Она его не заслуживает.       Плечистый охранник ожидаемо не пустил Ваню дальше турникетов, и тот нервно ожидал Олега внизу. За время ожидания он успел немного затолкать страх за Мишку и глухое раздражение внутрь себя, и внешне казался совсем спокойным.       Мишка встретил Олега Дмитриевича с вызовом во взгляде, но к отцу шёл, опустив глаза. Сегодня он испытывал двойственное чувство: с одной стороны, хотелось в слезах броситься на шею отцу, ведь Миша всегда был рад его видеть. С другой — всё тело болело, и представить себе папину реакцию на это Миша мог с трудом. И ещё теплилась внутри надежда, что пронесёт, что папа не заметит.       — Ещё раз извините за беспокойство, — официальный тон давался Олегу явно трудно. Одно дело, по телефону, совсем другое — вживую, да и при его сыне.       — Миша, иди одеваться, — как мог мягко велел Ваня и указал на выход: — Мы можем поговорить пару минут наедине, Олег Дмитриевич?       Олег наспех найдя в кармане пропуск, вышел к Ване за турникеты и, кивнув на выход, пошёл на улицу. Даже не стал бегать за курткой — за разговором не замёрзнуть.       Ваня вышел на школьное крыльцо и, сунув руки в карманы, чтобы не было видно нервно сжатых кулаков, кивнул Олегу.       — Давай с самого начала. Что тебе известно?       — Мне известно то, что Мишка теперь на меня глубоко обижен, потому что он очень не хотел, чтобы ты узнал о синяках, — вздохнул Олег. — А их уже больше, и они явно насильственные. Так что вези его в травмпункт снимать побои, даже если он будет сопротивляться. А он будет.       Ваня прикрыл глаза на секунду. Это всё зашло слишком далеко. Нужно было кончать с этим раньше, до того, как Мишка оказался вовлечён во всё это. Почему Мишка будет сопротивляться для Вани было вполне очевидно.       — Спасибо, Олег, — выдохнул Ваня. — Возможно, он не будет ходить в школу некоторое время. Мишке я всё объясню, он отойдёт. Прости, что с нами столько проблем.       — Прекрати извиняться, Вань. Я что, всё ещё чужой тебе? — с необъяснимой обидой бросил Олег.       Ваня виновато опустил глаза.       Мишка вышел, и Ваня попрощался с Олегом очень сдержанно, за руку, позволив всего лишь задержать его пальцы в ладони чуть дольше, чем это было бы позволено просто знакомым.       ***       Как Ваня и предполагал, Миша в школу пока больше не ходил. После снятия побоев, что было сделано в присутствии врача, самого Вани и Саши Беловой, Ваня потащил Мишку по врачам. Кому-то он там приплатил, кого-то уболтал, и Мишке вписали в карточку что-то неприятное, но несерьёзное, вроде гастрита. Тем же вечером Ваня отвёз Мишу в подмосковный лагерь-санаторий на лечение длительностью четыре недели — лишь бы не возвращать Мишку к матери. Ваня консультировался с Сашей — провернуть такое Ваня имел право и без согласия Миланы, хотя та, конечно же, подняла тот ещё крик. На всякий случай Ваня приплатил ещё и директору санатория, чтобы Мишку ни при каком условии не разрешили увезти никому, кроме Вани.       Милана тоже обзавелась адвокатом. Когда Ваня спросил Сашу, знает ли она его, та только покачала головой. Этот мужчина занимался экономическими преступлениями, и чего ради влез в семейную тяжбу — не ясно. Милана могла раскошелиться на хорошего профильного адвоката, но почему-то не стала.       Обо всём этом Ваня рассказывал Олегу во время звонков и редких, коротких встреч. Он пока не рисковал больше оставаться у Олега на ночь. После того случая Милана обвинила Ваню в том, что он явился среди ночи к ним в квартиру и избил Мишку, а следы Миланиных длинных ногтей остались как следствие попыток «вырвать ребёнка из лап обезумевшего мужа». Даже звучало бредово, но её адвокат как-то так складно сформулировал это всё, что звучало вполне правдоподобно. Ваня боялся, что за ним будут следить, и что связь с Олегом вскроется: ни один судья не отдаст ребёнка отцу-гомосексуалу.       В один из дней Олегу позвонила Саша Белова и вежливо попросила о встрече — она хотела взять у Олега показания. Она ни на чём не настаивала и уверяла, что Ване даже прочесть написанное не даст. Её голос был мягким, убаюкивающим, убеждающим, почти гипнотизирующим. Олег стал не отказываться от дачи показаний — он знал, что Ваня замечательный отец и охотно рассказал всё, что на его взгляд могло помочь. Было непросто скрыть, что они знакомы больше, чем родитель и учитель, но Саша, если и заподозрила что-то, никак это не прокомментировала.       ***       Уроки кончились полчаса назад. Олег страдал над детскими тетрадями в тишине и в одиночестве и планировал делать это весь вечер, когда раздался короткий стук в дверь.       Олег не ответил, но дверь всё равно открылась и в класс, плавно покачивая бёдрами, вплыла красивая молодая женщина. На ней было элегантное бежевое платье, белое пальто с меховым воротником и полусапожки в тон. Всё это гармонично подходило к её светлым волосам, обесцвеченным у явно дорогого парикмахера, и холодным серым глазам безо всякого проблеска чувств.       — Добрый день, Олег Дмитриевич, — протянула она. — Как удачно, что я застала вас здесь. Поговорим?       Олег быстро поднял глаза и снова вернулся к проверке тетрадей.       — Здравствуйте. Мы знакомы? — холодно уточнил он.       Женщина сдержанно улыбнулась.       — Меня зовут Милана Савельева, я мама Миши.       — А, вот оно что…       Олег что-то быстро дописал в тетради ученика и отложил её в сторону, чтобы сразу же взять следующую. На самом деле он узнал Милану сразу, пусть последние года два видел её лишь на аватаре в мессенджере. Он просто не смог упустить шанс слегка её уязвить.       — Здравствуйте, Милана Фёдоровна, — Олег всем видом показывал, что очень занят. — У вас ко мне какое-то дело?       — Просто Милана, прошу вас.       От упоминания совсем неаристократического отчества у Миланы чуть дёрнулся взгляд. Она дошла до первой парты и села напротив Олега, поставив сумочку на стол. Олег мысленно отметил, что в этикете она несильна.       Женщина чуть откинулась на стуле назад и внимательно уставилась на Олега, взглядом вынуждая его прервать своё занятие — она терпеть не могла, когда внимание мужчины, с которым она разговаривает, сосредоточено не на ней.       — Мой адвокат краешком уха услышал, что вы передавали показания по нашему делу через адвокатшу моего мужа. Я хотела поговорить об этом, — твёрдо сказала она.       Олег всё-таки поднял на Милану глаза с тихим вздохом.       — Я и не отрицаю, — пожал плечами Олег. — Что именно в этом вас волнует?       — Ваше отношение.       В первый момент это могло прозвучать как «ваши отношения» и показаться намёком на связь с Ваней. Но Милана продолжила:       — Ваше отношение ко всей этой ситуации. Из того, что моему адвокату удалось прочесть в документах за вашим авторством, следовало, что в течение более чем двух лет, в первом и втором классе, по вашему мнению ребенок был «бесхозен». Вы не видели его родителей, и никто не приходил на собрания и не сдавал деньги. Всё так, но это было описано в том ключе, будто в том есть исключительно моя персональная вина. Вот это — не так. Родителей у Миши, как сами понимаете, всё же двое, и отец точно так же не проявлял ни малейшего интереса к школьной жизни сына. А я и вовсе мать-одиночка, и много работаю, у меня не всегда есть время на разные школьные мелочи. Но я люблю сына и забочусь о нём, как могу. Вы ведь взрослый и умный мужчина, Олег Дмитриевич. Педагог. Вы должны понимать, что ребёнку всегда лучше с матерью. Всегда. Я хотела бы, чтобы вы переписали показания. Не обязательно их менять, я лишь прошу вас изменить некоторые формулировки. И я найду, чем вам отплатить за сотрудничество и понимание, не сомневайтесь.       Милана взглянула на Олега чуть из-под ресниц. Она красивая женщина. Милана знала об этом, и надеялась, что красота — неплохой аргумент вообще в любой ситуации. Как известно, красивым людям невольно благоволят. Однако она не знала, что Олег интересуется исключительно мужчинами, и помимо того имеет дурной характер.       — Прошу вас заметить, что отец Миши и не обязан присутствовать на собраниях и сдавать деньги, так как всё же опека над Мишей только у вас и вы указаны как единственный его представитель в школьных документах. По школьным вопросам, касающимся вашего сына, я должен обращаться исключительно к вам. Я наблюдаю отстутствие какой-либо вашей заинтересованности в его жизни и делаю соответствующие выводы, — спокойным и уверенным голосом объяснял Олег. — Да, вы правильно заметили, что я педагог. Но я педагог-мужчина. Кому как не мне знать, что мужчины и женщины при должных стараниях одинаково успешно справляются с воспитанием детей. Я не буду изменять свои показания.       Глаза Миланы опасно прищурились.       — Ах, так… Ваше решение, на чьей стороне быть, окончательно?       — Я ни на чьей стороне, — заметил Олег. — Я просто даю правдивые показания. Если бы ваш адвокат пришёл ко мне первым, я бы рассказал ему то же самое.       — Вы твердо убеждены, что взвесили все аргументы? Знаете, педагог начальной школы — и мужчина, это само по себе подозрительно в глазах многих консервативно настроенных родителей. А педагог-мужчина, уволенный из школы в середине учебного года — так и вовсе, не правда ли?       Это уже была неприкрытая угроза, но Олег даже не моргнул, только неуловимо помрачнел.       — Если вам нечего сказать больше, то прошу вас меня не отвлекать — у меня ещё много работы.       — Вы не представляете, кого поддерживаете, — брови Миланы изогнулись почти мучительно. — Вы не знаете Ивана. Хорошо, вы правы — есть отцы, достойно справляющиеся с воспитанием детей. Но не Савельев, нет. Знаете, на публике он кажется неподражаемым — красивый, умный, общительный, — но дома… Он тиран, иначе не скажешь. Он любит, когда всё вокруг по его плану, под его дудку. Он одержим контролем и властью, и больше всего на свете любит две вещи — деньги, и когда ему беспрекословно подчиняются. Он не стесняется даже руку поднять: и на меня, бывало, и на Мишу. А когда ему наскучили я и ребенок — он просто выбросил нас. Я вытребовала в суде содержание на Мишу. Как думаете, чего ради молодой, красивый мужчина, бизнесмен, так бьётся за ребёнка? Причина проста: он просто больше не хочет за него платить. Растут его доходы — растёт и сумма отчислений. Напротив, он хочет обязать меня отдавать четверть дохода на содержание Миши. Но мне не денег жалко! Я не думаю, что Миша будет с ним счастлив — семья у Савельева на последнем месте. Не говоря уже о том, что… Пф, — Милана фыркнула. — Эти его вкусы в постели. Я опасаюсь, как бы он не стал переносить это на ребёнка. Мишу страшно оставлять на попечение такого человека. Я прошу не ради себя. Я прошу ради Миши. Мне страшно за него, — просяще закончила Милана.       «Вкусы в постели?..» — едва не уточнил Олег, но вовремя прикусил язык. Милана говорила убедительно, и пусть Олег был убеждён, что её речь — от первого до последнего слова ложь, какое-то зёрнышко сомнения ей удалось заронить.       Олег привычно спрятался за преувеличенной строгостью.       — Извините, но я предпочитаю не лезть в семьи и не составлять мнение о людях по сплетням, — вздохнул Олег. — Я очень сожалею, что у вас такое происходит, но… Если вы так любите Мишку и вам не жалко денег, то самое время напомнить вам, что скоро Новый год и все остальные родители уже сдали деньги на подарки. Сдайте и вы. Мишка и так замыкается в себе и не хочет общаться с остальными, не нужно увеличивать его разрыв с коллективом, когда все, кроме него, получают поздравления. Вы вообще знали о его проблемах? Он вам говорил?       — Да какие в его возрасте могут быть проблемы? — вздохнула Милана, явно пропустив упоминание о деньгах мимо ушей. — Беззаботное, солнечное детство… Которое закончится сразу же, как Савельев приберёт его к рукам. Сейчас судьба ребёнка решается, между прочим, вся его дальнейшая жизнь! Иван задавит Мишку своим авторитетом. Знаете, Миша очень чувствительный мальчик, у него душа художника и музыканта. Он невероятно талантлив, я убеждена, это надо развивать. А вы слышали, куда Савельев собирался записать ребёнка? На карате! Зачем учить драться того, чья жизнь определённо должна быть связана с искусством? Савельев не понимает Мишу и никогда не поймёт, он солдафон. Перепишите показания, дайте Мишке шанс на жизнь с тем, кто будет понимать и поддерживать его творческое начало, а не с каким-то извращенцем с меркантильными интересами, — продолжала напирать Милана.       — Я вам только что рассказал о его проблемах, — понизив голос, проговорил Олег. — Если бы вы хоть раз удосужились прийти ко мне и обсудить поведение вашего сына в коллективе, были бы в большей степени в курсе происходящего в его жизни, в том числе и драк, которые он частенько устраивает. А что до творчества, я первого сентября высылал список дополнительных занятий, на которые можно записать ребёнка. Не бесплатно, конечно, но директор позаботился, чтобы приглашённые специалисты были высокого уровня. Там есть, в том числе, и творческие направления: изостудия, фотостудия, театральный кружок, танцы, хор, курсы гитары… Напомните, пожалуйста, на какой курс вы записали Мишу? Ах, точно, ни на какой.       Олег старался держаться в рамках профессиональной этики. Если бы речь шла о каком угодно другом ребёнке, то не позволил бы себе ёрничать, но говоря о ванином сыне, он просто не мог оставаться бесстрастным.       — С вами невозможно разговаривать, — Милана поджал губы. — Вы как Савельев, только о работе думаете. Причём тут это? Миша маленький, ему следовало бы развлекаться и жить спокойно ещё год-два, прежде чем загружать его по полной. Скорректируйте ваши показания. Вот увидите, это будет только к лучшему. Я в долгу не останусь.       Олег нахмурился. Кажется, что-то такое Ваня упоминал, когда отрывисто и редко говорил о своём неудачном браке: Милана не понимала слова «нет», пока её не отправляли в далёкое пешее путешествие прямым текстом.       — Моя работа — это дети, и я вам уже пять минут пытаюсь объяснить, что Мише спокойно не живётся. Но, раз вы этого не понимаете, я не могу представить, как вы общаетесь с ним дома. Кстати, Миша никогда не говорил о вас, даже если я просил рассказать о какой-нибудь поездке с семьёй, — вздохнул Олег. — И что вы мне можете предложить, говоря о взятке?       — Дети постоянно много болтают, и не всё получается услышать и запомнить, — равнодушно заметила Милана, прокручивая кольцо на пальце, и вдруг вздохнула устало. — А что вы хотели бы, Олег? Деньги? Я это могу. Скажите, сколько вам будет достаточно за то, чтобы переписать одну бумажку так, как я вам продиктую. Или, быть может, что-то другое?.. Скажите, чем бы ваше желание ни было. Оскорбить или обидеть меня сильнее, чем это делал мой бывший муж, вам всё равно не удастся, так что любое ваше пожелание я выслушаю и сделаю, что смогу, — обещающе проговорила она, чуть подаваясь вперёд и глядя на Олега неотрывно.       — Олег Дмитриевич, — чуть раздражённо поправил такую фамильярность Олег. — Я предпочту отказаться — это не вписывается в мои принципы. Но впредь говорите о таком тише — дача взятки уголовно наказуема.       Договорив, Олег вернулся к тетрадям. Это было всяко интереснее этой женщины. Милана резко вскочила, и её стул с грохотом врезался в стоящую позади парту.       — Зря вы так, Олег… Дмитриевич, — прошипела она. — Не хотите по-хорошему — будет по-плохому. Начинайте собирать вещи и готовьтесь прощаться с детками.       Подхватив сумку, Милана резко вылетела за дверь, хлопнув ею от души.       Олег машинально оценил сохранность краски над дверью и выдохнул себе под нос:       — Вот истеричка!..       Конечно, самые едкие слова Олег по привычке оставил при себе, но о произошедшем тут же доложил Ване.       «Она забыла упомянуть, что на завтрак я ем котят против шерсти, а в остальном портрет верный», — раздражённо написал в ответ Ваня. Ему не понравилось, что Милана сыпет неприкрытыми угрозами в адрес Олега, но она хотя бы не догадывалась об их с Ваней связи — иначе не преминула бы этим воспользоваться.       — Слушай, ну не обязательно же её героином накачивать, — Лев тоже умел говорить убеждающе, мягко, словно заливая яд в уши. — Травка. Два пакетика — восемь-десять лет колонии. Подкинуть в машину, например, а?       — Машина Миланы в моей собственности, — проскрипел Ваня, утирая полотенцем с шеи щекотно стекающие капли пота. — Прекрати. Я не опущусь до подставы.       — Я ж не предлагаю тебе самому это делать. Даже я не стану. Найду дурачка и вся недолга.       — Господи, и как Женька тебя терпит… Ты вообще честно жить можешь?       — Могу, но тогда зачем?       Разговор происходил в раздевалке спортклуба. Лев тяжело опустился на скамью рядом с Ваней, обдав его жаром своего тела. Ваня скользнул взглядом по его вытянутым ногам, покрытым порослью тонких рыжих волосков. Даже тут рыжие. И в паху наверняка тоже. Воображение шаловливо подбросило картинку, где Женя протирается кончиком носа о рыжий лобок, вдыхает и…       Ваня поспешно отвёл взгляд. Ещё чего не хватало, думать о Льве и Жене в таком ключе. Можно подумать, своей личной жизни нет! Лев глядел на Ваню насмешливо, своими разными глазами будто бы насквозь видя все его фантазии и мысли.       Ваня вскочил и широким шагом бросился в душ, а через несколько минут уже натягивал рубашку на ещё влажное тело и звонил Олегу с просьбой о встрече.       ***       Олег Дмитриевич заполнял бумаги в учительской, когда ему доложили, что его ждёт у себя в кабинете директор. В душу, где после утомительного разговора с Миланой и без того скребли кошки, закралось нехорошее предчувствие.       — Вызывали? — спросил Олег, заходя в кабинет директора и закрывая за собой дверь.       Кабинет директора в школе был роскошен. Неоправданно роскошен, на самом деле. Полукруглый начальственный стол, стол для посетителей, какие-то кубки в стеклянном шкафу и грамоты на стенах. На полу — мягкий пушистый ковёр. С потолка свисает хрустальная люстра. Всё очень модно и стильно — кабинет обновляли каждые несколько лет. В целом, это было объяснимо — здесь учились не дети из ближайших пятиэтажек, а подрастающая маленькая элита. Такой помпезный кабинет был лицом школы и давал однозначное представление, что это за школа и для каких детей. Может, Мишке и в самом деле было бы легче в более обычной школе, но Милану волновал не психологический комфорт сына, а престиж.       Самой роскошной частью кабинета был, конечно, директор. Он был в полтора раза старше Олега и во столько же тяжелее. Он рано начал седеть и теперь в сочетании с плоскими, немного оплывшими от хорошей жизни чертами и маленькими глазками, отдалённо смахивал на старую бородатую неясыть. Доктор педагогических наук, временами он читал лекции в педагогическом университете, где когда-то и заприметил Олега, и был очень рад взять к себе старательного юношу — одного из немногих мужчин на курсе и единственного, твёрдо решившего работать по специальности. В целом, Альберт Евгеньевич, историк, философ, искусствовед, был человеком приятным и разносторонним, но он был больше предан людям, чем своему делу.       Мужчина, не вставая, сделал приглашающий жест, предлагая Олегу сесть.       — Здравствуй, Олег. Присаживайся, разговор, боюсь, будет долгий.       — Что-то случилось, Альберт Евгеньевич? — спросил Олег, опускаясь в мягкое кресло напротив директора.       Директор несколько нахмурился. Разговор предстоял непростой, и он, на самом деле, не знал, как подступиться к сути. Олег молод, придирчив и очень щепетилен в вопросах профессиональной этики, он может не понять так сразу. Директор задумчиво подвигал фигурку на столе и вздохнул.       — Сегодня к тебе заходила Милана Савельева, помнишь? Мама Миши из твоего класса. У неё с супругом идёт передел собственности и… передел детей тоже. В связи с этим я тебя и позвал.       Директор замолчал, задумчиво хмуря брови, и, кажется, ждал, что Олег сам как-то покажет, что он понял, к чему всё идёт.       Олег расправил плечи и вытянулся, как зверь, пытающийся визуально выглядеть больше и страшнее. Он определённо знал, зачем его позвали.       — Да, приходила. Не понимаю, при чём тут я? Я только дал независимые показания, только и всего.       — Вот именно, — кивнул директор. — Ты их дал. Дал показания адвокату отца, даже не посоветовавшись со мной. Даже не знаю, что задело меня сильнее: то, что ты решил, будто это дело не касается директора школы, или то, что ты заведомо занял одну из сторон, по сути дела вторгшись в чужую семью. Как ты объяснишь мне свои мотивы?       Директор не обвинял, не кричал и не требовал. Он старался, как мог, быть мягок и объективен, но это было обманчивое впечатление. На самом деле, он уже сделал свой выбор, и, если потребуется, надавить на Олега — за этим дело не станет.       — Прошу заметить, что я выступаю не как представитель одной из сторон, а как независимый свидетель, и той же позиции я буду придерживаться в суде. К тому же, я видел отца Миши только пару раз, чтобы вставать на его сторону. Хотя и Милану Фёдоровну я тоже видел всего пару раз, — объяснил Олег. — Я специально выждал пару дней, но адвокат Миланы со мной так и не связался. К тому же, это всё же не дело школы, а отдельной семьи, поэтому я не спрашивал у вас разрешения. Я говорил адвокату только то, что не заносится в личное дело ученика, только свои личные наблюдения.       — Тебе вообще не следовало этого делать, Олег, — покачал головой директор, и складки возле его рта стали жёстче, начальственней. — Милана Федоровна, к несчастью, получила часть текста для ознакомления, и она зачитала его мне. Ты очень старался быть объективен, как я погляжу, но из твоих показаний следует, будто бы ребенку с матерью плохо, а отца он любит. Детские симпатии — вещь эфемерная, и не на них нужно опираться при принятии важных решений. Олег, наша школа очень дорожит своей репутацией. Собственно, репутация — это всё, что отличает нас множества других школ. Вмешательство в разборки родителей — это заведомо плохая идея. Я настоятельно советую тебе отозвать твои показания и не выступать в суде, — твёрдо закончил директор и требовательно взглянул на Олега, убеждаясь, что тот понял и поступит, как велено.       Директора ждало большое разочарование — Олег понял, но всё равно был явно настроен поступать по-своему. А ещё он был слишком дерзким и уверенным, особенно когда знал, что прав.       — Я вынужден отказаться. Я не буду выступать в суде, только если судья признает мои показания недействительными, — точно так же твёрдо ответил Олег. — Повторюсь, я основываюсь на личном опыте, и, как вы должны знать, я приводил в пример безразличие матери Миши, которое выпускать из виду нельзя. Мне кажется, что репутации школы будет нанесён больший ущерб, если взрослые, в том числе и я, будут равнодушны к проблемам детей.       — Олег, ты… Ты просто ещё слишком молод, — покачал головой директор. — Вытряхни из своей головы эти фрейдистские бредни и рассуждай здраво. Ты не знаешь, что происходит в их семье. Ты можешь сделать только хуже, ты это осознаёшь? Милана Фёдоровна утверждает, что её муж чуть ли не психопат. Я не хочу сказать, что она права и не действует на эмоциях, но как ты сможешь спокойно жить, если это в самом деле так, и ребёнок окажется у него? Самоустранись! Не лезь! Пусть решают без тебя. И это не вопрос твоего личного выбора — я настаиваю на том, чтобы ты сделал так, как я говорю: отозвал свои показания и отказался выступить в суде. Не такое уж невыполнимое требование, так всём будет лучше. Подумай, стоит ли мальчишка твоего места здесь, в этой школе? Или даже твоего места в любой школе мира вообще? И я не шучу, Олег. Если ты не подчинишься, я найду очень веские основания уволить тебя. Я даю тебе время подумать до завтра. Завтра к вечеру твои показания должны быть отозваны. Я всё сказал. Иди.       Директор нарочито деловым жестом подвинул к себе какую-то папку и явно старался не сталкиваться с Олегом взглядом. Олег медленно встал. Он не обманывался, давно догадывался, что Альберт Евгеньевич именно такой человек, но впервые это коснулось его самого. Когда-то этот человек казался Олегу лучшим, образцом для подражания, а теперь его авторитет рассыпался в глазах Олега в тончайшую пыль.       — Тогда с завтрашнего дня я могу не выходить? — очень едко отозвался Олег. — Или официально отработаю ещё две недели? Только не надейтесь, что я не пойду в прокуратуру из-за незаконного увольнения, не выведу эту историю за пределы школы, в СМИ, и не всполошу родителей, которые, между прочим, весьма довольны моей работой. Вашей драгоценной репутации придёт конец вместе с моим увольнением.       Не желая слушать ответ, Олег удалился из кабинета, придержав дверь, чтобы не хлопнула. Мебель не виновата, что этот директор повёлся на деньги и сладкие речи одной меркантильной дамочки.       Директор просто не успел ничего ответить, но был уверен, что Олег — умный и надёжный молодой человек, который всё взвесит и придёт к правильным выводам.