Friends - Definitions May Vary

Большинство членов Лиги Справедливости не знают, кто скрывается под маской Бэтмена. И вначале он хотел, чтобы так и оставалось. Он понимал, что его слава и богатство сделают разгадку личности Тёмного Рыцаря слишком лёгкой задачей, поэтому приложил огромные усилия, чтобы сохранить тайну. Бэтмен не стал бы отрицать, что был параноиком. Люди, которых он выбрал для Лиги, обладали огромной силой, и он должен был убедиться, что никто из них не станет угрозой — ни для Лиги, ни для Готэма, ни для него самого. Потому он держал свои секреты при себе. Но годы совместной работы изменили его. Он научился доверять Лиге, так же как и они научились доверять ему. Со временем он понял, что его личность больше не имеет для них значения. Однако, чтобы доказать себе этот факт — и в знак доверия — он предложил раскрыть свою тайну. Первыми, к кому он обратился, были Чудо-женщина и Супермен. Они стали для него самыми близкими друзьями, и после стольких лет совместной работы Брюс наконец-то почувствовал, что может сделать этот шаг. Чудо-женщина лишь тепло улыбнулась, нежно взяла его за руку и сказала: — Бэтмен, ты один из самых надёжных моих союзников. Мне никогда не было нужно видеть лицо под твоей маской, потому что я знаю тебя. Затем она аккуратно положила вторую ладонь ему на грудь, туда, где бьётся сердце. — Этот человек — блестящий, яростный воин, за которым я пойду в любой бой. Мне не нужно знать лицо, чтобы знать сердце. Когда он предложил раскрыть себя Супермену, тот выглядел так, будто вот-вот заплачет. В его голосе звучала искренняя радость: — Би! Это такая честь! Не раздумывая, он тут же обхватил Бэтмена в крепких объятиях, но затем резко отпустил его и поспешно добавил: — Мне срочно надо рассказать маме! Бэтмен с трудом удержался от улыбки и, напрягшись, выдал своим обычным грубым, мрачным тоном: — Но ты же даже не знаешь. Супермен замер, но потом его ослепительная улыбка засияла ещё ярче: — Дело не в том, чтобы знать. Дело в том, что ты мне доверяешь. И с этими словами он исчез. Когда настало время рассказать Флэшу, Бэтмен знал, чего ожидать. Флэш запаниковал. — Ой-ой, нет! Это… это слишком большая ответственность… Можно я не буду знать? Я голосую за это! Я же себя знаю! Я люблю говорить. Много. Очень много! Тайны со мной не в безопасности! Я имею в виду секреты! Секреты не в безопасности, а не люди и вещи! Я могу идти? Аквамен лишь пристально посмотрел на него, окинул долгим, оценивающим взглядом, потом приподнял бровь: — Это имеет значение? Бэтмен промолчал. Артур пожал плечами: — Ты наш лидер. Ты делаешь свою работу. Больше мне ничего не нужно. И на этом разговор закончился. Что касается Зелёной Стрелы, то Бэтмену даже не пришлось ничего говорить. Когда ты вращаешься в одних и тех же кругах, среди высшего общества, среди элиты, ты учишься вести себя так же. И когда два одиночки, привыкшие прятаться за броскими масками, встречают друг друга, они видят не фасад, а то, что скрывается за ним. Они замечают натянутые улыбки, напряжённые мышцы, скрытые шрамы. Когда ты смотришь на другого плейбоя-миллионера, и в его ухмылке видишь собственное отражение, ты понимаешь. А потому всё решается молчаливым джентльменским соглашением: «Твои секреты — это мои секреты.» Но последний, кому Бэтмен предложил раскрыться, был тем, кому он должен был сказать первым. Только теперь уже было поздно. Ведь в начале формирования Лиги, чтобы подчеркнуть важность секретных личностей, Бэтмен открыто продемонстрировал, что знает, кто скрывается за масками остальных. Причём сделал это с издёвкой. Кто-то воспринял это нормально. Зелёный Фонарь не был этим «кем-то». Поэтому когда Бэтмен, наконец, посадил его перед собой и предложил узнать правду, он был готов к реакции. И Зелёный Фонарь расхохотался. — Теперь? Ты хочешь рассказать мне теперь? После всего, что было? Да ты, должно быть, издеваешься. Он снова засмеялся — громко, долго и от души. Затем, собравшись, покачал головой, его улыбка стала кривой, с ноткой горечи: — Чёрт подери. Когда ты в первый раз провернул этот трюк с нами, когда ты взял и просто выложил, что знаешь, кто мы… Я был в бешенстве, Бэтс. Его голос поднялся, наполняясь возмущением, словно он хотел донести его прямо до небес: — Я был в ярости! Он повернулся к Бэтмену и резко ткнул в него пальцем: — Это было, мать твою, вторжением в личную жизнь. И ты даже не дал нам выбора! С этими словами из него словно выходит весь пар, и он откидывается на спинку кресла, позволяя голове запрокинуться назад. Наконец, он тихо шепчет в потолок: — Боги, ну и сволочь же ты. Бэтмен ждет. Он знает, что чувства Хэла приходят и уходят. Проходит несколько минут, прежде чем Зеленый Фонарь, уставшим, вымотанным голосом, наконец произносит: — Я не хочу это видеть, к черту. С этими словами он выпрямляется, глядя на Бэтмена пристальным, почти клиническим взглядом: — Я многое узнал о масках с тех пор. Теперь я знаю, что не все маски так просто разглядеть. Я знаю, что самая страшная маска — это когда враг может носить лицо друга. Он делает паузу, затем его голос становится тяжелее, весомее: — Но самое главное, что я понял: самые опасные — это те, кто не носит масок. Когда у тебя нечего скрывать, нечего терять, когда ты выставляешь все наружу, бросая вызов миру, позволяя каждому увидеть, кто ты есть на самом деле… Он резко смотрит на Бэтмена и уверенно указывает на него пальцем: — И ты, Бэтс, сейчас не в этом состоянии. Лицо его становится жестким, а голос — угрожающим, наполненным ядом и обещанием: — В тот день, когда я увижу тебя без маски, это не будет из-за доверия, дружбы или какой-то гребаной обязанности. Потому что тогда, много лет назад, мы все знали, что эта маска для тебя дороже, чем наша доброта, дружба или доверие. Так что нет. Когда я увижу твое лицо, это будет ради чего-то, что по-настоящему важно. Чего-то, что важнее наших жизней. Голос Зеленого Фонаря становится еще резче, каждое слово звучит как истина, застывшая в воздухе: — Потому что я могу сказать это сейчас, без тени сомнения: ты всегда ценил наши жизни больше, чем свою маску. Он пристально смотрит на Бэтмена и чеканит каждое слово, словно клятву: — И я ставлю на это, Бэтс. Потому что в тот день, когда ты все-таки снимешь свою маску, когда ты покажешь миру свое истинное лицо, я буду знать — на кону стоят наши жизни. С этими словами он встает и нависает над Бэтменом: — Так что оставь свою маску при себе, Бэтс. Мы еще не закончили. И когда закончим — даже если мы не выйдем из этого друзьями — будь уверен, мы выйдем из этого вместе. С уходом последнего из старой Лиги Справедливости, личность Бэтмена оставалась закрытой книгой. Конечно, каждый раз, когда в Лиге появлялся новичок, этот вопрос все равно всплывал. Со временем это даже стало неким традиционным ледоколом для беседы: — Как думаешь, кто на самом деле Бэтмен? И если кто-то всерьез выдвигал версию, что это Брюс Уэйн, то как по волшебству случалось одно из двух: либо «Брюси» устраивал очередную нелепую выходку, либо Бэтмена и Брюса видели одновременно в разных уголках Готэма. Но все же, за эти годы Бэтмен ожидал, что в какой-то момент он все-таки оступится, что кто-то из Лиги сложит воедино кусочки головоломки. Что кто-то увидит что-то общее между ним и Брюсом Уэйном, какую-то истину, которая соединит два образа в один. Брюс ожидал, что в конце концов кто-то придет к нему с ответом. Поэтому, когда ранним утром сентября в его балконную дверь раздался легкий стук — дверь, которую можно было достичь только с помощью метачеловеческих или магических способностей, — он был уверен, что это наконец случилось. Он встал с постели, накинул халат и направился к балкону, готовый встретить неизбежное. Но, отодвинув занавески, он замер. Он не ожидал этого. Перед ним стояло лучшее и одновременно самое трудное, что когда-либо случалось с Лигой Справедливости. Кон-Эл.

***

С самого дня их знакомства сердце Брюса болело за него. Ему приходилось наблюдать, как этот мальчик пытается научиться жить в реальном мире, находясь в тени сразу двух отцов. В тени самого могущественного, но в то же время самоотверженного человека на Земле. В тени самого влиятельного, но и самого опасного человека в мире. И пока эти тени нависали над ним, Кон-Эл не позволил им поглотить себя. Он боролся. Он боролся за право существовать. Он боролся за право быть принятым. Он боролся за право быть любимым. И эта борьба сделала его злым, жестким, агрессивным. Эта борьба озлобила его. Это стало его защитным механизмом: как только кто-то сомневался в нем, его гнев вспыхивал, показывая, что он неуязвим, что в нем нет слабостей. Он жил в постоянном страхе, что если он не будет сражаться за себя, никто не станет. Потому что никто и не становился. Даже те, кто должен был. А Брюс хотел. Он жаждал взять этого ребенка под свою опеку, научить тому, чему не научили его в холодных стенах лабораторий. Показать ему любовь и заботу, которых он заслуживал. Как когда-то с Кассандрой, Брюс хотел взять Кон-Эла в свою семью, показать ему, что такое быть ее частью. Но, как и в случае со многими его детьми, Брюс не усыновил Кон-Эла, потому что у того уже были родители. И хотя один из них исчез, Брюс ожидал, что Кларк станет тем, кто нужен Кон-Элу. Тот, кто покажет ему дорогу — как в жизни, так и в силе. Кон-Эл тоже этого ожидал. Он не принял бы другого. Он хотел того, кто выглядел, как он. Того, кто обладал его способностями. Того, чья ДНК создала его. Он хотел своего отца. Но Кларк подвел их обоих. Кон-Эл стал самым трудным испытанием для Лиги Справедливости, потому что одно единственное решение разделило их. Провело линию. Линию между теми, кто верил, что зло — это природа или воспитание. Линию между теми, кто верил, что родительский долг определяется кровью и моральными обязательствами, и теми, кто считал, что важны согласие и обстоятельства. Линию, которая расколола лучших друзей. Первый год после появления Кон-Эла был худшим в истории дружбы Бэтмена и Супермена. Но в тот год Брюс делал все, что мог для Кон-Эла — как наставник и как лидер. Но он ни разу не пересек черту родителя. Это был долгий год, в течение которого Брюс не раз плакал от отчаяния из-за упрямства лучшего друга. И той ночью, когда Кларк наконец признал свою ошибку, Брюс плакал снова — на этот раз от сломленного облегчения. С годами их отношения наладились. Брюс верил, что теперь Кон-Эл, наконец, чувствует, что он занял свое место в этом мире. Но это не избавило Брюса от желания помочь ему. Поэтому, увидев Кон-Эла на своем балконе, он знал: чего бы ни хотел этот парень — Брюс сделает для него все возможное.

***

Брюс медленно открывает двери, стараясь войти в образ беспечного Брюси Уэйна. К счастью, это даётся легче, чем ожидалось, поскольку искреннее недоумение отчётливо отражается в его словах: — Супербой? Какой сюрприз! Разве ты не был только что в Тибете? — Брюс указывает на телевизор в спальне, хотя тот выключен. Супербой мягко опускается на балкон и едва заметно кивает: — Да, был. Брюс никогда бы не признался в этом вслух, но одна из вещей, которые ему нравятся в Конноре — это то, что даже спустя столько лет он всё ещё, похоже, не умеет выражать более одной эмоции одновременно. Его чувства, как и их смена, многим могут показаться резкими, порой даже агрессивными, но Брюсу никогда не приходится гадать, что именно сейчас испытывает Коннор. И сейчас, по едва заметному изгибу плеч, по лёгкой оборонительной стойке, по нахмуренным бровям, пока взгляд его прикован к полу балкона, становится ясно: Супербой неуверен. Не в том, зачем он здесь, а в том, как поступить дальше. А Брюси Уэйн, если уж на то пошло, всегда был мастером поддерживать разговор. Брюс непринуждённо прислоняется к дверному косяку, распахивает руки в дружеском жесте и весело произносит: — Так чем могу помочь, Супербой? Раз уж ты явился ко мне так рано, дело, наверное, важное? Супербой продолжает смотреть в пол, кивает медленно: — Я… думаю, да. Брюс понимающе кивает, затем поднимает брови и с лукавым прищуром замечает: — Так это деньги? Ко мне обычно только за деньгами и приходят. От этих слов Супербой резко вскидывает голову, выражение его лица сменяется с растерянности на возмущённое недоумение, но при этом он не выходит из оборонительной стойки. — Деньги? Нет! С чего бы мне нужны были деньги?! Брюси пожимает плечами, раскинув руки перед собой: — Ну, кому они не нужны? — он делает вид, что задумался, постукивает пальцем по подбородку, пристально разглядывая юношу. — Хотя, если кому-то из Лиги вдруг требуются деньги, разве вы, ребята, не обращаетесь… ммм… у нас же есть какой-то посредник для таких вопросов, да? Как же его… Тэйлор? Супербой хмурится, неуверенно отвечая: — Тревор? Брюс щёлкает пальцами, подтверждая догадку: — Точно, Тревор, — затем наигранно морщится, кривит губы в презрительной гримасе. — Тревор? Он всё ещё наш связной? Я думал, мы его уволили. Как по щелчку, всё поведение Супербоя меняется. Он мгновенно выпрямляется, плечи напрягаются, руки скрещиваются на груди. Лицо принимает суровое, разочарованное выражение, а сам он, не замечая того, поднимается на пару дюймов над землёй. Его голос твёрд, не терпящий возражений: — Мы любим Тревора. Брюси совершенно не впечатляет эта демонстрация силы. Он лишь дружески похлопывает Супербоя по руке, сияя слишком широкой, откровенно фальшивой улыбкой: — Рад слышать, что старина справляется. Как насчёт того, чтобы я повысил ему зарплату за все его труды? Супербой выглядит сбитым с толку, его агрессия быстро сменяется замешательством. Он чуть расслабляет плечи, скрещённые руки падают вниз. — Это не… Я не об этом… — его голос теряется в попытках подобрать слова. Но затем растерянность исчезает, уступая место серьёзности. Он стоит ровно, напряжённый, сосредоточенный, и Брюс улыбается ещё шире — наконец-то Супербой определился, зачем пришёл. — Я пришёл задать вам несколько вопросов, мистер Уэйн. Брюс распахивает улыбку ещё шире: — Вопросов? Дорогой мой, почему же ты сразу не сказал? Хочешь зайти внутрь? Но прежде, чем Супербой успевает ответить, Брюс отмахивается от своих же слов: — Хотя погода такая замечательная, почему бы нам просто не поговорить здесь, на балконе? — и, не дожидаясь реакции гостя, выходит на улицу. Супербой выглядит растерянным буквально на миг, прежде чем его выражение вновь становится просто неловким. — Эм… ладно… Брюс, лениво облокотившись на перила, делает приглашающий жест: — Ну, что ты хотел узнать? Супербой снова полон решимости, его лицо и голос твёрды: — Я хочу знать про Лекса Лютора. Брюс, конечно, знал это. Он понял это в тот самый момент, когда Бруси Уэйн подружился с Лексом. Он знал, что это лишь вопрос времени, когда Коннер придёт к нему в поисках информации о своём втором, более неуловимом отце. Брюс смотрит на Супербоя с лукавой улыбкой: — Лекси? Прозвище вновь вносит замешательство в выражение лица юноши, но лишь на мгновение, прежде чем решимость снова занимает своё место. — Вы же друзья, да? Брюс кивает: — Ага. А затем его лицо принимает выражение преувеличенного удивления. Он пожимает плечами и разводит руками, словно сам не верит в это: — Удивительно, правда? Раньше он был таким занудой. Это заставляет глаза Супербоя загореться любопытством. Он чуть наклоняется вперёд и с неподдельным интересом спрашивает: — Можете рассказать мне о нём? И сердце Брюса сжимается. Он знает, что та информация, которую Коннер хочет услышать, которая ему действительно нужна, — это не то, что Брюси Уэйн мог бы знать. И Брюс задумывается: сказать ли Кон-Элу то, что знал бы Брюси — лишь поверхностные образы, иллюзии настоящего человека? Или не сказать ничего? В любом случае, Кон-Эл уйдёт отсюда разочарованным. И в этот момент, в этой паузе, пока он не отвечает, что-то, должно быть, проскальзывает сквозь его маску, потому что всё в Супербое меняется. Выражение, которое появляется на лице мальчишки, Брюс не видел уже много лет. Оно разрывает его сердце. Супербой носит своё разочарование, как старый, тяжёлый плащ. Его плечи поникают, словно защищаясь от холода, голова опускается, а в глазах появляется усталость, неуместная для его возраста. Когда он наконец говорит, его голос звучит тихо и мечтательно: — Неважно, мистер Уэйн. Это всё не имеет значения. Эти мягкие, хрупкие слова обрушиваются на Брюса, словно груз. Удар сбивает с него маску Брюси Уэйна. И на её месте остаётся только защитник. Тот, кто не может видеть чужую боль и оставаться в стороне. Тот, чьё сердце кровоточит за таких, как Кон-Эл. Тот, кто стал Бэтменом ради беззащитных. Тот, кто стал Брюсом Уэйном ради сломленных и потерянных. Брюс хватает Коннера за запястье, не позволяя ему улететь, даже несмотря на то, что мальчишка уже завис в трёх футах над балконом. Голос Брюса звучит мягко и искренне, в нём мольба, в нём настойчивость: — Коннер. Звук собственного имени заставляет юношу замереть в воздухе. Он медленно опускает взгляд на Брюса, его разочарование сменяется неуверенностью. Коннер не любит быть неуверенным. Он боится терять контроль — над своими эмоциями, над своей силой. Особенно рядом с теми, кого считает простыми людьми. Он застывает, глядя на руку Брюса, не зная, как реагировать, боясь даже пошевелиться. Испуганный бык в хрупком магазине фарфора. Его голос звучит так же напряжённо, как и его тело, но вопрос остаётся недосказанным: — Как вы… Брюс лишь мягко улыбается и слегка тянет его за руку, заставляя вернуться на балкон. Его голос полон той же искренности, что и раньше: — Почему бы тебе не остаться на завтрак? Есть кое-что, что мы бы хотели тебе рассказать. Неуверенность Коннера перерастает в настоящий страх. Его глаза расширяются. Но прежде, чем он успевает задать вопрос или просто сбежать, дверь в спальню открывается. Тихий звук шагов разносится по комнате. Они оба поворачивают головы и видят Тима, вошедшего внутрь, полностью погружённого в свой телефон. Он даже не замечает их на балконе. Вместо этого он останавливается у кровати и обращается к куче одеял: — Вставай, Би. Альфред не подаст завтрак без тебя, а у меня встреча через тридцать минут. Брюс ухмыляется и прочищает горло, привлекая внимание Тима. Реакция мгновенная: Тим вскидывает голову, замечает их на балконе — и уже в следующую секунду в воздух взлетает бэтаранг. Металлический клинок с глухим звоном ударяется о грудь Коннера, а затем падает на пол, погнутый от столкновения с его сверхпрочностью. Тим застывает в позе после броска, его лицо сначала выражает ужас, а затем любопытство, а затем — откровенный восторг. Коннер же с нескрываемым интересом смотрит на оружие, упавшее к его ногам, а потом медленно поднимает взгляд на того, кто его бросил. Но прежде, чем он успевает что-либо сказать, тишину разрезает низкий, разочарованный голос, от которого замирает всё внутри: — Какое правило насчёт оружия в поместье? Коннер вздрагивает от знакомого тона. Резко оборачивается к Брюсу Уэйну. Брюси Уэйну. Плейбою, который больше похож на идиота, чем на что-либо ещё. Экстравагантному миллиардеру. Благотворителю Лиги Справедливости. Брюсу Уэйну. Но прежде, чем его мозг успевает сложить воедино эти нестыковки, осознать странный, тревожный намёк на нечто большее, Тим уже мчится к ним, восторг сияет на его лице: — Ты рассказал ему?! Брюс поднимает руку, и тем же самым низким, властным голосом, который Коннер слышал сотни раз на тренировках и миссиях, командует: — Стой. Тим мгновенно замирает у дверей балкона, его волнение никуда не исчезает. А затем голос Брюса снова смягчается, становится спокойным и тёплым: — Я как раз собирался. Он поворачивается к Коннеру и улыбается тем же мягким, тёплым взглядом, что и раньше. Жестом указывает на Тима: — Коннер, это Тимоти Дрейк. Хотя ты знал его только как Красного Робина.

***

Коннер не глупый. Да, некоторые могут думать иначе, но дело не в том, что он тупит. Ему просто нужно время, чтобы переварить информацию. Если дать ему время, его разум становится капканом, из которого не ускользнёт ни одна деталь. Так что да, ему действительно требуется некоторое время, чтобы осознать всё. И прямо сейчас он этим и занят. Когда Коннер погружается в размышления, он почти не замечает, что происходит вокруг. Поэтому он едва осознаёт, что его выводят из спальни. Он почти не слышит разговоров, ловя лишь отдельные фразы. — Ты его сломал. — Коннер, кухня в другой стороне. — Как вам кофе, сэр? И всё это время он только и делает, что соединяет точки. Потому что точек много. В Бэт-семье слишком много людей. И теперь он знает их. Знает. Они сидят вокруг него за завтраком. И это процесс. Будто в серии «Сумеречной зоны», он наблюдает, как Дик Грейсон ест хлопья. И он понимает — точно так же их ест Найтвинг. Он видит, как Кассандра обнимает Дэмиена, и в его голове складывается картинка — именно так Черная Летучая мышь внезапно нападает с объятиями на Робина. Он вспоминает историю, которую рассказывал Красный Робин про Агента А, и соотносит её с дворецким, который только что подал ему французские тосты. Несколько секунд ему требуется, чтобы осознать: Бэтмен, сам Бэтмен, любит поливать омлет кленовым сиропом. И пока он думает, он чувствует. Эти люди всегда были его людьми. Его союзниками, товарищами, друзьями. Но сейчас… сейчас это другое. Дэмиен передаёт ему любимый джем, пока Стефани крадёт кусок сосиски с его тарелки. Тим роняет кубик льда за воротник в надежде вывести его из ступора, а под столом пёс с аппетитом поедает крошки, которые он обронил. То, что он чувствует, — это семья.

***

Сидящий рядом Брюс мгновенно понимает, когда процесс осознания у Коннера завершается. Он слегка наклоняется к нему и негромко, на фоне хаотичного разговора за столом, произносит: — Коннер? Коннер поднимает взгляд, пристально смотрит на Брюса, затем медленно кивает, его голос звучит уверенно: — Всё нормально. А потом, будто между делом, спрашивает: — А Бэтмен дружит с Лексом Лютором? Хотя он попытался говорить тише, имя Лекса накрывает стол глухой тишиной. Брюс, не обращая внимания на напряжённые взгляды, спокойно отвечает: — Да. Бэтмен дружит с Лексом Лютором. Коннер искренне удивлён: — То есть он знает? Брюс кивает, добавляя себе ещё бекона: — Безусловно. Твой отец очень проницательный человек. То, как Брюс называет Лекса его отцом — без злости, без ненависти, без презрения, — заставляет Коннера выпрямиться. В голосе слышится неподдельный интерес: — Тогда… расскажете мне о нём? Брюс поднимает бровь, но затем глубоко вздыхает, обдумывая ответ. — К сожалению, несмотря на всю мою долгую историю с твоим отцом, даже несмотря на недавние, кардинальные перемены в наших отношениях, я не считаю, что должен быть тем, кто расскажет тебе о нём. Разочарование вновь накрывает Коннера, он оседает в кресле. Но Брюс ещё не закончил. Он поднимает ладонь, останавливая его. — Но есть кое-что, что мы узнали и давно хотели тебе рассказать. Мы сделали бы это раньше, но наши секреты стояли на пути. Коннер резко поднимает голову, в его взгляде вспыхивает осознание: — Вот почему вы раскрылись мне. Брюс кивает и указывает на Тима: — Тим работает на твоего отца. Коннер резко оборачивается, в его голове соединяется ещё одна точка. Тим продолжает: — Во время собеседования я поставил условие: я соглашусь на работу только если он расскажет мне о Кадмусе и разрешит сказать тебе. Восхищение на лице Коннера делает его голос ещё более впечатлённым: — Ты это сделал? Подразумеваемое «для меня» висит в воздухе несказанным. Тим кивает и даже слегка улыбается, но улыбка эта пропитана лёгкой грустью. Вид этой улыбки делает Коннера серьёзным. Его голос становится твёрдым, решительным: — Мне это не понравится, да? Тим едва заметно качает головой и тихо отвечает: — Нет. Но Коннер пришёл сюда, чтобы узнать правду о своём отце. Определённость снова захватывает его, и он отдаёт приказ: — Говори. И вот, за столом, где еда медленно остывает, а кофе остаётся нетронутым, Тим начинает рассказывать. Рассказывать историю о разбитом сердце.

***

После того как ужасная правда о Кадмусе выходит на свет, разум Коннера снова погружается в обработку информации. Но на этот раз он не соединяет точки, не строит логические связи. Нет, его сознание просто кружится, словно колесо фортуны, которое никак не может остановиться на одном конкретном секторе. Мысли проносятся слишком быстро, их невозможно ухватить, осознать, переварить. Он чувствует себя замороженным, застывшим в ожидании, когда этот хаос в голове замедлится, когда всё встанет на свои места. И ему требуется слишком много времени, чтобы осознать — это не мысли мелькают в его голове. Это эмоции. И когда колесо эмоций начинает замедляться, он, наконец, ощущает их сквозь ледяную пустоту в груди и гулкую пустоту в голове. Гнев. Грусть. Вина. Гнев. Ненависть. Грусть. Разочарование. Боль. Гнев. И с каждым тиканьем часов, с каждым щелчком колеса он чувствует их. По одной, одну за другой, так же стремительно, как они приходят, так же быстро они исчезают. Но в конце концов… всё начинает замедляться. Оно замедляется, когда чья-то рука берёт его за запястье и мягко ведёт прочь от стола. Оно замедляется, когда пальцы осторожно ложатся на затылок. Оно замедляется, когда его голову осторожно склоняют к широкой груди. Оно замедляется, когда крепкие руки обнимают его, заключая в тёплый, надёжный, неизменный объятие. И с последним щелчком колеса он чувствует не одну эмоцию. Он чувствует их все. И они собираются в одно целое. И это ощущение — словно плотина рушится, выпуская наружу целый океан боли. Слёзы струятся по его щекам, душераздирающие крики вырываются из его груди. Объятый руками Брюса, в безопасном пространстве его тихого, крепкого утешения, Коннер скорбит.