Friends - Definitions May Vary

Брюс Уэйн и Лекс Лютор… встречаются. Или, по крайней мере, пытаются. Ни один из них не станет утверждать, что это оказалось лёгким или безупречным процессом, но в одном они могут согласиться — это, как ни странно, работает. Однако, когда в отношениях сходятся двое сильных, упрямых и контролирующих мужчин, долго скрывать свои недостатки и грехи не получится. И, оглядываясь назад на последние два месяца, они оба без тени сомнения признают: это были одни из самых непростых отношений в их жизни.

***

Брюс просыпается от лёгких движений пальцев, медленно прочёсывающих его волосы. Постепенно выбираясь из сладкой дремоты, он медленно открывает глаза и видит, что Лекс уже одет и сидит рядом с ним на кровати. Тот смотрит на него с мягкой улыбкой, голос звучит негромко: — Мне пора возвращаться в Метрополис. Брюс моргает, окончательно прогоняя сон, но не торопится вставать. Он хмурится, внимательно разглядывая Лекса, прежде чем произнести: — Это моя рубашка. Лекс улыбается шире, его губы складываются в самодовольную ухмылку: — Это проблема? Брюс медленно качает головой и тихо усмехается: — Кажется, у тебя уже собралась целая коллекция. Лекс наклоняется, чтобы легко коснуться его губ в прощальном поцелуе. А затем, направляясь к выходу, небрежно бросает через плечо: — В следующий раз, когда окажешься в Метрополисе, можешь попытаться освободить их из моих зловещих лап. Брюс старается не улыбаться.

***

Когда Брюс наконец добирается до Метрополиса на следующей неделе, башня Лекса становится его последним пунктом назначения. Его впускает Мерси, бросая ему лукавый взгляд и оставляя позади себя короткое, но многозначительное предупреждение: — Веди себя хорошо. Брюс находит Лекса на кухне, как раз в тот момент, когда тот заканчивает выкладывать небольшую сырную тарелку на столешницу. Брюс садится на один из высоких стульев у кухонного острова и с любопытством оглядывает угощение. — Я думал, ты не ешь молочные продукты. Лекс, не оборачиваясь, спокойно отвечает, пока моет руки: — Всё верно. Но ты, насколько мне известно, никаких ограничений не имеешь. А значит, ты добровольно становишься участником дегустации. Закончив с мытьём рук, он вытирает их и достаёт из холодильника две охлаждённые пинтовые кружки и бутылку пива. Брюс, усмехнувшись, с лёгкой насмешкой спрашивает: — И с чем же ты собираешься сочетать голубой сыр? Лекс лишь приподнимает бровь, загадочно ухмыляясь, пока открывает бутылку и медленно наливает половину в первый бокал. Передавая его Брюсу, он наблюдает, как тот берёт напиток, подносит к носу и чуть склоняет голову, оценивающе вдыхая аромат. В его голосе звучит искреннее любопытство: — Тыквенный эль? Лекс заканчивает разливать пиво, затем ставит бутылку перед Брюсом, позволяя тому рассмотреть этикетку. Дизайн чёрно-белый, словно ранний черновой вариант. Брюс читает название и слоган вслух: — Константная благочестивость. Создано, чтобы даже боги опьянели. Подняв взгляд, он смотрит на Лекса с плохо скрываемым удивлением. — Кон-стантная благо-честивость? — протягивает он, намеренно разбивая слова, а затем, прищурившись, добавляет с самодовольной усмешкой: — Лекс, ты что, сварил тыквенный эль, который может напоить криптонца? Лекс спокойно делает глоток из своего бокала и, словно невзначай, отвечает: — Разве его день рождения не скоро? Брюс с каменным выражением лица уточняет: — Восьмой день рождения. Лекс бросает на него скучающий взгляд и сухим тоном отвечает: — Если верить его правам штата Канзас, то в этом году ему исполняется двадцать один. Так что не вижу в своей логике никаких изъянов. Физически он уже взрослый, и, насколько мне известно, его умственное развитие соответствует уровню его ровесников. Брюс изо всех сил пытается сдержать ухмылку. — Значит, ты сварил для него пиво. Пиво, которое может его напоить. Лекс берёт пустую бутылку и с задумчивым видом вертит её в руках. — Такова моя цель. Но, боюсь, потребуется несколько тестов, чтобы убедиться. Брюс, ещё не сделав ни одного глотка, с долей сомнения спрашивает: — И оно безопасно? Лекс переворачивает бутылку так, чтобы Брюс мог прочесть вторую строку на этикетке: — Безопасно для смертного потребления. Брюс громко фыркает, покачивая головой, и наконец делает первый глоток. Лекс наблюдает за ним с мягкой улыбкой. — Буду признателен, если ты передашь первую партию ему на день рождения и расскажешь о результатах. Брюс останавливается и медленно ставит кружку на столешницу. Затем, словно разговаривая с пугливым животным, он мягко и спокойно спрашивает: — Ты хочешь пойти сам? Лекс замирает, погружаясь в раздумья, и наконец, твёрдо, но с ноткой разочарования отвечает: — Нет. Прежде чем Брюс успевает что-то сказать, он продолжает: — Насколько мне известно, это будет первый день рождения Коннера, который он проведёт с друзьями без масок. Это момент, который стоит ценить. Не хочу его омрачать неловкостью нашей встречи. Брюс тянется через стол и мягко берёт Лекса за руку. — Это из заботы о нём… или из страха? Лекс отвечает с той же искренностью: — И то, и другое. Брюс пытается улыбнуться. В его голосе звучит осторожная надежда, когда он тихо спрашивает: — А если День благодарения? Ты бы подумал о том, чтобы прийти? Лекс чуть улыбается, переплетая пальцы с его. — Я подумаю.

***

Брюс просыпается от мягкого света, который медленно, но настойчиво пробирается сквозь его веки. Он ворочается, переворачивается на живот и прячет лицо в подушку. Но свет не сдаётся. Промахнувшись рукой в попытке сбросить одеяло на голову, он хватает подушку и бросает её вслепую в сторону источника света. Раздаётся мягкий стук о стекло… но свет не угасает. Рядом раздаётся глубокий, едва сдерживаемый смех, а затем тёплый голос комментирует: — Это солнце. Брюс ещё сильнее зарывается в одеяла. Когда это не помогает, он с тяжёлым вздохом поворачивает голову к источнику звука, приоткрывая глаза. Лекс уже одет, сидит на кровати рядом с ним и читает книгу. Брюс глухо ворчит, затем, не раздумывая, обхватывает Лекса за талию, притягивая ближе в надежде спрятаться за его телом от утреннего света. Его голос звучит сонно и недовольно, едва различимый сквозь ткань рубашки: — Разве оно обязательно должно быть всюду? Лекс проводит рукой по его волосам, голос наполнен мягким весельем: — Именно этого я и добивался, когда устанавливал панорамные стеклянные стены. Брюс снова ворчит и меняет тему: — Почему ты уже одет? Лекс, всё ещё развеселённый, отвечает с притворной торжественностью: — Потому что, подобно величественному солнцу, я уже взошёл. Я позанимался, позавтракал… и, тем не менее, каким-то чудом оказался снова в постели. Прищурившись, Брюс лениво спрашивает: — И зачем? Лекс, не отрывая взгляда от книги, отвечает просто и честно: — Я хотел быть здесь, когда ты проснёшься. Брюс изо всех сил старается не покраснеть.

***

На следующем мероприятии Дик загоняет их в угол. Лекс только что прибыл, как вдруг Дик, обхватив его за плечи, ловко направляет его вместе с Брюсом в гардеробную. Закрыв за ними дверь, он резко разворачивается, сверлит их обоих пристальным взглядом и, поочерёдно указывая на них пальцем, требует: — Так. Вы встречаетесь? Могу я вообще об этом говорить? Пока Брюс нахмуренно моргает, не понимая, о чём идёт речь, на лице Лекса появляется настороженное выражение, но всего через секунду оно сменяется привычной маской сдержанной деловитости. — Разумеется, Ричард, — голос его звучит предельно серьёзно. — Думаю, нам стоит быть откровенными, если тебя беспокоят какие-либо аспекты наших отношений. Дик морщится, но вдруг начинает смеяться — нервно, чуть фальшиво, отмахиваясь руками: — Что? Да нет! Я понял, всё ясно! Вы вместе. Вы двое совсем не скрываетесь. Би проводит слишком много ночей в Метрополисе, а мне всё чаще приходится выходить на патрули, — он разводит руками в демонстративном равнодушии. — Я с этим смирился. Я смирился с вами. Нет, я спрашиваю, насколько официальны вы с «Брюси Уэйном». Лекс с лёгкой улыбкой принимает его поддержку, а затем с абсолютной уверенностью заявляет: — У меня нет возражений против того, чтобы встречаться с Брюси Уэйном. Эта фраза буквально сбивает и Брюса, и Дика с толку. Дик морщится и недоверчиво переспрашивает: — Серьёзно? Лекс переводит взгляд с одного на другого, приподнимая бровь. Затем, не меняя ровного, скучающего тона, уточняет: — Если я захочу встречаться с легкомысленным, эксцентричным бизнес-магнатом, я буду это делать. Он делает паузу, позволяя им осознать его слова, а затем медленно поворачивается к Брюсу: — Однако, если ты видишь выгоду в сохранении нынешнего статуса-кво… Брюс мгновенно перевоплощается в Брюси Уэйна — обвивает руками плечи Лекса, прижимается к нему и, хлопая длинными ресницами, ослепительно улыбается: — О, я бы тебя заполучил! Но ты ведь согласишься, что наблюдать, как папарацци теряют голову, было слишком весело, чтобы прекращать. Лекс смотрит на него с хитрой усмешкой и обнимает его за талию: — Вполне. К тому же, Анджела будет в бешенстве, если я позволю ей проиграть собственный тотализатор. Брюс наклоняется, чтобы поцеловать его, но внезапно слышит приглушённое, почти умоляющее: — Только не при мне. Лекс и Брюс синхронно выпрямляются и, словно по команде, делают полшага назад друг от друга. Дик молча благодарит их кивком, затем, убедившись, что снова может говорить без риска для своей психики, уточняет: — Значит, официально — ничего. Вы не встречаетесь. Лекс и Брюс переглядываются, и на их губах появляется одинаковая, понимающая улыбка. Лекс отвечает первым: — Нет, мы не встречаемся. А затем он переводит взгляд на Дика и, прищурившись, хищно усмехается: — Хотя… мне любопытно, что подумают остальные, когда увидят, как мы втроём выйдем из этой комнаты. Дик мгновенно бледнеет. — Чёрт. Лекс коротко усмехается и, легко подхватив Дика под руку, жестом велит Брюсу занять вторую сторону. — Не переживай, Ричард, — голос его наполнен невозмутимой уверенностью. — Я никогда ни о чём не жалел. Дик хмурится, пока его аккуратно, но неотвратимо ведут к выходу. — Ты собираешься устроить сцену, да? Улыбка Лекса превращается в хищный оскал: — О, Ричард. Люди вроде нас не устраивают сцены. Мы и есть сцена. С этими словами Лекс открывает дверь и тут же громко, выразительно произносит, словно продолжая оживлённый разговор: — Ричард, если ты по-настоящему веришь в любовь с первого взгляда, если ты уверен, что она — та самая, то ты просто обязан следовать зову сердца! Сделай ей предложение. Только так ты узнаешь, что у неё на душе. И тут Дика словно бьёт молнией. Он понимает, что Лекс только что его подставил. — ЧТО?! Нет, я не… Но его голос тонет в зале. Слово предложение разносится эхом, и, подобно осиному рою, репортёры бросаются в их сторону, раздувая новость прямо на ходу. Ближайшие уже наперебой выкрикивают вопросы: Когда свадьба? Кто эта счастливица?! Тем временем Брюс и Лекс, не привлекая внимания, незаметно отступают вглубь зала. Когда они оказываются на безопасном расстоянии, Брюс качает головой с притворным укором: — Это было подло. Лекс всё ещё с удовольствием наблюдает за хаосом, царящим вокруг бедного Дика. — Было. Затем он переводит взгляд на Брюса, уголки губ чуть приподнимаются в самодовольной, заговорщической улыбке: — Но какое прекрасное прикрытие, чтобы нам двоим незаметно улизнуть. Брюс сдерживает смех.

***

Брюс ломал кости бесчисленное количество раз, но чаще всего — рёбра. Каждый раз он просто туго их перевязывал, прикладывал лёд и продолжал свою ночь. Однако, как по расписанию, стоило ему сломать рёбра, Альфред неизменно пытался заставить его отдохнуть и показаться доктору Томпсону. Но прошлой ночью, обнаружив у Брюса два сломанных рёбра, Альфред лишь неодобрительно цокнул языком, перевязал ему грудь и отправил спать. Брюс не придал этому значения. Он был уставшим, испытывал боль и был более чем готов ко сну. Брюсу следовало бы насторожиться.

***

— Доброе утро, Брюс. Он просыпается оттого, что кто-то проводит рукой по его волосам. Этот жест уже становится привычным, и, что удивительно, Брюс успел к нему привыкнуть. Брюс старается не замурчать. Приоткрыв один глаз, он видит Лекса, сидящего на краю его кровати. Тот, как обычно, в деловом костюме, но поверх него всё ещё надет длинный плащ, а шарф так и остался небрежно накинутым на шею. Перчатки, похоже, были сняты недавно — они лежат рядом на кровати. Очевидно, Лекс только что приехал. Брюс обеспокоенно хмурится, но старается, чтобы голос звучал легкомысленно: — Чем обязан такому вниманию? Лекс откидывается назад, внимательно изучая его лицо, голос ровный, почти бесстрастный: — Я пришёл навестить тебя перед встречей. Хмурясь ещё сильнее, Брюс вопросительно приподнимает бровь: — И откуда ты знаешь, что у меня… Но он не успевает договорить. Лекс спокойно, но настойчиво кладёт холодную ладонь на его перевязанные рёбра. От ледяного прикосновения Брюс рефлекторно напрягается, а затем чувствует, как в грудь впивается знакомая боль. Брюс старается не поморщиться. Лекс, чуть приподняв бровь, всё так же равнодушно сообщает: — Альфред был обеспокоен. Брюс глубже вжимается в подушки, но даже не пытается убрать руку Лекса. Он без особого энтузиазма замечает: — Значит, он сдал меня? Лекс ухмыляется: — Напротив. Он всего лишь проконсультировался с врачом насчёт травмы близкого человека. Брюс закатывает глаза, его голос полон показного раздражения: — Это просто сломанные рёбра. Всего лишь небольшое неудобство. Лекс отнимает руку, скрещивает руки на коленях. Брюс мгновенно скучает по прохладе, что хоть немного притупляла боль. Лекс вопросительно склоняет голову, с преувеличенно вежливым любопытством уточняя: — Знаешь, что действительно является небольшим неудобством? Отмена утренних встреч. Внезапная поездка в Готэм, на радость Анжеле. Запрос врачебного заключения. Он делает паузу, затем продолжает, теперь уже тоном учителя, внушающего ученику прописные истины: — А вот что неудобством не является: внутреннее кровотечение. Инфекция. Смерть. И поскольку твои замечательно сломанные рёбра находятся прямо над столь нужной тебе печенью, я бы предпочёл, чтобы мы всё же заглянули к врачу. Брюс пытается придумать контраргумент. Вздыхая, он наконец уступает: — Я схожу после встречи. — Отправь Ричарда, — Лекс даже не делает вид, что готов к дискуссии. Брюс недовольно хмурится: — Это встреча Лиги Справедливости. — И что? — мгновенно парирует Лекс. Брюс запинается. Лекс не даёт ему времени на размышления: — Ты годами готовишь Ричарда стать Бэтменом. Почему бы не отправить его? Брюс упорно молчит, но Лекс видит, как он обдумывает предложение. Не теряя момента, Лекс берёт край одеяла и заботливо подтягивает его выше, укрывая Брюса, как ребёнка. Тон его становится небрежно-непринуждённым: — Если это обычная встреча, то пусть это будет пробный запуск. Он склоняется ниже и целует Брюса. Лёгкое, короткое прикосновение. А когда отстраняется, едва слышно шепчет прямо у его губ: — Я пришлю тебе свои тезисы по «Livefire» на досуге. Брюс старается не застонать. Он сверлит Лекса строгим взглядом, в голосе слышится горечь, но тёплая нотка едва заметно смягчает резкость: — Это нечестно. Лекс довольно ухмыляется: — Долг врача — сделать всё, чтобы его пациент был в безопасности. Он улыбается уже мягче, в голосе искренность: — Я не прошу тебя бездействовать. Я прошу отдохнуть. Позволь Ричарду побыть Бэтменом хотя бы день. Позволь Альфреду немного позаботиться о тебе. Позволь себе поразиться величию моего интеллекта. Позволь своим рёбрам зажить. Брюс долго размышляет, но в итоге лишь недовольно поджимает губы, почти надувшись: — Мне не нравится, что вы с Альфредом объединяетесь против меня. Лекс усмехается, вставая и подбирая свои перчатки: — Уверен, что он ещё долго будет это слушать. Брюс подозрительно щурится: — И куда ты собрался? Лекс бросает на него насмешливый взгляд, затем разворачивается и направляется к двери, небрежно помахивая перчатками: — Это был всего лишь врачебный визит, Брюс. Поправляйся! И вот он уходит, а Брюс остаётся один. И пытается, правда пытается просто отдохнуть.

***

Дверь открывает Альфред. Лекс улыбается ему — немного нервно, но искренне, негромко желает счастливого Дня благодарения. Однако, когда Альфред берёт его пальто, Лекс понимает: этот день будет совсем не таким, каким он его представлял. Альфред хмурится. В его голосе звучит привычная формальность, но за ней скрывается лёгкое разочарование: — Простите, мистер Александр. Вы только что разминулись. Лекс морщит лоб, явное недоумение отражается на его лице: — Всех? Альфред коротко кивает: — Боюсь, что да. Приношу свои извинения. Похоже, что по всему миру произошли атаки на ядерные реакторы. Их всех вызвали. Он внимательно наблюдает за Лексом, и от него не ускользает, как тот напрягается, его лицо становится серьёзным, голос тяжелеет от разочарования: — Удивительно, что я узнаю об этом последним. Альфред тихо вздыхает, слыша раздражение в его голосе. Он делает шаг вперёд, в его словах звучит искренняя просьба: — Мистер Александр, умоляю вас, не думайте, что этот внезапный кризис стал причиной того, что вас сочли неважным в данной ситуации. Эти слова заставляют Лекса замереть. Он смотрит на Альфреда, а затем слегка, едва заметно улыбается. Поднимает руку и мягко кладёт её ему на плечо. Лёгкий покачивающий жест головой, и Лекс отвечает сдержанно, но почти игриво: — Альфред. Я прекрасно понимаю, что перед лицом глобального уничтожения я стою далеко не в начале списка приоритетов. Но именно это меня и не злит. Я зол, потому что владею двумя ядерными реакторами, и мне следовало бы быть в курсе, если они когда-либо окажутся под угрозой. С этими словами он убирает руку, достаёт телефон и, глядя на экран, спокойно продолжает: — Так что мне нужно несколько минут снаружи, чтобы обсудить ситуацию с моими директорами. А потом, может быть, вы составите мне компанию и попробуете парочку новых сортов пива, которые я привёз? Альфред выпрямляется немного больше, на его лице появляется лёгкая улыбка: — Прекрасная идея, сэр. Уверен, что они отлично дополнят несколько пирогов, которые я приготовил.

***

Так Альфред и Лекс провели День благодарения вдвоём, потягивая пиво, наслаждаясь пирогами и наблюдая за новостями, ожидая хоть какой-то информации о происходящем в мире кризисе. И когда на экране в прямом эфире они видят, как Супермен уносит в атмосферу перегретый реакторный сердечник французской электростанции, они оба выдыхают с облегчением. Но это облегчение быстро исчезает, когда приходит известие о том, что реактор в Южной Африке всё-таки расплавился. А потом появляются сообщения, что третья электростанция тоже должна была быть уничтожена… но по какой-то причине ничего не случилось. И тут Лексу звонят. Коротко, но искренне попрощавшись с Альфредом, он поднимается и направляется к выходу. Лекс старается не ругаться.

***

В понедельник, когда Брюс заходит в офис Лекса, на его лице играет фирменная ухмылка, в походке читается уверенность, но Лекс сразу видит, что перед ним — не Брюси. И даже не Брюс. Даже без маски, даже без брони, Лекс знает, кто стоит перед ним. Здесь Бэтмен. Он пришёл не для светской беседы, не для игры в дружелюбного миллиардера. Он пришёл допрашивать. Но это ничего. Лекс знал, что Бэтмен явится. Ждал его с тех самых пор, как ядерный кризис не случился. С тех пор, как его реактор в Делавэре не взорвался. Лекс не приветствует его. Просто продолжает работать, давая Бэтмену начать разговор первым. Но и Бэтмен не торопится. Он ждёт, пока за ним плотно закроется дверь. Ждёт, пока Лекс поднимет на него глаза. Ждёт, пока уляжется ярость, пока в сознании сложатся нужные слова. И только тогда, подходя к столу, говорит коротко, сжатым, отточенным тоном: — Твой реактор в Делавэре не расплавился. Лекс даже не смотрит на него, отвечая ровно, без лишних эмоций: — Верно. Когда мета-террорист испарил весь хладагент, предохранительная система нейтрализовала урановое ядро, сделав его безвредным. Он не смотрит на Бэтмена, но даже боковым зрением замечает, как тот напрягается. Слова Бэтмена звучат резко, осуждающе: — У тебя был предохранитель, способный предотвратить ядерный взрыв. Лекс откладывает ручку и, наконец, поднимает взгляд. Вздыхает глубоко и размеренно: — Он был в стадии испытаний. Мы проверяли его возможности. Бэтмен рычит, его взгляд сверкает яростью: — Чтобы эта система использовалась в твоих реакторах, она должна была пройти уже далеко не испытательный этап. Ты обладаешь рабочим механизмом, способным нейтрализовать ядерный взрыв, и… Лекс прерывает его, встречая взглядом и бросая ответ не менее жёстко: — В одном моём реакторе. Я доверял испытаниям, но не доверял массовому производству. Его голос становится твёрдым, холодным: — Я не принимаю слепую веру за разум. И не позволю тебе обвинять меня в том, что я удерживал такую важную технологию из эгоизма или гордости. Мы оба видели, на что способен ядерный взрыв. Я не собирался подвергать мир этой опасности, рискуя собственным самонадеянным тщеславием. Бэтмен со злостью опускает обе ладони на стол, нависая над Лексом, его голос — лезвие: — Но это сработало. Это сработало, и, если бы в Южноафриканском реакторе был твой предохранитель, он бы не взорвался! Лекс откидывается назад, его лицо остаётся спокойным, даже когда на него обрушивается гнев Бэтмена. — Допустим, он сработал, — ровно отвечает он. — А теперь расскажи мне: ты слепо веришь в то, что он сработал бы всегда? Что мои изобретения непогрешимы? Если бы я запатентовал его и выпустил в мир, ты бы доверил французский реактор мне? Или всё же предпочёл бы положиться на Супермена? Бэтмен фыркает с отвращением: — Дело не в предпочтениях. Даже если бы существовал хоть малейший шанс сбоя, я предпочёл бы рискнуть, зная, что есть вероятность успеха. Ты мог предотвратить катастрофу в Южной Африке! Лекс пожимает плечами: — Или мог сделать всё только хуже. Бэтмен вновь со всей силой ударяет по столу: — Люди гибнут! И тогда Лекс улыбается. Сначала чуть заметно, но улыбка растёт, становится шире, но при этом хрупкой и горькой. В его взгляде появляется мрачное ликование. И в этот момент на поверхность поднимается тот Лекс Лютор, которого Бэтмен не видел уже много лет. Лекс, злодей, усмехается диким, маниакальным оскалом: — Я уже начал думать, когда же мы подойдём к этому, Брюс. Он встаёт. Брюс выпрямляется, не отступает, но перестаёт нападать, внимательно наблюдая за переменой. Лекс приподнимает бровь в провокации: — Ну же, Брюс. Просто скажи это. Я убиваю людей. Брюс старается не дёрнуться. Но Лекс видит всё. Его улыбка становится ещё шире. — Всё потому, что я убийца. Я убил этих людей своей небрежностью. Нет, не гордыней, а излишней осторожностью. Брюс пытается возразить: — Это не то, что я… Но Лекс перебивает его резким, насмешливым тоном: — «Не то, что ты имел в виду? Не то, что сказал?» Он презрительно усмехается: — Ты уже сказал более чем достаточно. Ты не пришёл сюда, чтобы говорить. Ты пришёл драться. Так скажи мне, Брюс. Ты пришёл, потому что по-прежнему видишь во мне злодея, или потому что хочешь, чтобы я чувствовал такую же вину, как ты? Брюс старается не отшатнуться. Но Лекс видит удар. Видит, как он попал в цель. Его улыбка становится резкой, но затем исчезает, сменяясь мрачной хмуростью. — Никто не знает вины так, как мы, Брюс. Так что сделай себе одолжение и хорошенько подумай, зачем ты здесь. Потому что, возможно, я бы и предложил помочь тебе нести этот груз. Но если ты хоть на секунду вздумаешь свалить свою вину на меня, я верну её тебе в десятикратном размере. Брюс старается не нахмуриться. Лекс ухмыляется: — Не веришь? Если ты действительно считаешь, что мой патент мог остановить этот ядерный взрыв, забирай его. Я распоряжусь, чтобы мой секретарь оформил передачу прав. Всего за один доллар. И с этими словами Лекс вытягивает руку, словно ожидая, что Брюс достанет деньги прямо сейчас. Но Брюс не двигается. Лекс насмешливо подталкивает его: — Ну же, Брюс. Не будь скромным. Ты хочешь верить, что я виноват в этом так же, как и ты. Так докажи это. Докажи, что этот ядерный взрыв — моя вина. Докажи, что в нужных руках этот патент предотвратит все будущие катастрофы. Докажи, что твоя идеология сильнее холодного расчёта. Брюс оказывается в ловушке, расставленной им же самим. Он знает, что наносимый удар ещё не пришёлся по нему, но ущерб уже нанесён. Теперь ему остаётся лишь решить, какой вариант причинит ему наибольшую боль. Он должен отказаться от патента. Но сделав это, он признает то, к чему не готов. А приняв — подтвердит, что просто искал, на кого переложить свою вину. И, зная, что делает неверный выбор, Брюс медленно, дёргано вытаскивает бумажник и протягивает первую попавшуюся купюру. Лекс выхватывает её у него из рук, зло бросая: — Пусть теперь кровь будет на твоей совести. Он сминает купюру и швыряет её в мусорное ведро. Затем встречает взгляд Брюса холодными, пустыми глазами, резко указывает на дверь и чеканит: — А теперь убирайся из моего офиса, Уэйн. Брюс старается не сбежать.

***

Брюс пытается осмыслить. Брюс пытается не зацикливаться. Брюс пытается дать Лексу пространство.

***

На следующий день Брюс приходит к Лексу. Однако, вместо того чтобы отправить его в пентхаус, швейцар ведёт его к лифту, ведущему в подвал. За все эти годы — и как Брюс Уэйн, и как Бэтмен — он ни разу не был в подвале Башни Лекса. Брюс старается не волноваться. Когда двери лифта раскрываются, он выходит в большую, белую комнату. Единственное, что бросается в глаза, — дверь в противоположной стене. Рядом с ней, облокотившись на стену, стоит Мерси. Она скрещивает руки на груди, её лицо выражает явное недовольство. Когда Брюс подходит ближе, её голос раздаётся в пустоте, эхом отражаясь от стен: — Ты облажался, Уэйн. Брюс старается не вздрогнуть. Приближаясь, он пытается спросить, но слова застывают в воздухе: — Он…? Мерси закатывает глаза и устало вздыхает: — Он в порядке. Ну, прошлой ночью был слегка не в себе, но сейчас практически пришёл в норму. Брюс пытается почувствовать облегчение. Осторожно оглядев пустую комнату, он спрашивает: — Тогда зачем мы здесь? Мерси усмехается, но её улыбка остра, как нож: — Ты вскрыл червоточину, а теперь Лекс хочет похвастаться. Брюс хмурится: — Ты не выглядишь обеспокоенной. Мерси пожимает плечами: — Ты веками имел дело с Джокером. Уверена, что справишься и с одержимым, слегка безумным Лексом Лютором. С этими словами она открывает перед ним дверь. Но прежде, чем он сделает шаг вперёд, она лениво добавляет: — А если не справишься, придётся тебя прикончить раз и навсегда. Игнорируя угрозу, Брюс переступает порог. Он входит в огромное помещение. Несмотря на чистоту и хорошее освещение, воздух здесь тяжёлый, несвежий, словно комната долгое время пустовала. Окинув взглядом пространство, он не назвал бы его захламлённым, но оно заполнено до отказа. Узкий проход ведёт к другой двери, а остальная часть комнаты уставлена столами, стеллажами, стендами и архивными шкафами. Один беглый взгляд — и Брюс понимает, что всё здесь посвящено Лиге Справедливости. Самый большой и заметный раздел явно посвящён Супермену. Автомобиль с разорванной крышей, доски, увешанные фотографиями пещер, космических кораблей и криптонских надписей. Брюс старается не отвлекаться. Но он не может не замечать детали. Карты первых появлений Супермена, анализ журналистских статей Кента, пробирки с микрочастицами, оставшимися после его сражений. Всё пространство — это огромная мозаика одержимости. Всё разобрано, проанализировано, разложено по полочкам: любая мелочь, связанная с Кларком Кентом и Суперменом. Когда Брюс идёт дальше, он видит аналогичные секции, посвящённые каждому из членов оригинального состава Лиги. Фотографии, видео, аудиозаписи, разобранные на отдельные фрагменты, анализ их диалектов. Всё записано вручную — явный признак человека, слишком параноидального, чтобы доверить свои исследования цифровым носителям. Последний раздел — посвящён Бэтмену. И хотя его секция выглядит такой же полной, как и все остальные, Брюс сразу замечает: здесь больше точности, больше внимания к деталям. Всё выстроено ровнее, анализ глубже. Если он без труда прошёл через остальные зоны, то здесь ощущение того, что кто-то годами критически изучал каждый его шаг, заставляет его ускорить шаг и направиться прямиком к одинокой двери в конце комнаты. За дверью — маленький, тёмный кинозал. В центре стоит единственное кресло. В нём сидит Лекс, его взгляд прикован к экрану, на котором идёт зернистая, снятая на телефон видеозапись. Старое сражение Лиги Справедливости с одной из первых разработок Лекса. Брюс подходит к креслу и смотрит на экран. В кадре Бэтмен уворачивается от лучевого выстрела. Отводя взгляд, Брюс тихо произносит: — Лекс? Лекс не оборачивается, его голос мягок и спокоен: — Что тебе нужно, Уэйн? Брюс старается не выдохнуть с облегчением. Но у него нет ответа. Не в этот раз. Он переводит взгляд на экран. Один ролик сменяется другим. Очередное столкновение Лекса и Лиги. Несколько минут они просто смотрят. Затем Лекс заговорит, его голос всё такой же ровный, будто разговор ни к чему не обязывает: — Как тебе комната? Я показывал свою «одержимость» всего нескольким людям. Наконец он мельком бросает на Брюса взгляд: — Хотя я всегда думал, что ты воспримешь это лучше всех. Лекс вновь смотрит на экран: — Уверен, у тебя есть аналогичное досье на меня, столь же детальное. Брюс лишь хмыкает в ответ. Лекс наклоняет голову, словно размышляя: — Скажи, Брюс. В моём досье есть мой счёт убитых? Брюс старается не застыть на месте. Он отвечает тихо: — Да. Лекс лишь понимающе кивает: — Но мне любопытно. Этот список включает только тех, кого я убил собственными руками? Или ты считаешь жертвами и случайные потери? Ты учитываешь тех, кто погиб в лабораторных авариях? Несчастные случаи среди моих собственных людей? В этот раз Лекс медленно поворачивается всем телом, чтобы взглянуть на Брюса. Он легонько постукивает себя по виску, пока говорит: — Потому что я знаю число своих жертв, Брюс. И у меня есть ощущение, что оно больше, чем ты думаешь. Лекс указывает в сторону комнаты позади них: — Я хотел поделиться с тобой своим шедевром. Чтобы напомнить тебе, во что ты ввязался. Потому что я убийца. Я убивал людей. И раз уж ты решил заговорить об этом, я хочу, чтобы ты действительно понял. Не просто гипотетические цифры, не просто сухая статистика. Я хочу, чтобы ты знал правду. Я убивал людей. Брюс стоит в тишине, его лицо задумчиво. Видя, что тот не собирается отвечать, Лекс устало вздыхает и снова поворачивается к экрану. Его слова звучат как исповедь, уставшая и потерянная: — Есть люди, которым я смотрел в глаза, когда стрелял в них, когда сталкивал их вниз, когда убивал их. Люди, которым я приказал умереть. За то, что они мешали мне. За то, что угрожали тому, что мне дорого. За то, что их мораль была ещё более разрушенной, чем моя. Люди, из-за которых я жалел о собственной жизни. Я наслаждался их смертью. Я стоял у их могил и улыбался их поражению. Они умерли, потому что встали у меня на пути. Он шепчет, с благоговейной яростью: — Их смерти того стоили. С этими словами Лекс откидывается на спинку кресла. Его голос вновь звучит устало, но теперь в нем сквозит что-то сломленное, печальное: — А потом есть те, у кого нет имени. Побочные жертвы. Цена выживания. Когда ты вступаешь в схватку с богом за господство человечества, разрушение неизбежно. Смерть неизбежна. Те, кто погиб в хаосе моей войны, моей «вражды», моих идеалов… Я не знаю, стоили ли они того… Лекс снова смотрит Брюсу в глаза: — Я называю их безымянными, но я знаю их имена. Все до единого. Списки. Бесконечные списки. Копи их, и станешь богат. Теряй их, и вскоре окажешься нищим. Но ведь говорят, что жизнь бесценна… Так что я не забуду их. Что бы это ни значило. Лекс усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья: — Забавно, не правда ли? Видеть, как легко мы придаём чему-то значение и как легко выбрасываем это на помойку. Я отвергал жизни ради своих идеалов. Я отвергал мораль. Он внимательно оглядывает Брюса, изучает его взглядом: — И всё же я отказался от своих идеалов ради тебя. И ради чего? Я сомневаюсь, что ты когда-нибудь простишь меня за мои прегрешения. Наконец, Брюс прерывает молчание, тихо вздыхая: — Я уже простил тебя. Он ожидает, что Лекс рассмеётся — грубо, насмешливо, недоверчиво. И действительно, звучит его холодный голос: — Но я убивал людей, Брюс. Брюс пожимает плечами: — А я причинял им боль. Лекс медленно хмурится. Брюс продолжает: — Лекс, я причинял боль людям. Я причинил боль тебе. Лекс не может этого отрицать. Он молчит. Брюс смотрит на экран, но кажется, что он не видит, что на нём показывают. Наконец, он признаётся: — Вчера ты сказал, что я чувствовал вину. Но я не чувствовал вины. Я был напуган. Лекс сосредоточенно смотрит на него, заинтересованный. Брюс делает глубокий вдох, снова поворачивается к Лексу и говорит: — Когда я услышал, что они нацелились на твою электростанцию в Делавэре, что они пытаются устроить ядерный взрыв, моё сердце остановилось. Но не от страха, что Метрополис окажется в радиационном облаке. Я боялся, что, услышав о нападении, ты сам отправишься туда, чтобы разобраться. Понимание озаряет лицо Лекса. Брюс, медленно, осторожно, будто опасаясь быть отвергнутым, берёт ладонью его лицо: — У меня была безрассудная, иррациональная паника, что ты погибнешь. Брюс опускается на одно колено рядом с креслом Лекса, заглядывая ему в глаза с искренностью: — И что я сделал первым делом, когда почувствовал, что теряю почву под ногами, когда усомнился в своих чувствах? Я обрушился на тебя с яростью. Я был жесток, безразличен. Я намеренно выбрал слова, чтобы ранить тебя. Лекс внимательно слушает и осторожно обхватывает его запястье. Брюс с грустной улыбкой продолжает: — Я причиняю боль, Лекс. Даже тем, кого люблю. Когда я не могу справиться со своими эмоциями, я атакую. Даже когда мой собственный сын носил маску Красного Колпака… Вместо того, чтобы попытаться понять его, я ранил его. В порыве гнева, ослеплённый эмоциями, я чуть не убил собственного сына. Брюс вдруг резко вскидывает взгляд к экрану, осознание пронзает его, как вспышка молнии. Ещё один кадр. Робот Лекса швыряет Бэтмена в стену. Все эти записи… это только Бэтмен против Лекса Лютера. Он шепчет: — Так же, как ты чуть не убил меня… Лекс следует за его взглядом и тихо говорит: — Тогда ты был просто безымянным. Ещё одним, кто пал в борьбе за мои идеалы. Ты был бы просто ещё одним именем в списке. Он снова смотрит Брюсу в глаза и, зеркально повторяя его жест, нежно берёт лицо в ладони. Его голос звучит как истина, как обещание, как откровение сломанного человека: — Я мог убить тебя. Брюс наклоняется вперёд, прижимаясь лбом к его лбу: — Но я всё ещё здесь. Мы оба всё ещё здесь. Он нежно целует Лекса в губы. И когда тот отвечает, Брюс тихо, но твёрдо требует: — Спроси меня снова. Лекс смотрит на него, его голос звучит торжественно, но в глазах вспыхивает искорка: — Чего ты хочешь, Уэйн? Брюс улыбается ему и отвечает честно: — Я хочу лучше разбираться в своих эмоциях. А потом он спрашивает, искренне, с надеждой: — Но чего я хочу ещё больше? Я хочу, чтобы мы продолжали пытаться. Лекс целует его — медленно, глубоко. А когда отстраняется, шепчет: — Думаю, я бы уже не смог остановиться.