Margaery

Маргери сидела у зеркала, расчесывая волосы. Сегодня была теплая ночь, дверь балкона была открыта. Теплый ветерок щекотал голые ступни. ― Уже темно, отложи книгу, ― Маргери всегда беспокоилась, когда Якопо читал в таком освещении. ― Тут горит свеча, ― Пацци не отвлекался от книги. ― Все равно. Я ведь переживаю… Мужчина захлопнул книгу и подошел к любовнице. Их взгляды встретились в зеркале, Маргери улыбнулась. Якопо поцеловал ее в макушку и забрал расческу из ее рук. ― Раз моя женщина запрещает мне читать, то она должна придумать, чем же нам заняться… Маргери тихо рассмеялась. Она потянулась к нему, упираясь щекой в мужскую грудь и слабо вздохнула. ― Что с тобой? ― мягко спросил мужчина, аккуратно поглаживая девушку по шёлковым волосам. ― Я весь день провела с Медичи, ― отчаянно выдохнула она. ― Решали по поводу развода. Он все еще надеется, что я откажусь, но прошение уже отправили. Но из-за него чувствую себя опустошенной. И одинокой. Когда она сказала о разводе, то надеялась, что ее тона хватит, чтобы понять ― возражений она не принимает. Но они раздались немедленно. ― Ты не посмеешь, ― прошептал Лоренцо, бросаясь к ней, и сейчас она отчетливо видела весь его гнев и все отчаяние. Маргери привычно испугалась бросившегося к ней мужчины, но вовремя расправила плечи, не показывая своего страха. Лоренцо замер на расстоянии вытянутой руки от нее. ― Лоренцо, я не спрашиваю разрешения, я всего лишь сообщаю о своем решении, ― суровым тоном, какой он уже давно забыл, добавила Маргери. ― Не забывай, что ты женился не на простой торговой девке, а не женщине благородной крови, которая выше тебя по статусу. Требовать развода с ненавистным мужем ― мое право! ― продолжила она, с силой вцепившись в собственный локоть. Почему-то сейчас Лоренцо замечал каждую деталь ― одежды, движения, жеста. От этого рябило перед глазами, а голова болела еще сильнее. Даже не постеснялась напомнить об их изначально низком происхождении. Маргери и в лучшие годы брака не забывала о том, что в ней благородной крови больше, чем в Лоренцо, и все равно услышать это было неприятно. ― Нет! Я не позволю тебе просто так уйти! Ты моя жена! ― лицо Лоренцо приобрело нездоровый малиновый оттенок, руки задрожали, зрачки расширились. Он кричал и бился в истерике, непривычно сильной и непотребной даже для него. Маргери никогда не видела его таким. ― Я не позволю так поступить! У тебя нет права самой принимать такие решения! ― казалось, еще немного, и он кинется на нее, замершую посреди этих воплей пока еще супругу, на чьем лице странным образом не отражалось ничего. ― Твой любовник может таскать тебя в кровать с утра до вечера, он только на то и годен, но я твой муж! ― Заткнись! Я уже выслушала достаточно! ― не выдержала Маргери и с силой потерла пульсирующие виски. Сейчас она отправила бы Лоренцо Медичи на плаху, а не просто развелась, лишь бы не слышать невыносимого адского визга. Впрочем, от ее возгласа Лоренцо обомлел и теперь стоял, безмолвно открывая и закрывая рот. ― Завтра я отправлю гонца. Я потребую развода, на который имею полное право, и это не обсуждается, ― Маргери часто говорила с мужем так жестко и безжалостно. Лоренцо помнил о своей вине, понимал ее боль, и все равно пытался ее удержать рядом с собой, но как же Маргери устала, смертельно устала. Тогда вся семья сбежалась на крик ― Медичи успокаивали Лоренцо, а Гульельмо… Гульельмо неожиданно загородил ее собой, словно Лоренцо в любой момент мог кинуться на жену. Племянник Якопо быстро, не слушая криков Лоренцо, вывел Маргери из комнаты и передал Джеймсу, который ждал мадонну, первым узнав о ее планах. Джеймс отвел ее к себе, и как бы Маргери ни хотела, она действительно провела все день и всю ночь у Джеймса, составляя письмо в Рим, к Сиксту, и на следующий день с восходом гонец из дома братьев Барров был отправлен. Весть о том, что Маргери и Лоренцо Медичи разводятся быстро облетела всю Флоренцию, но Маргери уже было все равно, хотя она видела, как Адриан и все Барры судорожно придумывают план решения проблемы и предотвращения слухов. К Медичи, через два дня, правда, вернуться пришлось ― нельзя просто было заявить о разводе и уйти, хотя Маргери очень и очень хотелось. Во второй раз они с Лоренцо поговорили спокойнее, хотя ненависть никуда из мадонны и не ушла. Лоренцо спросил, есть ли еще какие-то причины для развода, кроме событий двухлетней давности. Маргери иронично изогнула бровь, и спросила: «А этого мало?» Она жила у Джеймса, и когда с момента ее прошения о разводе прошло пять дней, Лоренцо еще раз ее вызвал и спросил, хочет ли она получить какую-то часть от его имущества и банковских счетов. Маргери сказала нет, но каким-то загадочным образом они проговорили весь день об этом, пока Сивилла Барр ― еще одна сестра этой семьи ― собирала ее вещи, и только к вечеру Маргери смогла покинуть дом Медичи. В этот раз она все-таки направилась к Пацци. Она не могла не заметить, что на нее смотрели люди с интересом ― кто-то с уважением, кто-то с удивлением, кто-то с пренебрежением, но таких взглядов было мало. Маргери считала, что через несколько месяцев все забудется ― и то, как она развелась, и то, как она ушла к Якопо Пацци. В конце концов, простые люди мало интересуются играми высших сословий, им интересен собственный дом и его благополучие. И кроме того, многие были уверены в том, что причина развода кроется в жестокости Лоренцо. Его деда помнили хорошо, как-то Козимо сказал одному из своих друзей, который жаловался на разврат и неугодные Богу деяния городских властей, что развращенный город лучше города погибшего, и что с чётками в руках государства не построишь. Этот принцип доминировал в политической деятельности Козимо Медичи. Пусть Медичи и помогали простым людям деньгами, многие еще помнили о том, что Медичи ― ростовщики, неугодные Богу. Якопо встретил ее, ничем не высказав своего недовольства. Конечно, он уже слышал о том, что любовница сделала то, о чем он ее давно просил ― решила развестись с ненавистным мужем. Но было кое-что еще: Маргери вошла в его кабинет, он последовал за ней следом и увидел, как она в абсолютном молчании положила какие-то бумаги на стол. Просмотрев их, Пацци понял, что девушка сделала то последнее, о чем говорила ― нашла список долгов Медичи и забрала их. Ушла тогда, когда до уничтожения Медичи не осталось долго ждать. Как и обещала. Отбросив бумаги, как ненужный мусор, он порывисто сжал любовницу в объятьях. Маргери вцепилась в него, как утопающий в соломинку, и впервые чувствовала себя счастливой. В ту ночь они не говорили ни о чем, лишь тонули друг в друге, погружаясь, казалось, все глубже и глубже, стирая границы. И каким-то невероятным образом это оказалось именно тем, что ей было нужно. Это была страсть, безусловно, но — другая. Не торопливый и жадный огонь, сжигающий изнутри и требующий немедленного утоления, но медленное, тягучее пламя, расплавляющее не только тела, но и души, чтобы слить их в нечто новое, нечто цельное. И, глядя в глубокие голубые глаза, согревающие десятком оттенков чувств и эмоций, она впервые подумала, что готова гореть в этом пламени вечно. Даже больше — хочет этого. ― Ты не одна, ― возразил Пацци, кладя руки ей на плечи и ободряюще сжимая в знак поддержки. Спину холодило. Девушка подалась назад, чтобы сократить расстояние между собой и его всегда таким горячим телом. Маргери вздохнула. ― Знаю, это прозвучит глупо и по-детски, но… мы могли бы… ― начала произносить она, но сердце как-то особенно сильно трепыхнулось в груди, и она запнулась. С трудом вдохнула, выдохнула и отмахнулась. ― Ладно, забудь. ― Нет, говори, ― неожиданно твердо потребовал он. ― Что ты хочешь? Скажи мне. Он всегда интересовался ее желаниями больше, чем чем-либо другим. Помимо того, что ее радовало это чисто по-женски, это еще и напоминало о доме, о Франции. Кто кроме Якопо с момента ее появления в Италии интересовался ее желаниями? ― Мы занимаемся любовью… очень и очень много, ― Маргери сглотнула. ― Можно я сегодня просто посплю с тобой? Я ненавижу спать одна, одна справляться с одиночеством. Я бы хотела сегодня просто заснуть с тобой, в твоих объятьях и забыть обо всем, что будет находиться за пределами нашей кровати, ― по телу словно прокатывались волны, одна за другой, сжимая все внутри, перекрывая доступ воздуха, застилая глаза пологом непроницаемого мрака. Лежащая у нее на плечах тяжелая рука сдвинулась на живот, чуть неуклюже притягивая ее назад, прижимая вплотную к горячему твердому телу. Якопо зарылся лицом в ее волосы, обдавая затылок теплым дыханием. ― Нашей кровати, ― повторил он. ― Конечно. Разумеется. Я принесу еще одеял. Готовься ко сну. Он вышел. Маргери вздохнула, почему-то ощущая себя дурой, но просто начала исполнять приказ. Сняла верхний халат, почувствовав, как тут же пробежали мурашки от легкого ветерка по голым плечам. Ее волосы сияли жидким янтарем, огненные и красивые. Пацци вернулся, протягивая ей какую-то кружку. ― Что это? ― Золотое молоко, ― в сердце что-то кольнуло. Отец всегда на ночь велел приносить дочери такой напиток, говоря Маргери, что тогда никакие страхи и кошмары ее не достанут. С годами Маргери поняла, что в золотом молоке на ночь была и практическая польза ― главные составляющие этого напитка молоко и куркума. Последняя богата веществом под названием куркумин, оно смягчает симптомы бессонницы, уменьшает воспаление, а также помогает при тревожности и депрессии. Едва ли Пацци знал о том, что именно этот напиток был теплым моментом ее детства, но его забота, как всегда, приятно согревала. ― Это поможет тебе быстрее заснуть, ― сообщил Якопо. Молоко напомнило о доме. Несмотря ни на что, Маргери считала, что у нее было хорошее детство ― большая семья, где ее обожали все без исключения, добрые родители, которые каждый день находили для нее минутку. Родные сами учили ее всему необходимому, практически не прибегая к помощи учителей, и самое главное ― ей не ставили в вину, что она родилась не мальчиком. Немногим девочкам везло так, как ей. Когда она допила, Якопо молча открыл для нее объятья, и девушка прижалась к нему, прикрывая глаза. Она привычно покрутилась, устраиваясь удобнее и чувствуя, как Пацци наблюдает за ней с едва заметной улыбкой. В этом и был весь Якопо. Жадный до ласки, и невероятно на нее падкий ― стоило Маргери протянуть руку, и он старался сделать все, чтобы она в результате коснулась именно его. ― Я люблю тебя, ― неожиданно призналась она, сама от себя не ожидая. Они редко об этом говорили, иногда, в моменты особенной близости, говорили нечто похожее. Чаще всего, как и полагается, говорила Маргери, Якопо предпочитал доказывать свои чувства словами, взглядами, жестами. Иногда Маргери хотелось это услышать, и она была особенно игривой и ласковой, и со временем Якопо понял, что такое поведение вызвано желанием подтвердить те чувства, о которых они оба знали. Маргери прижалась головой к его плечу. Якопо любил это и любил, когда она начинала гладить ему плечи или перебирать волосы, как сейчас. Что бы она с ним ни делала — он любил это. Пацци поймал ее за руку и прикоснулся горячими губами к запястью. ― И я тебя, ― сказал он. Маргери уткнулась лицом ему куда-то в ключицу и глубоко вдохнула. Она прекрасно понимала, что происходит с ее любовником ― если она ушла от Медичи, значит вскоре должна прийти к нему. Через месяц, или через два, но Маргери должна стать его не только перед лицом Господа, от которого нельзя скрыть сердца, но и перед глазами людей. Знал это, и боялся. Маргери была всего лишь девушкой ― сильной, но все-таки девушкой, мало ли, что она могла решить. Она вполне могла решить, что ей лучше уехать домой и не знать, что будет происходить во Флоренции, когда правда ― вся правда ― выйдет наружу. Она могла решить не связывать себя узами брака с ним, потому что им обоим было и так комфортно, а с браком у Маргери был нехороший опыт. Или в этот тяжелый период она могла увлечься кем-то другим ― кем-то моложе и проще, веселее и свободнее, потому что постоянное метание Медичи-Пацци могло ей надоесть. Якопо очень боялся ее потерять. Без нее у него останется только ненависть, богатство и знатное происхождение, а ему нужна была Маргери. Она, без сомнений, знала, в какие моменты приходят к любовнику такие мысли, смотрел он тогда нее по-особенному. Всегда поворачивался к ней, если мысль застигла его в момент работы, пока она сидела на кровати, обращался к ней, точно подсолнух к солнцу. Маргери в такие моменты старалась быть особенно нежной и открытой с ним. Она не могла убедить его в своей любви, только знала внутри себя, что никто другой ей не нужен. И домой она не хотела возвращаться ― лишь быть с ним. Не бегать от мужа к любовнику, а быть с Якопо постоянно, быть его по закону, чтобы все знали, что она принадлежит ему, а он ― ей. Когда так случится, Маргери наконец успокоится. Пустота внутри пожирала его каждый день, и девушка, надо признаться, побаивалась этой его пустоты. ―Ты — все, что мне нужно, ― с убийственной прямотой говорил он, когда Маргери пыталась на словах ему объяснить, как многое он для нее значит. Всегда путалась и никогда не могла облачить в слова, потому что она знала только как говорить это от матери. Отец, как и Якопо, доказывал любовь к дочери и супруге делами ― приносил куклу Маргери от самого лучшего кукольника Франции, приносил скромные украшения, но со вкусом, как любила мать, угадывал настроение, помнил любимые цветы, любимый цвет, драгоценности, блюда. И Якопо был таким же. Может, поэтому она его выбрала. Он напоминал о доме. ― Почему тебе это так нравится? — как-то спросила она как-то, перебирая его волосы. Якопо открыл глаза и поглядел на любовницу ― прямо, открыто. ― Это со мной впервые, ― ответил он. Якопо засыпал, а Маргери продолжала думать, наслаждалась его объятьями. Руки его крепче сжались вокруг нее. Он всякий раз старался обнять и не отпускать больше. Ему нужен был контакт. Ему нужно было знать, что он нужен ей. Что Маргери его не прогонит. Что ей не все равно, что там с ним происходит. Он не привык, что кому-то есть до него дело, не привык быть нужным. Не знал, как это. И не умел быть им.