Margaery

Сара всегда была внимательной, Маргери доверяла ей самые разные дела разной степени важности. В верности девушки она не сомневалась ― если бы мадонна попросила Сару принести ей сердце Лоренцо Медичи, Сара, немного подумав, спросила бы, в какой шкатулке та желает его увидеть ― в золотой или серебряной. Но помимо доверия, Маргери точно знала, что может положиться на Сару ― та всегда трепетно хранила секреты и тайны своей госпожи, умело покрывала ее визиты к любовнику или к Баррам, и при этом все до сих пор верили, что Сара ― служанка, обычным случаем появившаяся в доме Медичи. Иногда господа могли не видеть простых вещей, но слуги замечали все. Сегодня у Сары был законный день для отдыха, который Лукреция Медичи дарила всем своим слугам несколько раз в два месяца, и Сара Барр пришла навестить свою мадонну. Маргери до сих пор жила у Джеймса и по каким-то своим причинам попросила Сару остаться в доме Медичи. Сара, конечно, объясняла это тем, что пока что глаза в доме Медичи у Маргери должны остаться, а Маргери прикрывалась другим ― Саре не стоит мотаться с ней, ведь мадонна не знала, как повернется ее жизнь следующим днем, но и факт шпионажа служанки не скрывала. Сара была не против ― поможем всем, чем можем, как говорится. А помогать Маргери стала вторая сестра Барров ― Сивилла, молчаливая и строгая, темноволосая и ужасно красивая. В детстве Маргери сильно не нравилась эта девочка ― ведь она искренне считала, что Сивилла была красивее нее. Сивилла была старше Маргери на восемь лет, и сейчас Маргери видела, что красота у них разная ― красота старшей дочери Барров была холодной, прекрасной, как зима, а Маргери ― прохладной, но цветущей, как весна. Кроме того, Сивилла была понимающей и чуткой, как и ее сестра Сара, и обладала беспринципностью Барров. Они мало общались с Маргери в другое время, меньше, чем с Адрианом или Джеймсом, но это не уменьшало их связи. Сивилла в свое время добровольно приехала с Маргери во Флоренцию, даже немного возмутившись, что ее не позвали сразу. Если Сара была подругой и помощницей, то Сивилла ― покровительницей и наставницей. Сара скучала у Медичи без своей госпожи, поэтому была рада с ней встретиться. Кроме того, она принесла некоторые платья, чтобы Маргери могла переодеваться, и она же собирала вещи. Сара напоминала норку или шиншиллу ― милая, тихая, быстрая, но пальцы откусит по фаланги не подавится. ― Мадонна, ― неожиданно позвала она, прервавшись, когда перечисляла вещи, что собиралась передать в ближайшее время. Маргери не хотела забирать все ― конечно, она немного изменилась и вещи, с которыми она приехала, ей уже были не в пору. Подарки Медичи тоже мог оставить себе. Маргери волновалась только за семейные украшения, что были для нее важными, а Сара все никак не могла найти одно колье, которое принадлежало покойной тетушке Гортензии. Все остальное Медичи мог оставить себе. Якопо, узнав об этой небольшой проблеме, ничего не спрашивая, через несколько дней сообщил Маргери, что она может выбрать новые ткани, из которых ей сошьют платья. Бархат, шелка ― любых цветов и расцветок. Наверняка, это дорого стоило, но Якопо всеми своими делами показывал, что хочет поскорее к себе в дом не любовницу, а законную жену, и уже готовит все для ее появления. Но были вещи, которые Маргери нравились, и она хотела их. Поэтому уход немного затянулся. ― Да, Сара? ― откликнулась она, немного тоскливо перелистывая страницы своей любимой повести. Сара сидела в комнате, поскольку сегодня у нее был выходной день, и что-то вязала, Маргери иногда отвлекалась, смотря на то, как быстро мелькают острые спицы в руках фрейлины. ― Тебе нужно что-то для твоих дней? ― спросила она, считая петли. Раз, два, три… Пятнадцать. Молчание затянулось. ― Что? ― переспросила Маргери, и Сара подняла глаза. ― Твои женские дни. Они должны были начаться три дня назад. Маргери замерла. Она всегда была невнимательна в этом вопросе, а с этим всем она часто забывала про особенности женского организма, пока все не начиналось, но четкая Сара всегда была внимательной и более ответственной в этом плане. А последнее время все и вовсе смешалось: кровотечения три месяца назад совпали с ее женскими днями, но Джеймс был уверен, что она не беременна. При количестве крови, что она тогда потеряла, выкидыша было бы не миновать. Но после… после у нее были только две короткие менструации, и она не отказывала себе в связи со своим любовником. Имело ли место быть?.. И как некстати ― или напротив, очень вовремя ― она вспомнила, что подобные кровотечения случались с ее матерью именно во время беременности. Маргери помнила это очень хорошо ― один раз они сидели вместе в саду, и мать учила ее вышивать. Они смеялись и им было хорошо, а потом мать внезапно вскрикнула и упала. Маргери закричала, и к ним тут же подскочили служанки. Место, где стояла мать, было в капельках крови, как и ее светло-розовое бархатное платье. Через полтора часа вся семья узнала, что через девять месяцев родится еще один наследник. Во время беременности мать часто страдала от кровотечений ― сильных и не очень, и успокаивала Маргери тем, что такое бывает у женщин. Маргери судорожно вздохнула. Прошедшая истерия с последующим побегом, хотя, как отметил Джеймс, она всегда умела держать себя в руках. Она много ела и мало спала, а даже если и спала, то сны были яркими и душными, из-за чего девушка становилась вялой и еще более раздражённой. У нее сильно болели ноги, но Маргери предпочла этого не замечать, и несколько платьев перестало на ней сходиться. Маргери, бросив быстрый взгляд на закрытую дверь, задумчиво приложила руку к животу. Ей показалось, или он действительно был немного больше, чем несколько месяцев назад. Маргери начала считать. Сбилась, начала снова. Потом передвигала на несколько дней и снова считала, но так и так выходило, что уже возможно три или четыре месяца мадонна находится в деликатном положении. *** Им пришлось немного подождать ― один из братьев Барров сцепился с кем-то в какой-то уличной драке, кажется, когда говорил, что Лоренцо Медичи ― лживый ублюдок, от которого несет грязными помоями, что текла в его жилах вместо крови, и кто-то его полоснул по горлу. Некоторые из свидетелей драки бросились на помощь Барру, кто-то за сторонника Лоренцо, но таких было немного, по словам пострадавшего брата. Он выглядел бледным, но в целом Джеймс не переживал, а значит все было хорошо, и Маргери не стала мучать себя чувством вины. Когда Джеймс услышал, зачем мадонна пришла, он только молча кивнул, приглашая их с Сарой войти. Удивленным врач не выглядел. «Когда он увидел меня в доме Пацци, ― внезапно осознала Маргери. ― Уже тогда он подозревал». Джеймс был молчалив и собран, Маргери рассматривала гобелены на стенах ― сцены охоты, какие-то герои и рыцари. Серебряный олень на темно-синем фоне, но в отличие от герба дома Маргери ― где олень стоял на дыбах ― этот олень был повернут в другую сторону, и стоял он на всех четырёх ногах, и вместо пяти ответвлений на рогах у этого было три. И все-таки во Франции эти два герба были очень говорящими. ― Ты готова? ― раздался ласковый голос, и Маргери посмотрела на Джеймса. За своими размышлениями она совсем не заметила, как он закончил подготовку и был готов приступить к осмотру. Маргери молча кивнула. Инструменты внутри создавали новую боль, но Маргери терпела. ― Ну, что скажешь? Ожидать мне наследника? ― усмехнулась она. Ей всегда нравилось это слово, наследник. Царственно звучит, величественно, а Маргери всегда стремилась ко всему такому. Спросила она в шутку, конечно же. Она-то свято верила, что детей у нее не будет ― по крайней мере, не так скоро. Джеймс сказал, что ткани такого рода срастаются быстро, но самому организму нужно много времени для восстановления. Особенно в условиях стресса, постоянного испуга и волнения, которые стали для Маргери неотъемлемой частью ее жизни. Сама же мадонна думала, что ее женское естество окончательно отравлено противозачаточными снадобьями, которые она перестала пить не так давно. В ее теле не мог зародиться ребенок, даже если Маргери думала об этом. Джеймс кивнул Саре, и та помогла Маргери сесть ровнее. Хирург сполоснул руки в тазе с водой и посмотрел прямо в глаза мадонне. ― Да, ― сказал он. Так, что все в комнате поняли ― он не врет и не шутит. Все внутри Маргери похолодело. ― Что? ― Ты беременна. Срок еще не большой ― три месяца или чуть больше. Удивительно, что ты забеременела вскоре после сложных кровотечений. Но твой организм всегда был сильным. Он снова подошел к ней и оказался внутри, словно хотел убедиться в этом еще раз. Маргери стерпела, Сара держала ее за плечи. Через несколько минут, Джеймс Барр вытянул руку из-под ее юбки и взял один из своих жутких инструментов. На этот раз Маргери застонала еще громче и протяжнее, жмурясь и сжимая пальцы от боли. Ее ноги напряглись и попытались сомкнуться. Лицо мужчины исказилось новым беспокойством. ― Мария беременна. Это совершенно очевидно, ― закончив, наконец, осмотр объявил он Саре и самой Маргери. ― Поздравляю, мадонна, ― на этот раз лекарь обратился к Маргери, опустившей юбку и положившей руку на живот. Блаженная улыбка снова появилась на ее лице. Врач успокаивающе дотронулся до ее лба, будто проверяя температуру. ― Я бы посоветовал тебе хоть несколько дней провести в постели. Твои ощущения не должны были быть такими. Ребенок после всего случившегося… ― Я могу его потерять? ― перебила Маргери, видя, как расширились от ужаса глаза Сары. ― Не вижу для этого причин, ― взглянув на девушку с поддержкой, проговорил Джеймс. Маргери расслабленно выдохнула и, аккуратно сжав ноги, прикрыла глаза. Ей надо было о многом подумать. *** Листочек мяты и лимона под язык перед едой, и тошноту можно было скрывать. Плохое самочувствие, которое Маргери для всех остальных списывала на легкую простуду после истерии, скоро отступило. Через неделю Маргери прибавила в весе, ей стало гораздо лучше, и повторные осмотры уже не причиняли такое боли, и Джеймс был доволен улучшившимся самочувствием своей подопечной. Она знала, что будет лишь вопросом времени, когда Лукреция Медичи все поймет. Маргери, пусть и против воли, приходила в дом Медичи несколько раз, чтобы решить окончательные вопросы своего переезда. Лоренцо просил подождать ― ответ из Рима еще не пришел, однако Маргери была тверда в своем намеренье больше не оставаться под этой крышей. И каждый раз, когда она приходила, испытывающий взгляд свекрови все чаще останавливался на Маргери. Она сама была матерью троих детей, так что наверняка быстро поймет, что не так ― Джеймсу мать Лоренцо не доверяла, ведь он служил Маргери и говорил то, что невестка хотела, чтобы он сказал. Так и случилось. Буквально через несколько недель после осмотра Маргери пришла в дом Медичи, как она надеялась, в последний раз ― ей надо было найти колье тетушки Гортензии и больше, по возможности, никогда сюда не приходить. Лукреция уже ждала ее, и быстро перехватив за локоть девушку, когда та пришла в дом и направилась в свои бывшие покои. ― Маргери, я хочу с тобой поговорить. Знакомое раздражение поднялось в груди. Маргери ненавидела всех Медичи ― даже Лукрецию, которая пусть и помогала невестке в ее худшее время, так и оставалась матерью врага. Идеально вышколенное воспитание не позволяло просто вырвать руку и уйти, взмахнув юбками. ― Я вас слушаю, ― холодно ответила она. ― Я знаю, что ты беременна, ― не стала тянуть Лукреция. ― Не надеюсь, что ребенок от Лоренцо, но теперь с разводом придется повременить, ― сказала она, и девушка не сразу поняла, в чем именно была задумка Лукреции. А когда поняла, ярость вспыхнула в ней, точно от керосина. ― Я скорее умру, чем позволила бы Лоренцо стать отцом моим детям, ― зашипела она. ― Этот ребенок не Медичи. Он не вашей крови. Маргери заметила какое-то шевеление в стороне, но ей было все равно ― услышит кто-то или нет, даже Лоренцо, было уже не важно. Она знала, что это правда, и это была одна из немногих истин, которую она действительно знала, а которую не выучила. Этот ребенок принадлежал ей, потому что в нем текла ее кровь. Этот ребенок принадлежал Якопо Пацци, потому что в нем текла его кровь. Медичи было не место в ее ― их ― жизни. Колье она так и не находит. *** ― Маргери? ― удивленно произнес Франческо за ее спиной. ― Ты… ты, кажется, перепутала комнаты, ― невесело пошутил он, подходя ближе и нервно потирая шею. Что Маргери здесь делала? Не здесь, в смысле у них в палаццо, а здесь, в смысле в комнате Франческо. Если она хотела поговорить с ним, то обычно выбирала кабинет дяди, где тот мог всегда их найти. Было ли это как символ доверия их обоих друг к другу ― он впускал ее в свой кабинет, а она все время решала свои дела у него на виду ― или чем-то иным, Франческо слабо понимал, но найти ее здесь было странно. Маргери, однако, на вопрос его ответила совершенно не так, как он ожидал. ― Сколько лет уже сад не цветет? ― спросила она, не отводя взгляд от сада за окном. Франческо наконец понял, что ее заинтересовало, но сам подходить не стал. Каждый взгляд на сад делал ему больно, но он упрямо не просил другую комнату. Это было его личное пожелание, отец говорил, что боль не только делает тебя сильнее, но и доказывает, что ты жив, потому что мертвым уже все равно. Для Франческо сад был как вечным напоминанием о матери, а значит еще и о том, что пока ты жив и тебе больно, ты можешь все исправить, ты можешь стать лучше. Да и просто было приятно иногда смотреть туда, вспоминая детство. Сад будто наполнял его новыми силами. ― Лет двадцать…? ― неуверенно сказал он. Хотя, наверное, намного больше, просто Франческо не хотел это вспоминать. ― После смерти нашей матери. За садом еще какое-то время ухаживали, но отцу было больно его видеть. Он хотел и вовсе его уничтожить, но рука не поднялась… А потом он зарос, завял, и никто к нему не прикасался более. ― Она же умерла раньше вашего отца, ― неуверенно пробормотала Маргери. ― Да. В родильной горячке после Гульельмо. Отец пытался быть хорошим отцом, да и Якопо нас любил как родных… Но после смерти отца словно солнце погасло. А потом появилась ты. Маргери сначала старалась не задавать Якопо неудобные вопросы ― про семью Пацци, про судьбу его братьев, сиротство племянников, а он взамен не спрашивал про Лоренцо, когда это не касалось дел. Возможно, это был их лучший подарок друг другу. Но вот Франческо не считал их неудобными — отвечал, не пытаясь отвертеться. Лучше бы, наверное, пытался. То ли не хотел, то ли не умел врать. ― Я?! ― удивленно переспросила девушка, поворачиваясь к Франческо всем телом. Он улыбнулся и, легко, почти невесомо, положил руку ей на плечо. Он всегда ее так касался ― то ли из-за боязни вызвать ревность дяди, ― Да. В тебе есть свет, которого не хватает этому дому. Свет и тепло. ― Не помешаю? Франческо, и так стоящий на расстоянии от нее, сделал еще один шаг назад, но Маргери видела, что неожиданно появившийся Якопо совсем не злится и даже не волнуется. Это было по-своему очаровательно, но в верности Франческо Якопо мог быть уверен, даже сейчас. Маргери могли хотеть тысячи мужчин со всего мира, и только в том, что племянник не предаст его таким образом, Якопо это точно знал. ― Дядя, ― кивнул юноша в знак приветствия и выжидающе посмотрел на Маргери, словно она должна была спросить что-то еще. Она слабо улыбнулась Франческо, кивнув в знак признательности, и вышла из комнаты, подхватив Якопо под руку. Привычно потянулась к нему, чтобы поцеловать в губы: легко, нежно, практически невесомо. ― Можно попросить… ― Заняться садом? Маргери слегка зарделась. ― Да. Знаю, я не твоя жена, и просить заботиться о саде, который разбила твоя мать ― вверх наглости, но… ― Конечно. Делай, что хочешь. Пацци не дал договорить ей, как всегда, с радостью исполняя ее просьбу. Как любой мужчина, Якопо мечтал обладать. И самым большим его желанием была Маргери. Желанием, с которым невозможно было совладать. Возможно, он малодушно полагал, что, исполняя все ее желания, сможет удержать рядом с собой, и Маргери не могла его в этом винить ― если человек с рождения верит только в деньги, власть и богатство, как еще он может выразить свою любовь? Маргери просто надеялась, что он знает о ее чувствах к нему, которые явно не исчислялись только деньгами. Маргери никогда не мешала ему, когда он работал. Якопо не накладывал никаких запретов на это, он был бы только рад, если бы его любимая ластилась к нему в то время, как он работает с документами или перепроверяет счета, задавала вопросы, болтала на фоне— но то отношение, что демонстрировала Маргери, было уважением к его трудам. Если свободное время девушки выпадало как раз на рабочее время ее любовника, она тихо садилась неподалёку, чтобы видеть стол, за которым работал Пацци, и в тишине наблюдала за быстрым росчерком пера. Шорох оказывал на неё едва ли не гипнотическое воздействие, и больше, чем ощущать присутствие Маргери, Якопо любил тайком скашивать на неё глаза и любоваться широко распахнутыми в полном внимании глазами. В этот день всё по-другому. Маргери сидит на кровати, забравшись с ногами, но в её позе нет привычной и естественной расслабленности. Обнимающие саму себя руки не находят места, то перекрестьем берясь за плечи, то защищая живот, а кукольные ступни то и дело виляют друг над другом с обманчивой беззаботностью. ― Маргери, рассказывай, что происходит, ― наконец выдыхает Якопо с легким недовольством. ― Скажи, и тебе, и мне станет легче. ― Я не знаю, как ты это воспримешь, ― произнесла девушка, внутренне чувствуя вину. Раздражение в глазах Якопо сменилось какой-то обидой, и Маргери вдруг поняла: она действительно так и не прочувствовала до конца все отчаяние, всю заботу о ней любовника. Она приняла их, с радостью ответила любовью, но, возможно, слишком замкнулась в собственных переживаниях. ― Лоренцо…? ― предположил Пацци, и Маргери практически сразу мотнула головой. ― Дело не в нем. ― Тогда в чем? — Помнишь, я обещала, что никого не буду любить так сильно, как тебя? — наконец произносит она, и даже её нежный и добрый голос звучит в выжидающей тишине резко и внезапно. А ещё — встревоженно и почти виновато. Якопо откладывает бумаги на стол, встает, легко улыбнувшись вопреки шевельнувшейся в душе тревоге. Их с Маргери эмпатия всегда впечатляла всех, кто о них знал. — Конечно, помню. И ты сказала мне это ровно… считать те разы, когда ты стонала это в оргазме? ― Иди ты! ― смеется девушка. Пацци усмехается и подходит ближе. Садится на кровать рядом с ней, аккуратно поправляя подол ее платья, и гладит по лицу, с привычным обожанием касаясь красивого лица. Маргери всегда нравилось, как он прикасается к ней, словно она ― единственное в мире, что его волнует. Впрочем, вероятно так оно и было, или находилось близко к правде. ― Так в чем дело? ― мягко спрашивает он. Она позволяет рукам бессильно опасть на приподнявшиеся плечи любовника. ― В нас. Я беременна, Якопо. Мужчина несколько секунд беспомощно смотрит на нее, мелко, судорожно качая головой — всё время, пока Маргери смотрит на него открыто, любовно и смущённо, а по её губам растекается плохо сдерживаемая улыбка. — Ты… — его рука осторожно ложится на отсутствующий пока живот, кончиками пальцев угождая между грудей, и Маргери кивает, заливаясь румянцем. — Маргери! Мужчина, рассмеявшись от облегчения и сильной волны счастья, подхватывает всё ещё робко посмеивающуюся девушку и в танцевальном развороте опускается с ней на кровать, прижимая к груди и покрывая её лицо поцелуями. Маргери крепко прижалась к нему, обхватывая за шею, целуя в волосы. ― Мой ребенок не станет носить фамилию проклятых Медичи, и моей женщине это не пристало, ― Якопо усадил ее обратно на кровать, и прижался к ее лбу своим. ― Будешь жить со мной в моем доме, ― необычно твердо решает он. Маргери хмыкает, но злой иронии, как раньше, в этом нет. ― И в каком же качестве? ― В качестве мой жены. Я женюсь на тебе, и плевать на все остальное. Сначала Якопо хотел выждать. Подождать, пока новости о разводе Медичи и Маргери утихнут, а потом заявить о своих правах на нее ― громко, на весь город. Ему хотелось бы увидеть лицо Медичи, когда он поймет, что та женщина ― умная и прекрасная женщина ― теперь принадлежит его врагу, делит постель с его врагом, любит его врага. Но теперь он больше не хотел ждать. Теперь он хотел не столько оскорбить Лоренцо, сколько взять то, что теперь совершенно точно принадлежало ему. Маргери и их ребенка. ― Вся Флоренция… ― Плевать на всех! ― горячо возразил он и ласково провел по улыбающимся губам любовницы гладкими подушечками пальцев, словно желая раздвинуть улыбку ещё шире. Их носы соприкасаются. ― Важны только мы. Ты, я, наш ребенок. И только это. Я куплю весь Рим, если это ускорит ваш развод. Чтобы ты скорее стала моей. Руки Маргери легли на плечи, вынуждая удовлетворённо посмотреть на нее. Удовольствие стало еще ярче, когда она прикоснулась к его губам своими. Забывшись, Якопо ответил на этот неуверенный поцелуй, ворвавшись языком в ее рот, обхватив за талию и прижав к кроватной спинке. — Спасибо тебе, — он прячет благодарность в её волосах, вдыхая их запах — уникальный, неповторимый аромат его любимой, который не имеет аналогов в бренном мире. Якопо с несвойственной ему романтичностью уверен, что чувствовал его ещё до собственного рождения. Она всхлипнула и обняла его за шею. Маргери ничего не хотела больше знать. Она слишком устала быть гордой и непоколебимой, самой верной и самой преданной. В ту секунду она хотела жить только для себя, хотела держать Якопо за руку, чувствовать, как его тепло волной разливается по её телу. ― Я люблю тебя, ― прошептала она на ухо Якопо прежде, чем поцеловать его. Поцелуй вышел соленым от слез и неуклюжим из-за улыбок, озаривших их лица. Но это был самый честный поцелуй Маргери за все эти года, самый интимный. Маргери осторожно перебралась к Якопо на колени и свернулась клубком в его руках. Пацци не показывал этого в открытую, но она чувствовала ― в подрагивающих пальцах, в горячем судорожном дыхании, в крепких и объятьях, и слышала ― в прерывистом дыхании и лихорадочном стуке сердце, как он рад принесенной ею новостью. Для нее их ребенок значил многое, но для него это значило все. Он погладил её по волосам, поцеловал в макушку. Невинные действия заставляли внутренности Маргери сжиматься в клубок от неудовлетворенного желания. Она выгнулась в его руках, зашипела. Её стройные ноги легко обернули его пояс, а розовые губы впились в его рот. Маргери так жадно хотела насладиться моментом единения с Якопо, что не заметила, как он подмял её весом своего тела к холодным простыням. Осознание его превосходства заставило её рассмеяться. Гортанно, хрипло, сексуально. Якопо легко расправился с завязками ее платья. Маргери напугалась лишь на секунду. Его глаза были все такими же чистыми и синими, такими, какими она их помнила. Она тихо рассмеялась, будто это могло уменьшить страх, без которого она, казалось, уже не сможет существовать, выгнула спину, потерлась грудью о его рубашку. Якопо покачал головой и начал расстегивать пуговицы. Маргери не позволила. Это было слишком долго, мучительно. Одним резким движением она распахнула рубашку на его груди, с треском пуговицы отлетели и покатились по полу. А Маргери упоенно водила ладонями по груди Якопо, исследовала каждый мускул и изгиб. Когда она не будет рядом с ним, её ладони будут помнить вес и ощущение его тела. Якопо развел её ноги в стороны. Он медлил, будто чего-то ожидая, будто боясь, что если пойдет дальше, то разрушит что-то лучшее, испортит тонкую связь между ними. ― Ты — центр моего мироздания, ― прошептала Маргери в его полураскрытые губы. Это было правдой. Отец все-таки научил её своей королевской мудрости. Королевы умирают, короли уходят, сменяются династии и эпохи, рушатся города, страны обращаются в прах. И только любовь остается. Вечная, чистая, звонкая. И память не нужна, чтобы любить, сердце и тело не нужны. Она будет любить Якопо, будет сражаться и умирать за свою любовь к нему. Якопо вдвинулся в её тело. Его движения были такими, будто кто-то оттягивал тетиву на луке, напряженными, но точными, плавными, легкими. Маргери таяла в ощущении его тела. Это было чище священного огня, вернее преданности, слаще пьяного вина, словно дурман в голове, словно кинжал по вене. Когда удовольствие накрыло Маргери с головой, она закричала. Громко и счастливо. Якопо бился в её теле, а она кричала, до хрипоты, до боли в горле. Он был всем для неё, об этом стоило кричать. *** ― Лоренцо. Медичи растерянно останавливается посреди залы, спеша к матери. Сегодня ужин получился слишком уж тихим ― брат, сестра и зять сидели тише обычного, и даже Джулиан не спешил давать какие-то едкие комментарии по поводу произошедшего, хотя Лоренцо ожидал это почти с непоколебимой уверенностью. Бьянка выглядела какой-то слишком грустной, видимо, искренне переживая за брата. Джулиано был мыслями далеко от семейного застолья, а Гульельмо не спешил обсуждать ситуацию, которую не знал. Но вот мать была какой-то слишком тревожной. Лоренцо знал, что до конца она его так и не простила, за все то, что пережила Маргери, и хотя мать никогда не сможет ненавидеть своего ребенка, Лукреция никогда не забывала о случившемся. Она прекрасно знала, что Маргери ненавидит Лоренцо. Ей потребовалось полгода, чтобы пройти путь от всепоглощающей влюбленности к всеубивающей ненависти. Всего полгода, чтобы Маргери ярко и упрямо возненавидела своего мужа. И Лукреция не могла ее в этом обвинить, и внутри даже удивлялась, как же невестка продержалась все это время. Неужели, только на любви чужого человека? ― Мама, ― говорит он. Лоренцо видел, что в ней зреет какое-то решение и вот сегодня она, очевидно, приняла его. ― Мы должны поговорить про Маргери, ― говорит Лукреция, отводя сына в сторону, чтобы семья в трапезной ненароком не услышала их. ― А что с ней? ― с досадой произносит Лоренцо. Меньше всего ему хотелось говорить о женщине, которая уходила от него. ― Она беременна. Она мне призналась, что ребенок не твой. Лоренцо хмыкнул. Неудивительно. Новость о том, что его почти что бывшая жена в положении, удивлений не вызвала. Как и то, что ребенок не его крови. Между ними было многое из чувств, самых ярких и всепоглощающих ― ненависть, презрение, вина, но связи уже не было. Этот ребенок и не мог быть его, на что мать надеялась? ― И что ты хочешь, чтобы я сделал? ― холодно поинтересовался Лоренцо, и Лукреция даже опешила. Сын всегда, казалось, так яростно сражался за Маргери, за то, чтобы она просто носила статус его жены, а теперь так просто сдается. ― Я сам во всем виноват. ― Твой дед принял бастарда и воспитал его, отец Карло теперь наш друг и член нашей семьи. Все могут считать, что это твой ребенок. Подумай об этом, ― Лоренцо дрогнул в отвращении, когда понял, что именно ему предлагает мать. ― Дедушка не поступил так, как я. Я пытаюсь загладить свою вину почти два года. Маргери никогда меня не простит. Лоренцо вспомнил, чем закончился их брак ― на самом деле закончился. Как надругался над ней, глядя в огромные от страха и слезящиеся от унижения глаза. Ему пришлось дважды насиловать ее, по-настоящему. Каждый раз, глядя на нее, он вспомнил, как она сопротивлялась ему и как он реагировал на ее борьбу. Она кричала, царапалась, кусалась, отвешивала ему пощечины и вырывалась. Никто не пришел ей на помощь, ему приходилось останавливать ее. Каждый раз заново. Он хватал ее за рыжие, пышные волосы, которыми так восхищался, заламывал тонкие белые руки, опускал лицом в подушки и силой врывался в ее тело. Ни Бьянка, ни Джулиано не смели его остановить. Только мать. О, как она была зла, когда узнала! Она кричала на него, даже приказала пару раз ударить плетью ― для Лоренцо, которого даже в детстве не били, это казалось дикостью, самой настоящей. Потом она заботилась о невестке ― пыталась заботиться. Но Маргери окружила себя доверенными лицами и не впускала Медичи в свою жизнь. Она уже их ненавидела. Всех их, даже если причиной этому был только Лоренцо и то, что он называл «долгом». Теперь он не сомневался, что если бы в этом кошмаре Маргери бы и забеременела, то избавилась бы от ребенка. Маргери его так и не простила. Да и как она могла бы. И скорее всего, она откажется признавать ребенка любовника как сына Лоренцо ― скорее вскроет шею себе, чем убьет и себя, и это дитя, но не позволит. Этим вечером Маргери была почти рада, что нашла Лоренцо в своей комнате. Она испытала легкий привычный страх, прошедший по позвонкам, но сдержалась. Сегодня она не стала его выгонять. Он сидел у нее на кровати, в руках у него поблескивало колье Гортензии, а Маргери застыла в дверном проеме. Так и стояли, почти пять минут. ― Где ты была? ― спросил он. Мягко, устало, почти равнодушно. ― У любовника, ― правдиво ответила мадонна, впервые признаваясь в этом. ― Который отец твоего ребенка? Маргери, я… Я помогу тебе, я признаю этого ребенка своим, и… ― Нет. У него не осталось сил даже на гнев, а Маргери как-то всегда умудрялась черпать его, просто смотря на Лоренцо Медичи. Возможно, именно поэтому он не мог с ней сражаться, он видел ее, и гнев уходил, а Маргери загоралась ярко и быстро. С годами она научилась гореть изнутри, не обжигая саму себя, а словно копя силы, и Лоренцо не знал, что было хуже ― когда она ненавидела его громко и открыто или когда молча желала перерезать ему горло. ― Нет, ― четко повторила Маргери. ― Я не позволю своему ребенку носить имя Медичи. Ожидая ее здесь, Лоренцо даже постарался продумать свою речь, но увидев ее, сразу позабыл все слова. Что ему было предложить женщине, которая его ненавидела? Его собственные чувства уже не играли никакой роли и едва ли когда-то что-то значили для Маргери. Возможно, когда-то давно, три года назад, но сейчас она уже не просто ненавидела его ― она горела желанием отомстить, и у нее были деньги, власть, и скоро будет ребенок. У нее было все, и даже больше, и способность сражаться, которой Лоренцо был лишен. У него было только его имя, но и оно ничего не значило. Если Маргери расскажет Флоренции, что случилось три года назад, она станет жертвой, а он ― тираном и убийцей. Самое ужасное, что Лоренцо достаточно узнал свою жену, чтобы понимать ― она не станет просто так вываливать эту информацию, она дождется момента, когда Лоренцо не будет этого ожидать. ― Ты уйдешь к нему? ― тихо спросил он. Лоренцо настолько извелся ожиданием всевозможных итогов этого разговора, что просто рассматривал Маргери, не ощущая ровным счетом никаких особенных эмоций, перегорев, выгорев дотла. ― Да. ― И кто он? Она посмотрела на Лоренцо, гадая, какой будет его реакция. На мгновение, всего на мгновение, но на лице его пока еще жены промелькнули истинные чувства ― ярость, ненависть, неверие, нечеловеческая злоба и бесконечная, поистине бесконечная обида. Лоренцо внезапно понял, что именно она хотела от него, чем он мог купить себе жизнь все эти три года… и что он упустил. Теперь это было Маргери не нужно. Она либо убьет его, либо умрет сама. ― Якопо Пацци. ― Что? ― Якопо Пацци мой любовник. Это мужчина, которого я люблю, и которому я рожу наследника, ― ответила она ровно и без запинки, так, как будто знала это все время. А возможно так и было, возможно, Маргери родилась, чтобы стать женщиной человека, который ненавидел Лоренцо и его семью еще до того, как их возненавидела сама Маргери. Вот уж правда ― пути Господа неисповедимы. Лоренцо вспомнил все, и недостающая деталь всей головоломки встала на месте ― и то, как неожиданные его промахи всплывали на совете, и покрытие долгов Сфорца, и все его проигрыши. ― Так это была ты. Маргери, казалось, собой гордилась. ― Да. Это я поставляла всю информацию Якопо. ― Только для этого ты ему и нужна, ― горько произнес он. Было даже обидно ― такую умную женщину, как Маргери, обвели вокруг пальца, пообещав любовь и защиту, а на самом деле всего лишь использовав для собственной выгоды. Для Лоренцо Медичи все было именно так. Она тихо рассмеялась. Без злобы, ненависти, не потешаясь над его ошибкой, не радуясь его проигрышу, как это было почти всегда. «Она счастлива, ― с удивлением понял Лоренцо. ― Боже, она его и вправду любит». ― Если бы только для этого, он бы убедил меня остаться с тобой, чтобы шпионить дальше. Но это он сказал, что мой ребенок будет носить его имя. Я оставляю тебя, Лоренцо. Оставляю со знанием, что ты ничего не сможешь сделать, ибо тогда я обращусь к Папе, чтобы ты понес наказание за то, что сделал со мной в первый год нашего брака, ― она подошла к нему близко, взяла ожерелье из его рук почти ласково, а потом с необычной силой для беременной хрупкой девушки вдруг замахнулась и ударила Лоренцо по лицу; ударила рукой, в которой было зажато желанное колье. Ей показалось, но внутри у нее все довольно рассмеялось голосом тетушки Гортензии. Удар пришелся в лицо, и был такой силой, что Лоренцо едва ли не отлетел от нее, неловко упав обратно на кровать. Кровь побежала по щеке, там, где край одного из камней рассек кожу. ― Я уничтожу тебя, Медичи. Прощай, проклинаю тот день, в который вышла за тебя. Она вышла из комнаты, и Лоренцо знал, что больше она сюда не войдет. Сначала Маргери хотела пойти к Якопо, но неожиданно поняла, что с трудом переставляет ноги, и сумела дойти только до дома Джеймса, в котором сейчас обитала. Она словно оказалась в каком-то странном сне и не знала, стоило ли просыпаться. Везде ей было плохо. Но желаемое забытье не приходило. ― Мария! ― Сивилла? ― удивленно позвала Маргери, когда темноволосая девушка подошла к ней. Встреча с Лоренцо высосала из Маргери последние силы, мадонне хотелось закутаться в одеяло и заснуть, заснуть на несколько дней, чтобы проснуться в мире, где что-то происходит по-другому. ― Пришел ответ из Рима, ― сказала Сивилла Барр, протягивая ей письмо. Маргери приняла его без ожидаемого восторга, на это сил тоже не осталось. Маргери пробежалась глазами по строчкам письма. Послание оказалось коротким, и тем не менее, Маргери перечитала его трижды. Сивилла с удивлением увидела, как ее взгляд стал совсем недобрым. Одержимым. ― Он отказал мне в разводе, ― прохрипела она. В глазах Маргери все поплыло, она не сразу поняла, что это из-за слез. Как он посмел отказать ей?! Как посмел?! Казалось, не было сейчас человека более несчастного и более злого, чем она.