Margaery

― Если ты уедешь ничего не сказав, Якопо Пацци будет в гневе, ― заявил Адриан Барр, быстро идя за мадонной. Тем не менее он был полностью готов к поездке в Рим, а его сестра Сивилла молча седлала лошадей. Она единственная из Барров не пыталась переубедить Маргери, понимая, насколько важно девушке именно сейчас решить все проблемы со своим разводом. Она должна была стать свободной, любой ценой, и больше не могла полагаться на желание других. Хмурый Джеймс шел следом за братом. ― И ты беременна. Ты не можешь так ехать. ― Я могу. Ты поедешь со мной. И ты прав, Якопо будет злиться. Но еще больше он будет злиться, если я останусь Медичи. ― Он убьет меня, если я ему скажу о том, что ты уехала, ― заявил Саймон, брат-близнец Сивиллы, который единственный из всех оставался во Флоренции. Он напоминал Маргери белку ― таким ловким и неуловимым был, не похожим ни на Адриана с его сокрушающей силой, ни на Джеймса с тонким изяществом, хотя был старше хирурга на год. Саймон Барр был нечто средним между братьями, молчаливый, но излишне умный, он смог бы крутить ситуацию во Флоренции как ему вздумается, и никто бы на него не подумал. ― Да, он будет в гневе, ― согласилась Маргери холодно, без чужой помощи забираясь в седло. Джеймс поджал губы. ― Но что насчет моего гнева? В свое время я позволила другим решить за меня, что будет лучше. Больше такого не повторится. Дядя должен вспомнить, с кем он имеет дело, даже если я его семья. ― Твой дядя ― Папа Римский, ― сказал Адриан Барр. Глаза Маргери сверкнули. ― Да. И тем лучше для меня. *** Сикст был занят. Точнее, теперь он был занят все время, с самого того момента, как стал новым Папой, и мужчина полагал, что еще не вскоре привыкнет к этой рутине. Сикст сидел на Папском престоле, чувствуя, что даже спустя многие недели после смерти своего предшественника так и не привык восседать на его месте. И все же с каждым днем он ощущал себя увереннее. В конце концов, он был рожден специально ради этого. Новый Папа принял корону с тяжелым сердцем. Тоска не уходила, но медленно слабела, уступая самовнушению и другому. Теперь на его плечах лежала огромная ответственность. Франческо Риарио Сальвиати что-то рассказывал ему, кажется, связанное с Пизой, когда в дверь постучались. Сикст разрешил войти, и в комнату вошел Франциск Барр ― один из тех, кому Сикст доверял еще в то время, когда был простым кардиналом. На его лице было легкое замешательство. ― Ваше Святейшество, к вам… Маргери вошла, не дожидаясь разрешения, с широкой улыбкой на устах. Ее рыжие волосы сверкали, точно золото, да и сама она была прекрасна. Платье на ней было светло-бежевое, с едва заметным растительным рисунком ткани, без рукавов, оно плотно облегало стан благодаря шнуровке на спине. За счет этого сзади образуются сборки, и юбка со спины выглядит пышнее. Лиф украшен металлическим узором, подчеркивающим статус Маргери. Не столько для окружающих, столько для него ― для Сикста. Франциск Барр не стал ее останавливать, лишь следил глазами, смотрел с интересом и каким-то ожиданием, и Сиксту подумалось, что Барр ― его новый кардинал ― знает больше, чем сам Папа Римский. ― Любимый дядя, ― произнесла она, весьма грубо откидывая формальности, обращаясь к нему как к равному, а не к как Папу Римскому. И руки целовать не спешит, на колени не падает. Сикста это даже не удивляет, но приятно согревает изнутри ― Маргери, его единственная и любимая племянница. Сикст встал и пошел к ней навстречу. Сальвиати и Орсини скользили за ним в немом удивлении. Они знали, что это была за девушка, Маргери Медичи, но понятия не имели об их родстве. Никто не знал, и Маргери сама на этом настояла, а сейчас так открыто сообщает о том, кем она является. Наверняка в этом был свой резон, и Сикст даже знал, в чем дело, но не мог не радоваться ее присутствию. ― Мария, ― поприветствовал он, чувствуя привычную нежность в сердце. У него был один брат, Рафаэль делла Ровере, римский сенатор, и пять сестёр. У каждой были сыновья, и только одна ― Магдалина, маленькое солнышко всей семьи, родила дочь прежде сына. Очаровательную малышку, которую Сикст полюбил всем сердцем. ― Ваше Святейшество, ― когда они поравнялись, все-таки склонилась она в изящном поклоне, прикоснувшись губами к мужской руке. Сикст поцеловал ее в макушку, ощутив привычный запах снега и ягод. В ее фигуре что-то изменилось, но Сикст не мог понять, что именно, широкие рукава скрывали ее как щит. ― Что ты здесь делаешь? ― Пришла выяснить, по какому праву мне отказали в разводе, ― заявила девушка, совершенно никого не стесняясь, говоря то, что думает. Его сестра была такой же ― мать Маргери никогда не стеснялась говорить, что ей хочется, что она считает важным для себя, что она считает лучшим для себя. Сикст помрачнел. ― Оставьте нас, ― приказал он, и Орсини, Сальвиати и Барр вышли из комнаты, не задавая лишних вопросов. Риарио бросил заинтересованный взгляд на Маргери, и девушка решила, что к концу дня Якопо уже будет знать, кто она. Впрочем, теперь эта тайна не имела значения. ― Ты изменила своему мужу, и смеешь еще что-то требовать? ― строго произнес он, отходя в сторону. Маргери нахмурилась и двинулась за ним. По этой зале она перемещалась свободно и властно, и Сикст впервые за долгое время вспомнил, кем была эта женщина на самом деле, какой силой и властью она обладала. ― Как и он мне, ― сообщила она. Сикст не ответил, видимо, эта новость не стала для него неожиданной. У Маргери все вспыхнуло от ярости. Очевидно, что он знал секрет ее мужа, но не спешил делиться с ней, своей племянницей. Было обидно, и Маргери решила не деликатничать. ― Дядя, я требую развода, иначе не смогу жить. Я не вернусь во Флоренцию женой Лоренцо, скорее покончу с собой. ― Не смей так даже думать! ― ощетинился Сикст, торопливо перекрестившись. ― Почему спустя три года ты требуешь развести вас? ― Я беременна, ― заявила она. Сикст побледнел. ― От мужчины, которого люблю. Вот что изменилось в ней. Маргери вспомнила, что решила быть правдивой и твердой, отвечая, как и требовалось ― безжалостно и ясно, разбивая всю собственную гордыню в дым и заставляя вспомнить о главном правиле исповеди ― обещании отказаться от греха в будущем. Обещание, которого она не могла дать. ― От любовника, ― безжалостно поправил дядя, но Маргери отмахнулась от этого с необычной легкостью для себя. Сикст поразился тому, как она изменилась ― раньше она никогда не позволила бы себе так опорочить свое имя, имя своей семьи, пятнать себя связями на стороне. Что же должно было измениться, если Маргери в итоге смогла? ― Кажется, это почти одно и то же. Дядя. Лоренцо брал меня силой, ― признание далось легче, чем казалось ей раньше, признаться в собственном стыде почему-то оказалось не так уж и сложно. ― Я не могу к нему вернуться. На несколько секунд Сиксту показалось, что воздух в зале стал спертым и гнилым, ни вдохнуть, ни выдохнуть. В его глазах мелькнуло удивление, а следом пришло осознание. Папа побледнел еще больше, но, по крайней мере, земля не раскололась у него под ногами, и не разверзлись хляби небесные. ― Он делал это? Почему ты молчала? ― и спрашивая это, он говорил не столько о себе, о защите, что могла дать церковь, а сколько о дяде и отце, которые без сомнения перерезали бы глотку каждому из семьи Медичи, если бы Маргери открыла такую правду. Сказала бы дедушке, который без капли раздумья нашел несколько наёмников, которые решили бы эту проблему одним движением кинжала. У Маргери была так много людей, способных убить за нее, так почему она…? ― Считала, что справлюсь сама, ― сказала она с минутной грустью, и все тут встало на места. Маргери учили справляться со всем, что выпадало на ее долю, учили быть сильной и независимой, учили быть победительницей. То, что она не смогла отомстить за насилие, унижало ее больше, чем самое насилие. ― Но сейчас у меня есть шанс на лучшую жизнь, и я не хочу его терять. Прошу тебя, дядя. Сделай это для меня. Спаси меня. Я же твоей крови, как ты сможешь спать ночью, зная, что я несчастна? Маргери смотрела прямо ему в глаза. Глаза у нее были голубые, точно небо, а волосы яркие, точно огонь. Сикст подошел ближе, погладил племянницу по волосам. Она оказалась ниже, чем он ее помнил. ― Ты так похожа на свою мать. Моя любимая сестра. Я всегда выделял ее, никогда не мог ни в чем отказать. И знаешь, почему я люблю тебя также сильно? Потому что ты похожа на нее, ― Сикст какое-то время размышлял, а потом вздохнул, кивнув. ― Я дам тебе то, чего ты хочешь, но ты должна как можно скорее снова выйти замуж, за сильного человека. Это даст тебе защиту и поддержку. В этот раз выбирай сама. ― Мужчина, которого я люблю, ― вдруг с готовностью откликнулась она. ― Якопо Пацци. Отец моего ребенка. ― Питает ли о такие же чувства к тебе? ― в светлых глазах напротив появилось сочувствие, хотя она ждала негодования, гневной отповеди, порицания, осуждения и бог знает чего еще. ― Более чем уверенна в этом, ― сказала Маргери. Это было безумием, но любовь Якопо было одним из немногих, в чем она была точно уверена в эти скорбные дни. *** Якопо не придал значения тому, что Маргери не появлялась вот уже два дня. Конечно, он не переставал думать о ней, ее образ все время был на краю сознания. С мыслями о ней он засыпал, и она же была первым, о чем он думал, когда открывал глаза. Якопо также с сожалением осознавал, что спать рядом с ней было самым приятным, и теперь ночи его были темными и тяжелыми. Поэтому, когда Франческо говорит ему: «Маргери ушла от Лоренцо», Якопо ждет, что она придет к нему. Но она не приходит. Якопо почти не волнуется. Маргери большая девочка, и иногда у нее есть дела, в которые она его не посвящает, да и его они почти не волнуют ― он верит ей, верит в нее и знает, что она все делает ради их блага. А небольшие секреты ― Маргери вполне имеет на них право, почему нет? Да вот только какая-то часть все равно твердит о том, что за Маргери надо наблюдать. Помимо того, что Маргери хотела помогать ему, Якопо понимал, что ей самой необходима забота. Сам он слабо понимал, что значит заботиться о другом человеке ― воспитывать племянников это одно, а вот пытаться проявить заботу о женщине, которая в ней отчаянно нуждалась и которую ты любишь, было совсем другим. Но Якопо верил, что у него получается. Он видел это по блеску в глазах любимой, по ее улыбке, по ямочкам на щеках. Маргери была той девушкой, которая никогда бы не побоялась сказать о своем неудобстве, если бы он что-то сделала не так ― Маргери бы ему это сказала. Так было, пока в его кабинет не появился взволнованный Франческо, а за ним ― Сальвиати. ― Вот же неожиданный визит, ― усмехается Якопо, вставая, чтобы поприветствовать своего племянника. Риарио выглядит неоправданно тревожным. ― Ты знаешь, кем была твоя любовница? ― резко спрашивает Риарио. Внутри Якопо цепенеет от мысли, что с Маргери могло что-то случиться, но как-то слишком опасливо звучат слова епископа, и он переспрашивает: ― В каком смысле? Риарио открыл рот, чтобы что-то ответить, но Франческо внезапно ответил за него: ― Маргери уехала в Рим, ― и, не дав осознать еще эту информацию, вывалил на него новую. ― Папа Римский отказал ей в разводе, и она решила встретиться лично. ― Ну, теперь она его точно добьется! ― усмехнулся Сальвиати. Якопо дергается от негодования, от собственного непонимания. Он рефлекторно выпрямляется еще больше, расправляя плечи, из-за чего кажется больше и сильнее обоих своих племянников. В детстве это всегда их устрашало, вот и сейчас они притихли. ― А теперь объяснили спокойно! Что конкретно не так, помимо того, что моя женщина тайно уехала в Рим? ― Твоя женщина происходит из старинного французского рода, ― ошарашил Риарио в тон дяди. ― Бонье. Возможно, ты слышал. Этот род с помощью брака породнился с королевской семьей, и Маргери, кстати, является правнучкой одного из королей Франции. Бонье ― вторая ветвь королевского рода. Ее отец ― Яков Бонье ― наследник большого состояния, почти огромного. Ее дедушка, Роберт Бонье ― один из ближайших советников французского короля. Их банк распустил свою сеть в Англии, Франции, Шотландии и даже здесь, в Италии. Если сказать правду, мы и Медичи бедны на фоне Бонье. Франческо выглядел ошарашенным. ― И что? Сальвиати раздраженно выдохнул, будто Франческо должен был сразу понять, в чем именно состоит польза его рассказа. ― Она может стать ценным союзником. Маргери не уступает нам в благородстве, более того, является французской богатой аристократкой. Если она будет с нами… ― Она уже с нами. Она носит моего ребенка, ― прервал Якопо. Одна его часть судорожно высчитывала все возможные варианты разрешения непростой ситуации, и хотя бы он сам никогда не признался в этом ― ни Маргери, ни себе ― но думал о том, как выгодно повернется все в тот момент, когда о крови Маргери узнает вся Флоренция. Знатная французская аристократка, чей отец и дед владели половиной Европы благодаря своему банку, уходит от Лоренцо Медичи к более знатному и состоятельному мужчине. Привлечет ли это новых союзников? Повысит ли это значимость Пацци? Уничтожит ли это Медичи? Судя по всему, они о корнях Маргери ничего не знали, иначе бы никто не позволил Лоренцо так поступать с женой. ― А почему она поехала в Рим? ― спросил Франческо, не улавливая связи между тем, что девушка уехала в Рим и ее французскими корнями. ― Лукреция Медичи встретилась с ней в Риме, там ее представили как племянницу мужа ее покойной тетки, чтобы Лоренцо не мог дотянуться до ее денег, ведь по закону, ее счета так бы отошли мужу. А когда она родилась, ее дедушка хотел наследника больше, чем чего-либо. Он думал, что умирает, и было уже неважно ― девочка родится или мальчик. И родилась Маргери. Но это не все. Важно ― кто ее мать. ― И кто же? ― снова спросил Франческо. Якопо уже догадывался. Сальвиати, однако, странно тянул время, рассказывая все больше и больше. Интересно только, как он все это выяснил за столь короткое время длиной в два дня. ― Наш новый Папа, Франческо делла Ровере родился в обедневшей дворянской семье. У них ничего не было кроме знатного имени, и его отец собирался это использовать. И у него получилось ― одна из его дочерей, самая младшая, Магдалина, вышла замуж за Якова Бонье. Богача из Франции, ― Риарио вздохнул и потер переносицу. ― Маргери не просто безумно богата, она ― племянница Папы. Единственная между прочим, больше у него нет девочек в семье, только племянники. Сикст-то тиару получил в результате шагов, не лишенных характера подкупа, и, скорее всего, ему помогли в этом зятья. Повисло надрывное молчание. Франческо молчал, стараясь обработать новую информацию, которая раскрывала Маргери не просто как знатную жену Лоренцо, а как девушку, чьи родственники контролировали половину мира. ― Значит, Маргери может стать невероятно сильной поддержкой. Если Маргери разорвет свой союз с Медичи и заключит его с нами, то мы получим не только поддержку одного из самого большого банка Франции, но и племянницу папы в семью. Сальвиати был рад, что ход его мыслей наконец-то уловили. Кажется, он был доволен собой. ― Говорят, что когда она родилась, то ее дед сказал: «Эта девочка, но из нее вырастет женщина, которая заткнет много мужских ртов». Он учил, как учат наследников, и она стала управлять банком вместе с ним с четырнадцати лет. Двое племянников в ожидании посмотрели на дядю. Якопо молчал, и в нем все еще боролись две стороны ― практическая и чувственная. Практическая явно побеждала, Риарио говорил правду ― как союзник, Маргери была неоценима, да и какая-никакая, а связь с Францией была полезна, а чувственная… эта сторона мужчины настаивала откинуть все политическое и думать только о том, что Маргери ― женщина, которую он любит, и которая носит его ребенка. Ведь он был готов принять ее и без денег, знатности и политической пользы ― взять чужую жену под свое крыло. Скорее это принесло вреда, чем пользы, Пацци наверняка бы назвали разлучником, но теперь ― кто бы осмелился выступить против племянницы Папы? ― Якопо, ― позвал Сальвиати, не выдержав долгого молчания, правда, уже не так уверенно. ― Я тебя услышал, Риарио, ― сказал Якопо. ― Это, конечно, приятное открытие ― что женщина, которую я люблю, знатна, богата и состоит в близком кровном родстве с Папой Римским. Больше он ничего не сказал, хотя племянники явно ожидали чего-то еще. Но Якопо действительно более ничего не мог сказать. Как много это меняло в своей сути? Конечно, стоило бы разобраться в причинах такой скрытности, однако он сам знал, как тщательно Маргери оберегает свои тайны, и не желай она этого, Риарио ничего бы не узнал. Она сама позволила всему этому открыться, и действовала так, как действовал бы сам Якопо ― холодно и методично, зная, куда идти и что там говорить. Маргери была богатой, как он, в ней была «голубая кровь», как у него, и она любила его. Это больше упрощало дело, ведь теперь враги Пацци подумают, прежде чем нападать, когда такая женщина принадлежала их семье, но Якопо хотел ее и без всего этого. Он хотел ее, потому что любил, и все равно на то, чьей крови она была. И все-таки он не мог не порадоваться подобным открытиям. ― Она просила передать, ― Сальвиати протянул Якопо письмо, запечатанное красной печатью с изображением оленя. Пацци принял письмо, задумчиво осматривая его, словно запечатанная бумага могла ответить на все его вопросы. ― Она умная. Решительная. Немного бесцеремонная. Маргери впишется в нашу семью, ― усмехнулся Риарио, и переглянулся с Франческо. Пацци согласно по-доброму усмехнулся, как было каждый раз, когда он думал о Маргери. Сейчас они оба выглядели неоправданно довольными. Искренности на их лицах по-прежнему читалось больше, чем когда-либо. Якопо вскрыл письмо. «Я никогда не верила, что в мире может быть такое полное счастье — такое чувство общности между двумя смертными. Больше не будет разлук. Соединившись, наконец, мы связаны на всю жизнь, а когда эта жизнь закончится, мы встретимся снова в другом мире и навечно останемся вместе. Якопо. В моем сердце есть только ты и ребенок, который станет плодом нашей любви, который свяжет нас навечно. Я хочу вернуться к тебе, вернуться как свободная женщина, как твоя возлюбленная, как твоя женщина. Я вернусь во Флоренцию, к тебе. Запомни, что я люблю тебя». ― Сможешь кое-что передать ей? ― спросил Якопо. Риарио утвердительно кивнул. *** Было уже поздно, когда Сиксту сообщили, что Маргери пришла к нему. Сделал это кардинал Франциск Барр, который, видимо, ― как и все Барры ― взял на себя обязанность следить за Маргери Бонье здесь, в Риме. Впрочем, это было необязательно ― Маргери прибыла с небольшой свитой, и где-где, а в Риме бы ей не навредили. Впрочем, понимая, что наемникам вроде Барров лучше не появляться рядом с новым Папой Римским, они жили в небольшом доме вблизи резиденции Сикста, поэтому здесь девушка находилась исключительно в присутствии кардинала Франциска. Дверь открылась тихо и столь же бесшумно закрылась, хотя Папа ожидал прямо противоположного ― грохота, криков и обвинений с порога. Барр кивнул мадонне Бонье и вышел, прикрыв дверь. Маргери успела переодеться, хотя это ее платье напоминало предыдущее, с той только разницей, что рукавов не было. Теперь она не скрывала своего положения. Ее волосы были собраны в косы. ― Мария, ― Сикст улыбнулся и поднялся со своего места; как и Барры, он предпочитал использовать ее имя, данное при крещении, особенно теперь, когда он сам был Папой Римским. ― Отрадно видеть тебя. Проходи, раздели со мной трапезу. Ты хотела что-то обсудить, ― он нервно рассмеялся, продолжая смотреть на нее виновато, но безотрывно. ― Все то же. Дядя, я не уеду, пока не добьюсь развода, ― просто ответила Маргери, выпрямив спину и сцепив руки в замок. ― Я тебя люблю, племянница, ― произнес Сикст, поднимаясь. ― Но ты бросаешь вызов. Мне, Святому Отцу! ― Я не смею. Какой вызов? ― Маргери никогда не умела принимать виноватый вид, она всегда гордо смотрела вперед, даже если провинилась. Но сейчас Сикст видел странное смирение в ней, смирение не перед ним, ни перед его статусом, а именно перед тем, что их связывало. ― В наших жилах одна кровь, ты брат моей матери. Мы семья, как могу я идти против тебя, ― сказала она, то, о чем Сикст подумал, и это покоробило его. ― Но разве позволишь ты мне страдать? Жить несчастной? Тревога и злость боролись в ней, мешая говорить длинно и убедительно. Как Сикст не догадался раньше? Он видел, что Маргери тверда в своем решении развестись, но не так упорно, как могла бы быть, и Папа Римский не подумал, почему. Причина была проста ― если ей откажут, она просто сделает так, что вернется во Флоренцию свободной вдовой, и никто ее не обвинит. Она не только хотела развода, она хотела убить Лоренцо. ― Мария, ― пробормотал Сикст, ошарашенный внезапным открытием. Она нахмурилась. В этот вечер она выглядела нечеловеческой, как вчера утром, когда только приехала. Больше всего Сикста поразило ее лицо ― абсолютно неживое, белое, как мел, с безжалостными, холодными, словно лед, голубыми глазами, и бескровными губами. Ее взгляд проникал ему прямо в душу, вытаскивая из все совершенные грехи, все страхи, все сомнения. Ладони стали влажными, сердце застучало оглушительно громко одновременно в груди, горле и голове. ― Я родилась во Франции, но все говорят, что я выросла у папского престола. Возможно, это правда, ― слова вырвались против воли. Маргери вздохнула, понимая, что проще все рассказать, честно открыться, кроме того, перед ней был не самый плохой человек в ее жизни, один из лучших. Она не села, а продолжила стоять, и взгляд ее стекленел с каждым новым словом монолога. ― Моему брату было меньше недели, когда умерла моя мать от родовой горячки, и отец, убитый горем, привез нас сюда. Ты, брат моей матери, и Адмирон Бонье, брат нашего отца, растили нас. Генрих так часто ездит с отцом, думаю, он даже не помнит Францию и большие витражные стекла, которые мой дедушка Леонардо Бельтрамо Ди Савона Делла Ровере велел сделать там по поводу моего рождения. Не помнит он и пса Веро, который спал под ними, когда солнечный свет светил в комнате, ― тоска и сожаление защемили внутри невыносимо, оглушающе. Маргери с собой справилась. Мысли о далеком доме всегда были для нее приятны, но открывать их кому-то, даже кровному родственнику, оказалось безумно тяжело. ― Но он был младшим сыном, а я ― старшей дочерью, и все мне говорили, что вопреки всему я должна принести почет нашей семье. Я верила в это, как святые Апостолы верили во Иисуса Христа. Что меня ждет почет, уважение, власть, сила и богатство, которых я добьюсь вопреки моему рождению дочерью. И когда мне повелели выйти замуж за Лоренцо Медичи, я подчинилась с охотой. Я отдала свое девичество этому незнакомцу, потому что того требовал долг, а не потому что хотела этого. И я думала, действительно думала, что в этом месте стану счастливой. Но я зря покинула Францию. Я оказалась в чужом месте и внезапно поняла, что была продана как племенная кобыла. Я была прикована, меня предали, изнасиловали и осквернили. Ты знаешь, что меня держало все эти три года? Вера. Не в Бога, не в мифы и легенды. В себя. В Маргери Бонье. Маргери с трудом сохраняла голос ровным, а не хриплым и дрожащим от подступающих слез. Кто бы что о ней ни думал, она не была бездушным чудовищем. Это было слишком даже для нее, закаленной годами презрения и жестокосердия ― чужого и собственного. ― Я соврала. Я никогда не смогу убить себя. Я люблю жизнь, люблю себя, люблю этого ребенка, но я больше не позволю решать за меня. Никому. Даже Святому отцу. Я все делала ради семьи, ― Маргери вздохнула. ― Сделай что-то для меня. Она вышла ― не хлопнула дверью, не закричала, не ударила, а просто вышла, и шаги ее затихли в коридоре. Сикст впервые за долгое время не знал, как ему поступить.