Margaery

Ватиканский дворец не представляет собою однородного архитектурного целого; это — собрание дворцов, залов, галерей, капелл, по стилю и времени постройки принадлежащих к разным эпохам и заключающих в себе беспримерное собрание сокровищ архитектуры, живописи и скульптуры. Во дворце насчитывают до двадцати дворов, более двухсот лестниц и двенадцать тысяч комнат. Сикст предоставил Маргери покои, расположенные рядом с его собственными и комнатами кардиналов. Слуги смотрели на нее с интересом ― конечно, внезапно выяснилось, что племянница Папы была женой Лоренцо Медичи, изменившей ему, и наверняка о ее положении тоже знали. Это могло вызвать большой скандал, если бы семья Сикста чуть меньше любила Маргери, но она для всех была как небольшое солнце. Сальвиати Риарио отбыл во Флоренцию два дня назад, но срочные дела вынудили его отправиться в Пизу, и вот он отсутствовал уже пять дней. Маргери не теряла время ― зная, что посеяла достаточное зерно сомнения в Медичи, она чувствовала себя наконец-то свободной. В компании Сивиллы, Адриана и Джеймса она ходила на рынке, ездила к Анне в монастырь и просто долго прогуливалась по садам, что располагалась вблизи Папского дворца. Джеймс, в самом начале сомнительно относившийся к этой поездке, вздыхал с облегчением ― девушка была в полном порядке и наконец-то вела себя так, как было необходимо ее ребенку. Она хорошо ела ― Сикст практически всегда приглашал ее на трапезы, даже если делил их с кардиналами или другими родственниками. Она много бывала на солнце, свежий воздух шел ей на пользу. Плюсом ко всему, чтобы повидаться с кузиной, приехал Джироламо и Рафаэль, которые, пусть и пробыли недолго, сумели немного поднять ей настроение ― даже вечно хмурый и серьезный Джироламо. Рафаэль же, радуясь своему грядущему семнадцатилетию, только и говорил о том, что скоро станет новым кардиналом и будет посланником Папы в богоугодных делах. Маргери и Джироламо снисходительно улыбались на это ― они-то были научены горькими мирскими бедами и уже не могли так радужно смотреть в будущее. Став кардиналом, Рафаэль поймет, насколько важно просчитывать каждый свой шаг, а пока брат с сестрой просто давали ему мечтать. Сикст же постоянно справлялся у Джеймса Барра о состоянии своей племянницы, волнуясь о ее беременности. Физически Маргери ничего не угрожало, но и смерти его сестры Магдалины в родовой горячке прошествовала более чем удачная беременность и легкие роды. Если с Магдалиной что-то пропустили, с Маргери нельзя было допустить ошибку. Но Джеймс уверял, что все более чем хорошо ― мадонна Бонье не тревожилась вдали от дома Медичи ― и Джеймс часто это подчеркивал ― она наконец-то чувствовала себя в безопасности, и грядущий развод ее радовал, а все его рекомендации она выполняла. Стала более ленивой, конечно, любила подольше поспать с утра, пропуская завтрак, но хорошо ела, много гуляла и даже совершала недлинные поездки верхом. Тихая резиденция Папы благотворно влияла на беременную папскую племянницу. Правда, Барр с тревогой ждал момента ― хотя и не говорил об этом Сиксту и не спешил говорить Маргери ― когда девушка вспомнит о мирских делах. Лоренцо несколько раз пытался наладить связь со Сфорца, на что получил отказ, был одержим идеей создать великую республику из трех городов, связанных договором, да и положение Медичи в сеньории пока было крепко. Да, слухи о природе отношений Медичи и его жены немного пошатнуло их, да и теперь некоторые союзники задумались об опасности ― если племянница Папы отвернулась от Лоренцо и его семьи, что ждет их в будущем. Маргери не могла не думать об этом, но, к облегчению Джеймса, не уделяла этому много времени и не говорила. Правда, отослала подарок на день рождение сына Галеаццо, небольшой меч и жеребенка, и мать ребенка ― Бонна Савойская ― весьма тепло поблагодарила Маргери в ответном письме. А шпионы, которые в отличие от господ не знали покоя, докладывали, что герцогиня часто советовала мужу задуматься о союзе с Пацци и Бонье, ведь Медичи так или иначе начинали как торговцы, а Иисус Христос изгнал торгующих из храма. Пацци ― благородная флорентийская семья, Бонье ― благородная французская семья, вторая линия престолонаследия, и семья Папы Римского. Кроме того, два брата герцога, Сфорца ― Мария, герцог Бари и Людовико Мария, по прозвищу Мавр ― находились сейчас во французском королевстве и весьма красочно отзывались о Роберте Бонье, с которым имели честь познакомиться. А Бонна еще и была воспитана королевой Шарлоттой, супруге французского короля Людовика XI Благоразумного, а Маргери являлась его четвероюродной сестрой. Неожиданно жена Лоренцо оказалась более полезным союзником и другом, чем мальчишка Медичи. Сальвиати немного не верно передал информацию дяди ― семья Бонье была второй линией французского престолонаследия, а кому нужны были такие враги. Милан так же не рискнет сделать Папу своим врагом, а Лоренцо не был готов рисковать политическими изменениями, в то время как Маргери играла по-крупному. Это был изначально неравный бой, теперь все это понимали ― Медичи были только торговцами и банкирами, а девушка являлась членом королевской семьи Франции. Маргери готовилась к ужину с Сикстом, когда дядя внезапно сам пришел в ее комнату. ― Мария, ― с улыбкой поприветствовал он. Девушка тоже улыбнулась и встала, как и того требовал этикет. Присела в реверансе и очаровательно улыбнулась. ― Дядя. Он осмотрел ее. Маргери выглядела стройной, как и всегда, ее талия была все такой же узкой, но из-за отсутствия широких рукавов у ее платья был заметен живот, в котором рос ребенок. Джеймс доложил, что Маргери находится на четвертом месяце беременности, и все идет хорошо. Это не могло не радовать Сикста ― от любовника она понесла или нет, но Маргери оставалась его племянницей, дочерью его любимой сестры, и он давал общение ее отцу хранить его детей, если те обратятся к нему за помощью. В теплом Риме она одевалась так же, как и во Франции. Платье ее было с раздельной мягкой юбкой, плотным лифом и с плечами, подчеркнутыми воротником-накладкой. Хотя в одежде Маргери присутствовало и золото, доминирующим цветом являлся голубой ― цвет Бонье. Ее рыжие волосы полыхали, точно костер. ― Как ты себя чувствуешь? ― спросил он. ― Все хорошо. Мой сын растет сильным и крепким и совсем не доставляет мне неудобств, ― она погладила небольшой живот и улыбнулась, напоминая Сиксту свою мать. Та тоже менялась во время беременности желанным наследником ― расцветала и хорошела на глазах, радуясь каждой мелочи. Она была горда тем, что Господь наградил ее способностью к деторождению и она вынашивала ребенка любимого человека. ― Ты так уверена, что будет сын? ― с легкой иронией спросил Сикст, слегка пожурив племянницу, но не имя цели ее обидеть. Маргери рассмеялась. ― Я чувствую это, ― она сложила руки на животе. ― Это чудо, и я чувствую его под сердцем. Кроме того, известно, что если у беременной аккуратный небольшой живот, который выдается вперед и по форме напоминает мяч, она родит мальчика. Она снова довольно рассмеялась, и Сикст улыбнулся в ответ, чувствуя часть ее счастья, радуясь тому, что его любимая племянница больше не напоминает ту тень, которая приехала в Рим вместе с Лоренцо пять месяцев назад. ― Какая отрада видеть тебя смеющейся, ― Сикст погладил ее по щеке, и она потерлась об нее, точно кошка. ― Пойдем, ― неожиданно позвал он. ― Хочу кое-что тебе показать. Если ты чувствуешь себя достаточно сильной, чтобы пройтись высоко вверх. Маргери согласилась и ухватилась за любезно подставленный дядюшкин локоть. Они словно прогуливалась, и Маргери рассказывала что-то про свой банк, свободной рукой аккуратно поддерживая живот. Сикст слушал ее, идя рядом, поминутно интересуясь ее нуждами и глядя обеспокоенно. Маргери рассказывала про Генриха, брата, которого давно не видела, но который писал ей письма. Тепло, с которым она упоминала имя Якопо Пацци, тоже не могло остаться Сикстом незамеченным. Она не сразу поняла, куда ведет ее дядя, но далеко идти не пришлось. ― Мы что, идем в твою капеллу? ― спросила мадонна Бонье, когда поняла, куда именно ведет ее дядя. Большое внимание Папа уделял развитию искусства. Отец Маргери совершал благотворительные пожертвования для этого, поэтому для девушки не было секретом, что Сикст задумал укрепить постройку Большой капеллы, в которой собирался папский двор, состоявший примерно из двухсот членов — кардиналы, представители различных религиозных орденов и знатных семейств. Римский папа опасался военной угрозы, исходящей от Мехмеда II, чьи войска угрожали восточным берегам Италии. Поэтому он решил преобразовать капеллу при папских покоях в Ватикане. ― Я начал постройку с колокольни, ― сказал Папа, и Маргери непонимающе нахмурилась, но больше ничего не добилась от дяди. Колокольня действительно была высокой. Маргери все еще не понимала, зачем ее привели сюда, но не стала возражать, когда они с дядей поднялись наверх. Прошли пешком несколько пролетов, а потом их подняли вверх. Маргери старалась не смотреть вниз ― в детстве она не боялась высоты, и могла нарваться на наказание от отца или матери, забираясь куда-нибудь, где ей, как высокородной леди, быть было не положено. Сейчас она наверняка тоже смогла бы без боязни подняться на эту высокую колокольню, не будь отягощена своим положением. Маргери не могла поручиться, что случайно не испытает ужасного приступа страха, если посмотрит вниз. Наверху их уже ждал человек в темном одеянии, худой и невысокий, с длинной седой острой бородкой, напоминающей узкую перевернутую пирамиду. Он склонился в глубоком поклоне перед Святым Отцом и его спутницей и молча замер в ожидании. ― Закрой уши, ― посоветовал Сикст. ― Ты всегда хотела увидеть, как звонят колокола. Глаза Маргери распахнулись. Дядя определённо знал, чем ее порадовать и удивить. В последний день своего пребывания здесь ― как раз перед тем, как она уехала из Рима со ставшей вскоре ненавистной фамилией Медичи ― она спросила тогда еще дядю-кардинала, может ли он провести ее на колокольню, чтобы увидеть, как создают звон, который звучал на весь город. Отец как-то сказал, что для этого требуется изящная ловкость рук, а колокола в Риме трезвонили постоянно. Они звонят, чтобы напомнить крестьянину о наступлении времени обеда, о том, что ему пора заканчивать трапезу и возвращаться на работу. В субботу колокола напоминают о том, что завтра будет воскресенье, а по воскресеньям о том, что оно, наконец, настало. Звонарь кивнул и с силой ударил по одной из веревок, которые хитрым лабиринтом перетягивали колокола между собой и цеплялись к одной перекладине, наподобие того, как нити выходят из ткацкого станка. Первый колокол зазвонил, и к нему присоединились другие. Маргери закрыла уши, потому что звук действительно оглушал, а потом громко засмеялась от восторга, точно маленький ребенок. Она с замиранием сердца наблюдала за тем, как старец бьет по веревкам и жмет ногой на клавиши, руки его порхали, точно стая маленьких черных птиц. При этом лицо его было расслабленным, хотя Маргери казалось, что для этого дела нужна была немалая доля сосредоточенности. Старец же, казалось, даже получал удовольствие. Звук, издаваемый колоколом, обладает поистине чудесной силой. Ощущения, которые вызывает колокольный звон, необычны и несоизмеримы ни с чем, к чему Маргери привыкла за три года вынужденной борьбы — не случайно колокол называют «звонкой иконой» и «молитвой в бронзе». Звон колокола способствует более быстрому расщеплению негативных энергий и более полному выводу их из души человека. Эти пять минут Маргери была не просто заворожена, она была счастлива. *** Сальвиати перехватил их в саду, куда Сикст вывел племянницу на обед. Маргери была все еще под впечатлением от произошедшего десятью минутами ранее, душа у нее пела, и в голове все еще звенел колокол. Она широко улыбалась. Девушка уже забыла, какого это ― быть настолько абсолютно счастливой. Руки ее все еще подрагивали от пережитого восторга. ― Ваше Святейшество, ― он склонился перед Папой и его племянницей. Риарио плохо вписывался в светлый антураж сада со своими черными одеждами, но Маргери все равно была рада ему. Присутствие племянника Пацци не позволяло ей забыть о том, что Рим ― это лишь краткий отдых, приятно затянувшийся, но все-таки не бесконечный. Раньше, чем ей хотелось бы, она должна будет вернуться во Флоренцию и снова окунуться в мир тайн, интриг и ночных страстей. ― Срочные послания из Пизы. Сальвиати передал Сиксту письмо. Тот открыл его без явного удовольствия, пробежал глазами по строчкам, и Маргери заметила, как потемнело лицо ее дяди. Видимо, семейный ужин был закончен. Сикст встал, и Маргери было поднялась следом, но Папа знаком разрешил ей сидеть. Маргери расправила платье на коленях. ― Дела зовут, прости меня. Риарио. Поручаю ее твоим заботам, ― приказал Сикст и быстрым, широким шагом пошел вперед по садовой дорожке. ― Для меня эта честь. Мадонна, ― Риарио слегка поклонился. ― Надеюсь, я не отвлекаю вас от срочных дел, ― светло улыбнулась девушка, неосознанно положив руки на живот и погладив его. ― Вовсе нет, не беспокойтесь. Как вы себя чувствуете? Он подал ей руку, и девушка встала. Маргери улыбнулась и, не дрогнув, пристроилась справа от юноши, беря его под руку. Вторую она снова переместила на живот. На лице ее играла довольная улыбка от того, что он спросил; видимо, мадонна искренне считала вынашивание ребенка любовника важной для себя целью. ― Прекрасно. Мой мальчик растет так быстро, ― щемящей сердце любовью произнесла она. ― Если Господь будет милостив, я рожу сильного и здорового мальчика. ― Если Господь будет милостив, ― согласился Сальвиати. Теперь он понимал Франческо, что так восторженно рассказывал о любовнице своего дяди в свой последний приезд сюда ― как можно так относиться к жене врага, пусть и ставшего ценным союзником. Конечно, его восхищала преданность Маргери его дяде, восхищала ее решительность и, судя по рассказам Франческо, искреннее тепло и уверенность в себе, но все-таки он относился к ней с подозрением. Маргери представлялась ему девушкой, которая играет ради своих интересов ― и с Медичи, и с Пацци. Он почти уверовал в это, когда Маргери прибыла с Лоренцо за деньгами Папы Павла. И понял, что ошибся, когда увидел, как девушка яростно выговаривает Лоренцо о нежелании быть его спутницей на торжестве кардинала Орсини и полетела от него как можно дальше по коридору, словно грозная охотничья птица. Она оказалась… действительно особенной. Чего стоил только ее визит к Папе ― так решительно заявлять о своих желаниях, не стесняясь ни его подданных, ни племянника своего любовника. По сути, являясь матерью будущего бастарда ― хотя ни она, ни Якопо не позволили бы родиться этому ребенку без официальной фамилии ― она была необычайно горда собой и довольна, радуясь, что смогла бросить вызов всем устоям и традициям. Пожалуй, именно такая женщина нужна была Якопо Пацци. Такая женщина нужна их семье. Ни Сальвиати, ни Франческо никогда бы этого не признали, но Маргери, возможно, стала бы той материнской фигурой, которой не хватало им обоим. А Маргери… ― Я хочу как-нибудь навестить свою тетю. Может, составите мне компанию, Франческо? ― улыбнулась Маргери. Маргери была самой высокородной из всех родственников Папы Римского. В гораздо большей степени, чем любая из женщин, которых встречал Риарио, Маргери была пьянящей, утонченной и неземной. Атмосфера, в которой она расцвела, как прекрасная орхидея в теплице. Она была придворной, аристократкой, светской львицей. Она не знала другой жизни. Не было моментов, когда Маргери переживала момент финансовой или материальной неопределенности, и ее знания о жизни за стенами дворцов, должно быть, были довольно ограниченными. И все же она располагала умением уточнений придворной игрой, знанием политики Возможно, поэтому Якопо выбрал ее. Таких, как Маргери Бонье, больше не было. ― Зовите мне Риарио. И я с радостью сопровожу вас, если вы чувствуете себя в силе для этого, ― усмехнулся епископ. Очаровательная для мужчин, Маргери была также резкой, напористой, утонченной, расчетливой, мстительной и властной фигурой, возможно, той, кем больше восхищались, чем любили. ― Тогда можете называть меня просто Маргери, ― улыбнулась девушка и вдруг слишком сильно схватилась за его рукав. Улыбка ее стала растерянной, и она медленно стала опускаться вниз. Сначала у епископа мелькнула мысль, что девушке резко стало больно и она захотела сесть, но вдруг глаза ее закатились, она ослабела. Сальвиати резко подхватила ее, прижав к себе. Она почувствовала слабость в коленях и легкий дурман в голове. Рассудок уплывал, и она вновь, как и три года назад, чувствовала себя беспомощным ребенком. Испуганным ребенком. «Как же так…» ― мелькнула рассеянная мысль, и Маргери потеряла сознание. *** Дверь громко распахнулась, сильно ударившись о стену, заставив практически всех в комнате подпрыгнуть от неожиданности. Адриан положил руку на рукоять своего меча, но расслабился, увидев вошедшего. Джеймс же даже глазом не повел, продолжая сосредоточенно что-то всовывать в рот девушке на ложечке. На появление нового человека в комнате он даже не отреагировал. ― Что с ней? ― спросил Адмирон Бонье. Это был молодой мужчина с красивыми усами и пышными каштановыми волосами. Взгляд его голубых глаз был похож на слияние огня и молний, такой силой обладал. Сам он был в дорожном пыльном костюме, но внешний вид его не озаботил никого. Кроме Джеймса, который прошелся по дяде Маргери неодобрительным взглядом ― видимо, считал, что пыль и грязь нехорошо повлияют на его пациентку. ― Адмирон. Не ждали тебя, ― сказал Папа Римский. Адмирон наспех поклонился зятю и приблизился к кровати. Сикст наблюдал за ним с отстраненным одобрением ― Яков, отец Маргери, был сейчас где-то на пути во Францию, и Сикст не стал пока отсылать письмо, хотя один из детей Барров был готов отправиться немедленно. Зато Адмирон был недалеко, где-то в округе Рима, поэтому прибыл незамедлительно. Сикст не знал, состоял ли Адмирон в переписке с братом, но едва ли Яков не знал, что происходит с его дочерью. Барры были исполнительны, но в угоду желанию и планам Маргери могли что-то утаить. Адмирон был нужен, потому что Яков Бонье доверял ему в отношении своей дочери больше, чем кому-либо. Если Маргери хочет разорвать брак с Медичи и заключить союз с Пацци, Сиксту понадобится совет от ее отца ― или крестного. ― Простите, что прибыл без предупреждения, Ваше Святейшество, ― торопливо проговорил Адмирон. ― Но брат и я узнали, что Маргери решила развестись с Лоренцо, и решили услышать все лично от нее. Однако брат на полпути в Англию и поручил мне это дело, ― напряженно и коротко рассказал дядя и крестный отец Маргери и протянул Сиксту открытое письмо, подтверждающее его слова. ― Как она? ― Обмороки при беременности не редкость, ― успокаивающе произнес Джеймс, стараясь ободрить ни только крестного отца, но и всех присутствующих. ― Ее организм все еще отравлен токсинами от препятствующих беременности, у нее повышается температура. Главное, чтобы не началась лихорадка. ― Ребенок от Лоренцо? ― жестко спросил Адмирон, не обращаясь ни к кому конкретному. Маргери начала задыхаться во сне, и к ней тут же подскочили Сивилла, помогая Джеймсу. Маргери содрогнулась и застонала. Сивилла погладила ей лоб, а Джеймс что-то сосредоточенно выискивал на низком столике между склянок и бутылочек. Адмирон ни черта в этом не понимал, но все Барры обладали удивительным даром в медицине, поэтому если кто и мог помочь Маргери ― то они. Ответила ему Сивилла Барр, что после безмолвной статуей застыла поодаль от своего старшего брата Адриана. Она сделала шаг вперед и сказала: ― Господь уберег твою племянницу. Лоренцо брал ее против ее воли, у них не было детей. Это ребенок мессера Пацци, ― огорошила она. Адмирон оглянулась на закрытую дверь и пригладил взъерошенные волосы. Пальцы рук занемели, тело отказывалось слушаться, но он сделал осторожный шаг к Сивилле. ― Что между ними? ― спросил Адмирон Бонье, лишь бы не молчать, лишь бы заглушить крики ужаса и боли в собственной голове. ― Он любит ее, а она любит его, ― тихо откликнулся Джеймс на французском, и это внезапно разъярило Адмирона еще больше. ― И как же вы могли допустить, чтобы это случилось с Маргери? ― мгновенно взъярился Адмирон, и его лицо стремительно побледнело. Сивилла потупила взгляд, но, когда отвечала, поднял взгляд и смотрела прямо в глаза Адмирона. В конце концов, не они были в этом виноваты, просто иногда что-то происходит так быстро, что никто не успевает принять решение. Так было и с Маргери ― она не сразу поняла, как изменилась для нее реальность. Была шокирована, но когда Барры узнали о всем, то Маргери уже приняла решение вести свою борьбу единолично. Это было… настолько в стиле их семьи, что Адмирон поразился. Сразиться и вернуться к семье победителем, а не просящим помощи ― так по-французски, так по-семейному Бонье. Видимо, фамилия не меняла суть человека. ― Она рассказала нам слишком поздно и решила сама уничтожить Медичи. «Смерть слишком легкий исход для них» ― так она сказала, ― сказала Сивилла. Ее тихий, покорный, но при этом твердый голос немного остудил злость Адмирона. ― Медичи ужасны. Они ростовщики, а Господь порицает это. В них нет благородной крови, лишь кровь торговцы и черни, ― с тихой яростью сказал Адриан. Сикст поднял на него взгляд, не одобряющий, как всегда, но не стал возражать. ― В отличие от Пацци, ― вставил Джеймс. ― Это был изначальной неверный брак, и все это знали, ― продолжала Сивилла. ― Даже твой отец. Больше он продолжаться не может. Ваше Святейшество, милорд Адмирон. Ваша сестра и ваш брат были счастливы в своем браке. Позвольте и Марии быть счастливой. Адмирон посмотрел на племянницу. Хотелось бы ему, чтобы все слова Барров прошли мимо него, однако он запомнил каждую деталь и собирался подумать об этом после. Так или иначе выходило, что Медичи посмели унизить, осквернить и надругаться над его племянницей, то они оскорбили всю семью. Они должны были понести наказание. ― Когда она очнется? ― спросил он, стараясь отделаться от тяжелых раздумий. ― Если эта ночь пройдет спокойно, то уже завтра, ― пообещал Джеймс. Маргери прерывисто вздохнула, судорожно, словно ей снился страшный сон, и Джеймс Барр положил компресс ей на лоб. ― А если нет? ― напряженно спросил Адмирон, сжимая и разжимая пальцы, будто был готов прямо сейчас вступить в схватку со смертью. Он смотрел на племянницу с печалью и теплотой. Джеймс посмотрел в голубые глаза Адмирона Бонье ― такие похожие на глаза Маргери ― и сказал: ― Молитесь, чтобы этого не узнать.