Margaery

Время потерялось за пределами спальни, где двое сплетались в объятиях. Жаркие стоны и томные вздохи сливались в одно целое, заблудившись в шелке простыней. Они слишком долго находились в разлуке, чтобы теперь терять время на слова. И прошло немало времени, прежде чем разум вновь вернулся в их глаза. — Моя жена, — пробормотал Якопо, словно до сих пор в это не верил. Сердце Маргери сжалось от давно забытого, но слишком хорошо знакомого чувства. — Скажи… Скажи, что тоже любишь меня… — попросила она, стягивая с него рубашку и тяжело дыша от накатывающего удовольствия. Её колени крепко сжали бедра мужа, мешая им обоим избавляться от одежды, но Маргери боялась отпустить его даже на секунду. — Люблю. И всегда любил, — отозвался он с нежностью, отбросил в сторону тряпки, ещё недавно бывшие одеждой, и навис над ней, невесомо целуя в губы. Болезненный стон от вторжения потерялся в этом поцелуе, быстро ставшим голодным и глубоким. Маргери любила своего мужа — и в постели тоже. Она целовала, гладила, ласкала и извивалась. ― Мой. Люблю, — шептала она прерывисто, когда седлала его бедра. Обручальное кольцо на его руке сверкнуло в свете свечей, привлекая внимание. Маргери тихо, довольно рассмеялась, на несколько секунд прерывая свои движения; она положила свою руку с кольцом на его, залюбовавшись этим видом. На внутренней стороне кольца, под камнем, были соединенные буквы «J» и «M». Это делало Маргери невероятно счастливой. ― Ты стал моим раем на земле, Якопо, ― прошептала она, лежа у него на груди, обессиленная и довольная. Уже давно ей не было так хорошо. ― Впервые тебя увидев, я сначала влюбилась в твою внешность, позже ― в твою душу. Я увидела раны, которые ты ото всех скрывал. Я слышала то, что ты не говорил. Покой, благополучие, любовь, всё что ты потерял, все, что я не находила ― я подарила нам вновь, ― она взяла его большую широкую ладонь и положила себе на живот. ― Я подарю тебе сына. При рождении его мы будем радоваться вместе, ведь это будет наша кровь и плоть. Я хочу снова предложить тебе все, что я дала тебе однажды. Своё сердце, свою душу, свое тело. С ней ему всегда было хорошо и спокойно, от нее он чувствовал только любовь, нежную покорность и хищное желание защитить, пусть она и обладала упрямством и хитростью. Они научились любить друг друга несмотря ни на что. — Откуда ты такая? Откуда? ― спросил он блаженным шепотом, поглаживая ее поясницу. Она расслабленно прижалась еще ближе. — Я только ради тебя из моря вышла. Это всё твоё: губы, глаза и сердце! ― ласково прошептала Маргери ему в губы, проводя его пальцами по своему лицу, ключицам, по груди. Она простонала грудным и хриплым голосом ему в рот, уничтожая в нем последние остатки благоразумия — когда она играла в эту игру, он готов был немедленно ворваться в нее безо всяких прелюдий. И обычно она хотела именно такого. Целовать ее лицо и шею оказалось слишком сладко, и, оторвавшись от них на мгновение, он увидел яркие красные следы губ и зубов на бледной коже. Глаза Маргери блаженно закатились, а он чувствовал, что не сможет быть нежным, как следовало бы в этот раз. Все внутри мгновенно закипело от страсти — жестокой и грубой. Дрожащие от нетерпения пальцы Якопо с удовольствием проходились по белому изящному телу жены, ласково обводя живот, в котором рос его наследник. — Если тебя нет рядом, ничто не имеет значения, ― сбивчиво пробормотал Якопо, двигая бедрами. ― Мне ничто не дорого. В моем сердце лишь любовь к тебе. Маргери невольно взглянула на красовавшийся на пальце перстень ― ее рука до красных полос стискивала мужские плечи, и кольцо ярко сверкало. Даже при огромном желании она не могла бы представить себя с другим мужчиной, не Якопо, будь он хоть самым достойным из достойных. *** Сидя в таверне, Джеймс раз за разом прокручивал разговор, состоявшийся у него с Адмироном Бонье. Едва ли такой человека, как Адмирон, из такого рода, как Бонье, позволил бы пустить все на самотек. Нет, Адмирон ― французский советник в делах Рима, знаменосец войск короля Франции Сиа XI, дядя и крестный отец Маргери не позволил бы грязным слухам оплетать его племянницу. Зато очернить ее бывшего мужа было куда проще. Слухами земля полнится. Адмирон тоже любил пускать слухи, это огромный инструмент управления. Маргери была против, ей вообще все равно, что о ней думают люди, но лучше выставить ее невинной жертвой, нежели просто девушкой с ветром в голове, а ее мужа Якопо Пацци ― геройским спасителем. Адмирон велел сказать, что Медичи периодически поднимал на нее руку, и она искала у Пацци не любви, а защиту. А Якопо, как истинный герой, защитник и джентльмен, предложили ей руку и защиту под сводами своего дома. Лоренцо был в ярости, и девушка бежала от него в Рим, где, с благословения Папы, они заключили брак. Доподлинно никто из них не знал, поднимал ли Лоренцо руку на Маргери, но само подозрение на это заставляло Адмирона и Барров трепетать от ярости. Они уничтожат Медичи. Забьют их так далеко в нору, чтобы они и голоса подать не могли, а потом сдохли, захлебнувшись в собственной рвоте. Именно по этой причине они собрались сегодня здесь. Флоренция опасливо обсуждала сложившуюся между Медичи и Пацци обстановку, кто-то поддерживал Медичи, а кто-то еще помнил обман Пьеро с долгами и направление армии Сфорца на город, а кто-то опасался что-то говорить ― Якопо Пацци славился своей жестокостью и бескомпромиссностью, а Лоренцо Медичи был… Медичи. Адмирон и Барры собирались использовать шаткое положение дел, чтобы облегчить жизнь Маргери. ― Слышали последние новости? ― спросил Адриан. ― Жена Медичи ушла от него. И правильно сделала. Какая женщина достойна того, чтобы на нее поднимали руку? ― громче, чем следовало, сказал Саймон Барр, слегка заплетающим от количества выпитого языком. Некоторые из людей, сидящих ближе всего к Баррам примолкли, заинтересованно вслушиваясь. ― Муж бьет ― значит учит, ― прохладно заметил Адриан. Джеймс громко хохотнул, привлекая дополнительное внимание и свидетелей. ― Чему ее было учить? Помнишь, приехала ― вся светилась, улыбалась. А потом все… ― Говорят, он ее до выкидыша добил. Будь Медичи в мужской силе, стал бы руку на нее поднимать? Ушла бы она от него к любовнику? ― заметил Саймон. Разговор выходил таким, словно Саймон и Джеймс пытались перебудить Адриана, поэтому на виртуозную сценку это не походило. Адриан пожал плечами и глотнул вина, словно потерял последние аргументы и возразить ему было нечего. Несколько минут в таверне продолжались разговоры, а потом какой-то мужчина ― торговец, вроде, судя по хорошей одежде ― не выдержал и крикнул: ― Медичи лгуны и обманщики. Мы все в этом убедились, когда Пьеро стал собирать займы раньше времени. Гул одобрения поднялся быстро. Займы, которые Медичи стали изымать раньше времени, забыты не были ― многие до сих пор не могли поправить свои дела, и озлобленных на Медичи было достаточно. ― До выкидыша добил, вы сказали? ― поинтересовался какой-то юноша. ― Так говорят, ― отрезал Джеймс. Адриан с сомнением посмотрел на брата ― про выкидыш они придумали вместе с Адмироном, что-то слишком много личного было в интонации брата. ― Она ребенка понесла, а он ее избил, вот она и потеряла дитя. Кто бы стал делить постель с мужем после этого? ― Джеймс показательно сплюнул на пол. Джеймс был уверен, что из этих мужчин примерно половина хотя бы раз в жизни поднимал руку на жену ― среди низшего и среднего сословия это встречалось чаще, чем в высших кастах, но громкие крики о том, что жену бить нельзя ― особенно когда она в положении, носит твоего наследника ― были желаемым результатом. Некоторые люди сразу вышли ― сторонники Медичи, очевидно, но многие остались. ― Значит, правильно, что она к Пацци ушла! ― выкрикнул какой-то смельчак, и его поддержали. Люди любили посплетничать, когда никто не слышал. Колесо было запущено, и теперь быстро катилось с горы, не требуя вмешательства Барров. ― Да. Мастер Якопо в честь их свадьбы всех жителей Флоренции одарил. ― И Маргери о нас думает! Празднования начались ― во всех районах поставили столы с праздничным угощением. В течение целых недель бедняки Флоренции смогут получать бесплатную еду. ― А еще она просила составить список для бедняков, которым нужна ее помощь. Изыскала необходимые средства для помощи женщинам и детям. Пацци нашли жилье, дали еды, всех одарили тканями для пошива одежды. Тот же юноша, что спрашивал про выкидыш, вскочил со своего места, встал на стол и поднял кружку. ― За Пацци! ― За Пацци! Адриан усмехнулся и пригубил вина. ― Да внемлет им Господь, ― сказал он и поднял стаканы вместе с братьями. Такие речи повторялись несколько раз в разных уголках Флоренции, и уже через месяц почти все благословляли новую супружескую пару, позабыв о том, что раньше осуждали и презирали Маргери и ее любовника. Люди были сыты, торговля шла хорошо, и все это ― благодаря Пацци. Члены приората медленно, но верно склонялись в сторону Якопо, вспоминая о том, что Медичи ранее начинали с богопротивного ростовщичества и не обладали знатностью Пацци. Не осталось без внимания и то, что Маргери Бонье была племянницей Папы Римского, который теперь благоволил Флоренции больше обычного. И не только племянницей Папы ― жена Миланского герцога была ее родней, сам Сфорца уважал мадонну Пацци, а ее семья была членом королевской династии Франции. Медичи были ничем, а Маргери ― всем. Маргери поражалась тому, как легко слухи и щедрые дары заставляли людей забывать плохое. Но пока она благоволила народу Флоренции, они были добры к ней. Строй старый, как мир, во Франции она без труда его поддерживала. Что же теперь не повторить успех. *** Маргери стояла в своей комнате, рассматривая свои новые подарки, и служанки со смирением ожидали, когда мадонна ― их новая хозяйка ― сделает выбор. ― Мне нравится все, ― наконец сокрушенно призналась Маргери, не сумев выбрать. Франческо подарил ей дорогие ткани из разных уголков мира, и теперь мадонна должна была выбрать некоторые из них для своих платьев. ― Мы можем сшить вам платье из всех тканей, мадонна Пацци, ― живо предложила Доменика. Маргери улыбнулась, и служанки, присутствующие в комнате, не смогли подавить улыбку. Мадонна Пацци начала носить другие, более элегантные платья, которые подчеркивали достоинства ее новой фигуры, подчеркивали будущее материнство. Она вся светилась будто изнутри, и с ней всегда темное и угрюмое палаццо расцветало, наполнялось теплом и светом, которых так не хватало долгие десятилетия. ― Прекрасно. Вернувшись во Флоренцию, она наконец-то смогла без боязни лишних вопросов вернуться к своему настоящему стилю. Во Франции она отдавала предпочтения легким, открытым платьям ― насколько позволял этикет ― после проблем с Медичи выбирала закрытые наряды из плотной ткани из синего и серебряного цвета, подчеркивая, что несмотря на брак, осталась Бонье, французской аристократкой. Но теперь она была мадонной Пацци, женой сильного и любимого человека. Стала надевать более темные наряды из плотной ткани и смогла носить полураспущенные волосы, как это делала до брака с Лоренцо. Новые туалеты состояли из корсета, нижней юбки, легкого палантина, заменяющего нижнюю рубашку, и плотного верхнего платья в виде халата, стянутого на талии. Прошел всего месяц, а Франческо уже успел заметить, что Маргери подражает в цветовой гамме своему новому мужу и даже копирует какие-то отдельные элементы ― высокий воротник, вплетенный в узор герб Пацци, украшения в виде пуговиц, и перевязочных лент, и оборок. Но Маргери слабо интересовали платья, ткани и украшения, которыми ее в безумном количестве одаривали новый любимый муж, племянники и дяди. Самым ярким и дорогим подарком было то, что она хотела уже давно. Вместе с тем, что Якопо позволил ей заняться фамильным дворцом, он дал ей официальное разрешение заняться заветным садом. Этому Маргери собиралась посвятить несколько месяцев. Она советовалась с садовниками, выбирала растения, приказывала поменять облицовку охотничьего домика, заказала новую мебель в гостевые спальни, заставила слуг перечистить все столовое серебро и даже занималась оформлением детской ― королевский синий, что был и в гербе Пацци, и в ее доме Бонье, бук и серебро. Кроме того, Пацци явно не собирался ограничивать ее положением только его жены. Он озаботился не только наличием ее личных покоев ― это было забавно, учитывая, что он ясно дал понять, в какой именно комнате будет проводить ночи Маргери, и все же Якопо уважал ее право на личное пространство. Помимо этого, в этих же покоях Якопо сделал ей кабинет. Так или иначе, но Адмирон через Барров молча передал брачный контракт, и Пацци подписал его с легкой душой. Маргери было слегка неловко, но она понимала, что по-другому никак не получится. Это она знала, что Якопо нужна она, а не ее деньги, но отцу, дяде, дедушке ― всей семье нужна была гарантия, что в случае чего, их единственная наследница не останется обманутой. Якопо подписал без возражений, ведь банкир понимал важность таких гарантий. «Маргери останется единственной держательницей наших средств, пока не разделит их с братом, лордом Генрихом Бонье. Распоряжаться ими, вкладывать, взымать и инвестировать будет она сама. Без посредника в лице своего супруга Якопо Пацци. Наследник Маргери получит часть банка Бонье. Если у Генриха Бонье не будет ребенка, ребенок Маргери становится главным наследником всего банка». Подписывая это, Якопо думал только о том, что Маргери будет его женой. После того как они наконец-то выбрались из кровати, Якопо сделал ей еще несколько подарков. Кольца. Помимо кольца для помолвки, она получила перстень с печатью-гербом Пацци из золота и рубинов; второе обручальное кольцо с надписью на ободке восьмигранника «Господи, помоги рабам твоим Якопо и Маргери», на котором были изображены группы и события Святой Земли, вызывающие молитвы для защиты, из-за чего кольцо становилось как охранный оберег брака с изображением жениха и невесты на площадке кольца; третье кольцо ― семейная реликвия Пацци, сделанная из сапфира и темно-фиолетового сердолика; и четвертое, самое любимое ― кольцо со скрытым любовным посланием, сделанное во Франции. Оно на самом деле состояло из трех отдельных колец, которые вращались, открывая секрет гравировки. Внутри находились брачные обеты на французском языке: «Моё начало — мой конец» и «Что Бог сочетал, человек да не разлучит». Когда страсти немного улеглись ― и в доме, и в народу, и между ними с Якопо ― она сидела в своем новом кабинете и разговаривала с садовником. ― Это дорого, мадонна Пацци, ― неуверенно возразил садовник. Маргери посмотрела на него с мягкой улыбкой. Она распланировала, какие цветы хочет видеть в саду, решила восстановить фонтан и поставить статуи древнеримских богов, выстроить беседку, и сегодня сосчитала, сколько на все это уйдет. Цена ее не волновала, поэтому она просто предала список слугам, а цветы решили обсудить с садовником. Она ведь не знала ― вдруг что-то из ее списка могло и не прижиться здесь. ― Понимаю, мессер. Но я так хочу, и готова оплатить свои желания. Садовник мгновенно стал каким-то испуганным. ― Мессер Пацци велел выполнять все, что вы пожелаете. Он выделил много средств на восстановление сада, ― торопливо произнес он. ― Я понимаю, и все-таки я готова покрыть недостающие суммы. Сделайте все так, как мне угодно, прошу вас, ― настояла она все с той же очаровательной улыбкой, не поддасться которой не смог бы даже самый чёрствый человек, а милый пожилой садовник, который умилительно для Маргери говорил с французским акцентом, им точно не был. ― Разумеется, мадонна. ― И если что-то произойдет, идите сразу ко мне. Но мне очень понравился ваш план сада, который вы сделали. Думаю, получится очень красиво. Садовник слегка порозовел от похвалы, отводя глаза в сторону и делая вид, что на одном из планов обнаружился дефект. Маргери нравилась садовнику так же, как и всем остальным слугам в палаццо. Не пытаясь влезть в их работу, она всегда обращалась к ним с незначительными просьбами, мягко и незаметно приобретая заслуженный авторитет среди прислуги. Они приняли ее не сразу, но как приняли, полюбили всей душой. Со временем слуги сами стали приходить к мадонне за советом или просьбой, и она неизменно помогала, ни разу никому не отказав. В дверь постучались. Получив разрешение войти, в комнату бесшумно скользнула Доменика. Пока Сара продолжала жить в доме Медичи под видом обычной служанки, Маргери нужна была помощница. Конечно, была еще Сивилла, которая не отказалась бы везде ходить за своей госпожой, но Маргери вспомнила про эту толковую девушку и решила, что она станет ушами и глазами в доме Пацци. Джонни ― главный слуга в доме Пацци ― дал хорошие рекомендации о Доменике, поэтому после разрешения Якопо, Доменика стала ближайшей компаньонкой Маргери. ― Мадонна Пацци. К вам, мадонна… ― служанка замялась. ― Да? ― Бьянка Медичи. Маргери помрачнела. С чего бы Бьянке хотеть с ней встречаться? Вряд ли для того, чтобы кинуть в лицо обвинения ― они и раньше не сильно конфликтовали, правда почти не общались и за день могли в лучшем случае сказать друг другу только двадцать слов, когда здоровались утром, при трапезах, желали приятного аппетита. Кроме того, Бьянка была девушкой, младше Маргери, конечно, но все равно девушкой, более чуткой по отношению к жене брата. И насколько знала мадонна Пацци, жена Гульельмо тоже сейчас была беременна. Наверняка Бьянка уже испытала на себе большую часть прелестей беременности, поэтому понимает состояние Маргери и на скандал нарываться не хочет. Ждала же месяц, чтобы все улеглось. Но тогда… зачем она пришла? Просто проверить бывшую невестку? Лоренцо зачем-то прислал? Уговорить ее смягчить игнорирование Папы Римского? Обговорить союз с Миланом? Маргери вздохнула. Без сомнений, Лоренцо узнает все содержание разговора, так не лучше ли будет показать Бьянке, что у Маргери все прекрасно. Так, как никогда не было у Медичи. Маргери кивком отослала садовника и кивнула служанке. ― Можешь пригласить ее. ― Да, мадонна, ― склонилась Доменика и вышла. Маргери встала и бегло осмотрела себя. Новое платье из шелка, холодное серо-синее, богатый пояс, перекрещивающийся на груди, и золотая вышивка нижнего платья в виде растительного узора, едва заметного под верхним шелковым платьем. Несколько локонов ее были собраны сзади в тонкую косу, в основном же густая копна рыжих волос стелилась по плечам ― в отличие от дома Медичи, здесь Маргери не утруждала себя рукавами или палатинами, которые закрывали голые руки. Подаренные Якопо кольца словно подчеркивали в ней статус хозяйки этого дома и, наконец-то, счастливой жены. Бьянка бесшумно вошла, мило округлившаяся, но еще не так сильно беременная, как Маргери. Ее бледно-розовое платье скрывало, похожее фасоном на то, что было на ней в день свадьбы. Она слабо улыбнулась в приветствие. ― Маргери, ― слегка склонила она голову в знак уважения, и мадонна Пацци, с трудом, но вернула ей этот жест. ― Бьянка. Несколько минут девушки просто рассматривали друг друга, оценивая, что в них изменилось. Наконец, Маргери вспомнила о своих законных правах хозяйки, что больше не находится здесь в роли простой любовницы, и кивнула на стул за своим столом. Да и стоять Бьянке наверняка было тяжело. ― Присаживайся, ― произнесла она спокойно, но без открытой ненависти, как это бывало с Лоренцо или Джулиано. Впрочем, Лоренцо она бы сюда и не пустила, приказав стражникам сразу выгнать его взашей. ― Мои поздравления. Хочешь чего-нибудь? ― Нет, спасибо, ― ответила Бьянка, слегка сбитая с толку таким резким переходом. Маргери поздравила ее без особого удовольствия, но, кажется, вполне искренне. ― И я поздравляю тебя. Надеюсь, у нас родятся здоровые, счастливые дети. Маргери кивнула, но не стала более утруждать себя дополнительной любезностью. Бьянка знала, как она относится к семье Медичи, и даже если Бьянку она не ненавидела, то не хотела проводить с ней времени больше, чем необходимо. ― Зачем ты пришла? Если говорить о своем брате Лоренцо, то лучше уходи. ― Он хочет с тобой встретиться, ― робко заметила Бьянка. Маргери поморщилась. ― Нет. Пусть даже не мечтает, ― жестко произнесла она. ― Он сказал, что это важно. ― Мне плевать, что он сказал! ― воскликнула Маргери, возможно, слишком резко. Бьянка не дернулась ― она привыкла к тому, как бывшая невестка реагировала на упоминание Лоренцо, и все-таки ей хватило совести покраснеть. Маргери смягчилась. ― Ты же там была. Я могу понять, почему Джулиано ко мне так относится, но ты? Скоро ты тоже станешь матерью. Представь, если бы с тобой произошло то же, что и со мной тогда? Ты бы простила? ― Никогда. Я не представляю, какую боль ты испытала тогда, ― ответила Бьянка. ― Я молюсь, чтобы ты никогда не узнала, ― почти искренне сказал Маргери. В большей степени, ей было все равно на Бьянку и ее ребенка, но если бы она думала о них, то желала бы только счастья. В конце концов, в мстящих планах мадонны Пацци Бьянка никогда не умирала, ее там просто не было. Повисла пауза. ― Получается, мой ребенок будет двоюродным братом твоему? ― сказала Маргери без всякого удовольствия. Ее не прельщала мысль, что ее ребенок так или иначе будет связан с семьей Медичи. Вот бы они все умерли еще до его рождения. Тогда, возможно, она бы даже дала им общаться. ― Получается, что да? ― неуверенно сказала Бьянка и тихо усмехнулась. ― А ты будешь почти бабушкой. Маргери усмехнулась. Не зло, но и не от забавы ― просто равнодушно. ― Ужасное слово. Бьянка задумчиво поглаживала свой живот, глядя на нее. ― Ты счастлива? ― Теперь да, ― без сомнения ответила Маргери и тоже ласково накрыла ладонью свой живот. ― Хорошо. Я желаю тебе и твоему ребенку только счастья. Бьянка встала. Маргери тоже поднялась. ― Как и я вам с Гульельмо. Но больше не приходи сюда, ― сказала Маргери. ― Прощай, Бьянка ― Прощай, Маргери. Джонни проводил мадонну Медичи, а Доменика подошла к Маргери и спросила: ― Вы хотите что-то, мадонна? ― Хочу в церковь, ― ошарашила она. Маленькая церквушка за пределами Флоренции ― там хотела оказаться Маргери. Это было ее место, то, где она могла быть просто Маргери, дочерью Якова, и это было важным для нее. Возможно, больше жизни она хотела быть мадонной Пацци, и если раньше она была там, в глазах Господа называя продолжая называть себя Бонье, то сейчас она хотела наконец-то назвать себя мадонной Пацци. Якопо к идее ее поездки отнесся с сомнением. ― Ты беременна, и тебе стоит быть аккуратнее. Маргери фыркнула. Она озвучила свое желание за столом, и конечно Франческо был там. Она и не надеялась, что ей сразу разрешат, поэтому заранее придумала, что говорить. ― Это важно для меня, Якопо, ― заметила она. ― Я часто бывала там, и ничего страшного не произошло. Со мной может поехать моя стража. ― И я могу сопроводить ее, ― откликнулся Франческо. ― Все равно ничем не занят. Маргери ожидающе посмотрела на мужа. Якопо вздохнул. Хотел бы отказать, но понимал, что нельзя запереть Маргери, как птицу или экзотическое животное. Она должна быть свободной, это было частью их совместной, счастливой жизни. ― Конечно, поезжайте, ― наконец согласился он. ― Я тоже поеду. У нас с Франческо дело рядом с тем местом, мы потом заберем тебя. ― Прекрасно, ― улыбнулась Маргери. Они решили, что поедут через три дня. Маргери выбрала платье ― темно-синее платье с рядом серебряных пуговиц вдоль позвоночника, высоким воротом, и вместе с тем оно не было траурным ― состояло из корсета на голое тело, нижней плотной юбки, поверх которой накинут халат из легкой ткани. Якопо и Франческо выехали вместе с ней, но ехали верхом, а Маргери ― в карете. Насколько она поняла, речь шла о покупке каких-то земель за территорией Флоренции и обустройстве там летнего дворца. Эта идея привела Маргери в восторг. Они договорились, что Пацци заберут ее через час или два, и они вернутся домой. Маргери опустила взгляд на свое темно-синее платье и, сидя в карте, размышляла обо всем случившемся. Лошади уже несли ее к церкви, а она продолжала думать. Маргери подавила желание потрогать диадему. Платье, корона, свита — она словно оказалась во сне. Или в прошлом. В церкви ее встретил уже знакомый священник. ― Мадонна, ― вежливо поклонился он. По привычке он уже не смотрел на нее. ― Мы рады вам. Вас давно не было. ― События в моей жизни заставили меня искать Бога в других его домах, ― туманно ответила Маргери. ― Я хочу остаться одна, если вы не возражаете. Священник понимающе кивнул. В большей степени церковь содержалась именно на подношения Маргери, поэтому если она желала остаться одна, это пожелание исполнялось. Все равно тут почти никого не бывало. Она дошла до иконы, перед которой молилась чаще всего, перекрестилась, привычно опустилась на колени, чтобы начать свою исповедь. Как и всегда, Маргери потерялась во времени. Она не знала, прошло три минуты или три часа, прежде чем дверь позади нее открылись. Маргери подумала, что это Якопо и Франческо приехали раньше времени, поэтому торопливо отерла слезы и поднялась, как вдруг раздался голос пришедшего. ― Маргери! Внутри нее все похолодело, сердце зашлось в бешенном ритме, а ребенок, словно почувствовав ее состояние, сильно пнул куда-то в ребра. Маргери почти не почувствовала боли, потому что то, что она должна была сделать, казалось куда более больным ― развернуться и взглянуть ему в глаза. Взглянуть в глаза Лоренцо Медичи.