Margaery

Маргери была радушно принята не столько, потому что была знатной, сколько потому что была хорошей хозяйкой. Рачительной, внимательной, заботливой, она старалась вникнуть во все мелочи ведения хозяйства и управления владениями семьи Пацци. Маргери твердой рукой управляла поместьями Пацци, галантереей, которая была ей доверена. После перекупки квасцов Маргери ожидала, что большее ― через неделю, Медичи разорятся окончательно, и она сможет уничтожить их всех. Они уничтожат их ― Пацци. Но вот прошло почти три недели, а то, чего Маргери так хотела, до сих пор не произошло. Убить банкира незаметно ― сложно, а вот убить разорившегося банкира, который был вынужден покинуть Флоренцию, чтобы жить скромнее ― в разы проще. ― Медичи до сих пор наплаву. Как им это только удается? ― злобно проговорил Якопо, вглядываясь в огонь. ― У них пока есть средства для выживания, ― спокойно заявила девушка, хотя внутри у нее тоже все сжималось от негодования. Однако она должна была держать себя в руках ― не только потому, что яриться вместе с Якопо не было выходом, а потому что нервничать ей было противопоказано. Да и пустое бешенство не помогло бы делу; Маргери теперь была хозяйкой этой семьи, женой Пацци, и она должна была сохранять спокойствие и холодный рассудок. ― Лоренцо надеется, что этого хватит, чтобы удержать банк. Но банк Медичи теперь ― банк без будущего. ― Маргери права, ― бодро подключился к беседе Франческо. ― У Лоренцо нет ни жены, ни детей, как и у его брата. Только дочь Гульельмо, и то она носит нашу фамилию. ― Лоренцо и Джулиано молоды, могут еще жениться, ― заметил Якопо. Маргери пожалела, что ко всему прочему здесь нет Риарио. Сальвиати со своими цитатами из священного писания часто благотворно влиял на своего дядю. ― После таких слухов ― какой отец отдаст свою дочь за Медичи? ― Маргери слегка поёрзала в кресле, устраиваясь удобнее. ― Пройдет время, Якопо, прежде чем кто-то на это решится, и за это время мы уничтожим их. Наш банк стабилен ― связью с Францией, с Римом, и у тебя есть наследники ― Франческо и наш будущий ребенок. Господь будет милостив, это будет мальчик. А если нет ― то из девочки получится наследница не хуже. Как в свое время из меня. ― Не сомневаюсь, ― усмехнулся Якопо, смотря на жену с привычной нежностью и любовью. Франческо до сих пор было немного непривычно. Маргери теперь находилась в их доме постоянно, не на правах любовницы, а законной хозяйкой, женой Пацци, и теперь Франческо видел больше отношений между дядей и Маргери. И не уставал удивляться этому. ― В любом случае ребенок — это продолжение рода. ― Надо найти мне жену, ― внезапно задумчиво предложил Франческо. ― Богатую, знатную, по возможности влиятельную. Маргери резко повернула голову, вперив в него взгляд. Глаза ее оледенели, губы сжались в тонкую полоску, она судорожно сжала пальцы на животе. ― Брак без любви ужасен, Франческо. Не спеши губить свою жизнь так рано, ― произнесла она. ― В твоем возрасте я уже разочаровалась в браке и нашла себе любовника. ― Отлично, опасный рубеж пройден, ― хмыкнул Франческо, желая как-то сойти с неприятной темы. Маргери невесело усмехнулась, даже Якопо немного остыл после шутки. ― Давно хотел тебя спросить, ― Франческо присел на корточки перед креслом Маргери. ― А чем ты занималась во Франции? ― Училась управлять банком, толпой, быть красивой и улыбаться, говорить то, что от меня хотят услышать, ― хихикнула Маргери. ― Меня учили быть хорошей женой, опорой и поддержкой семьи, но при этом быть сильной, чтобы если что-то случится, я смогла выстоять сама. Быть твердой, как скала, словно дуб не сгибать спины. Быть мягкой, словно пух, и красться, как дикая кошка, ― Маргери вздохнула. ― Сочетала несколько крайностей, потому что иначе в этом мире не выжить. Вот чудо ― быть женщиной в моем положении в наше время. ― А почему Медичи? ― неожиданно спросил Франческо. Маргери дернулась. ― Неуместные вопросы задаешь, Франческо, ― оскалился Якопо, и племянник понимающе кивнул, но продолжал смотреть с интересом. ― Вообще-то, мою руку изначально хотели предложить Якопо, ― неожиданно хохотнула девушка. Ее супруг заинтересованно посмотрел на нее. ― Моя тетя предложила выбрать Пацци, знатную семью и столь же богатую, и дедушка был почти согласен… ― Но? ― Произошло ошибка. Нам сказали, что тебе шестьдесят. На такую разницу возраста я была не согласна. Франческо засмеялся. Якопо усмехнулся, и Маргери тоже, прикрыв рот ладошкой, тихо посмеивалась. Она почти не вспоминала об этом все эти года, но это было правдой ― говоря о Флоренции, о ее семьях, Анна всерьез говорила о Пацци. Что это знатная и богатая семья, более того, дедушку заинтересовала история Паццино Пацци, который первый установил в Палестине христианство. Якопо тогда было сорок три, Маргери ― двадцать два. Мужчины в ее семье всегда считали, что муж должен быть старше жены ― от пяти лет и дальше. Они бы с радостью выдали Маргери за Якопо, если бы не досадная ошибка. ― Но в итоге все встало на свои места, ― оптимистично заметил Франческо, выпрямляясь. ― Да. Маргери поглаживала свой живот, чувствуя исходящее от него тепло. Смотря за ее плавными, легкими движениями, Якопо внезапно вспомнил разговор, состоявшийся почти полгода назад. Тогда он расспрашивал Маргери о ее семье, узнал о ее брате Генрихе, который страдал горбатостью. Было видно, что она очень скучает, и Пацци спросил, не хочет ли она взять его к себе. Маргери внимательно глянула в его глаза и сказала, что скорее вскроет себе вены, нежели позволит брату быть под крышей Медичи. ― Помнишь, мы как-то обсуждали, почему ты не берешь брата к себе? ― спросил Якопо. Маргери кивнула. В тот раз она сказала, что несмотря на то, что скучает по семье, не может взять брата к себе, поскольку не желает присутствия Генриха в доме Медичи. В доме, где Маргери была никем, где ее унижали. Генрих был ребенком, он мог сказать что-то не то ― и Медичи, и потом отцу. ― Теперь ты живешь здесь, со мной. Пригласи Генриха к нам. ― Правда? ― с улыбкой спросила Маргери, подаваясь слегка вперед. ― Ты скучаешь по брату. Пусть это порадует тебя, ― кивнул Якопо, с удовольствием наблюдая за тем, как Маргери вся расцветает от радости. Было еще кое-какое дело, которое Маргери хотела сделать до своих родов. Оно не было связано с Медичи или банком, а с ней лично. И для этого ей нужен был молодой епископ Пизы. Риарио стабильно приезжал раз в два месяца. Не то чтобы у него каждый раз были какие-то особые дела, он просто приезжал… чтобы побыть с семьей. Маргери видела, что каждый племянник Якопо был глубоко одиноким ребенком где-то внутри себя. Сальвиати приезжал, чтобы побыть с единственными людьми, в которых была его кровь. Насколько Маргери знала, его мать жила где-то своей жизнью, забыв сына ― и мадонна Пацци этого не понимала, как добровольно можно оставить своего ребенка ― а отец был убит, убит Пьеро Медичи. Маргери понимала, какую ответственность берет на себя. Да, Франческо и Риарио были почти ее ровесниками, но она чувствовала, что она им нужна, и нужна как мать. Как человек, который создаст уют, любовь и тепло, которая обнимает и пригреет, выслушает, даст совет. Якопо заботился о них как мог, но он был мужчиной, суровым мужчиной, ему сложно было проявлять любовь к ребенку, особенно к ребенку-мальчику. С девочками было проще ― Маргери знала это по себе. Уже после, наученный с нею, отец смог воспитать Генриха без матери в настоящей любви, но у Якопо были трое мальчишек, которым надо было устроить хорошую судьбу. И Маргери не могла винить мужа в воспитании его племянников, не могла винить в том, что он отослал Риарио учиться в курию, что был строг с Франческо. Поэтому она старалась как могла. Обнимала при каждом удобном случае ― и всегда чувствовала, как в ответ почти до боли впиваются мужские пальцы в ее спину, будто она исчезнет в любой момент. Старалась принести в их комнаты какое-то личное тепло ― не навязчиво, но теперь в комнатах Франческо и Риарио была какая-то мелочь, подарок от нее. Она даже сама вышила им носовые платки, своими аккуратными, красивыми стежками. В уголке была вышита первая буква имени, и Маргери видела, что каждый из племянников носил его. Возможно, поздно, но у них теперь была мама, и Маргери делала все, чтобы оправдать их тягу к ней. В этот раз она ждала Риарио с собственными целями, вместе уже с привычным желанием увидеть его. Конечно, сразу она ничего не сказала, встретила с привычной улыбкой и гостеприимством. Обниматься, правда, было сложно, с ее животом-то на седьмом месяце, но факт ее беременности, кажется, поднимал Риарио настроение. Возможно, в этом было что-то практическое ― ведь семья Пацци получит наследника, возможно, радовался за близких людей искренне ― ведь Якопо был его дядей, а Маргери и Сальвиати хорошо общались. Она заранее прогрела его комнату, велела заменить там белье и даже позаботилась о свечах ― Риарио любил читать ночью. Но Маргери поняла ― Риарио догадался, что тетя от него что-то хочет. Правда, все равно удивился, когда она присоединилась к нему в домашней церкви, куда епископ ходил каждое утро, пока гостил у Пацци. Она замерла в темноте бесшумной тенью, пока Риарио заканчивал свою молитву. Когда он перекрестился, встал и посмотрел на нее, она вышла из тени. ― Риарио, ― улыбнулась тетя, подходя к епископу у алтаря. ― Да, Маргери? ― с легким замешательством поинтересовался Сальвиати. Епископ понимал, что тетя что-то хочет от него, но был удивлен, увидев ее здесь. ― Я хочу исповедоваться, ― огорошила она. Она давно об этом думала. Она носила ребенка, а ее терзало многое, о чем она не могла сказать никому, даже Якопо. Она хотела исповедаться Сиксту, пока была в Риме, но в последний момент передумала. Уж слишком сильно дядя тянул с ее разводом, и это не внушало доверия и даже обижало. Если бы не ее внезапная болезнь и ловкое вмешательство Адмирона, она бы еще долго была Медичи. Был еще Франциск, но ― и Маргери бы никогда не призналась в этом ни себе, ни кому-то еще ― старший Барр немного пугал ее. Он действительно был набожен, верил от чистого сердца, и Маргери не могла открыться ему полностью, что требовалось на исповеди. Да и рассказывать поистине святому человеку о своих темных делах она не считала себя правой. Как епископ, Риарио мог принимать участие во всех семи таинствах, при этом она доверяла ему. Он не откроет ее исповедь никому, даже своему дяде и ее мужу, сохранит ее секреты и тайны, и, возможно, даст ей совет. ― Конечно. Епископ кивнул в сторону исповедальни, но она остановила его, стремясь остаться при свете дня. Он удивился, однако возражать не стал. Епископ отвел в сторону, где стояла небольшая деревянная кафедра из светлого дерева. С помощью Риарио она аккуратно опустилась на колени на специально подготовленную подушечку перед Иконой Иисуса Христа и погладила себя по животу. Сальвиати сел рядом, смотря все-таки в сторону, прочитал соответствующую в таких случаях молитву, приложил к ее голове епитрахиль и спокойно ожидал, когда она начнет. Несколько минут в церкви царила тишина. ― Я давно не исповедовалась. Не знаю, с чего начать, ― наконец призналась Маргери. Идея покаяния и исповеди состоит в том, чтобы искренне почувствовать сожаление — акт раскаяния. Она должна ясно отвергнуть грех, который совершила и твёрдо решить не повторять его. Показать Богу, что ее сожаление является истинным и аутентичным, Маргери действительно жаль, и она открыто признает, что не будет совершать подобное снова. Но как это сделать, если Маргери планировала идти до конца? Она могла слукавить перед Риарио, но не перед Богом. Немало преступлений она совершила в жизни, и все же еще никогда ей не было так тяжело в них признаться. Обычно она оправдывалась тем, что приносила пользу людям, которых любила ― сначала своей семье, потом семье Якопо, самой себе. Но сейчас так было нельзя. ― Начните с того, что терзает вас больше всего, ― посоветовал ей Риарио, заметив нерешительность, и Маргери услышала в его голосе какие-то новые нотки. Он церемониально обращался к ней на «вы», чтобы и ему, и ей было проще, и Маргери невольно расслабилась. ― Я потеряла покой, отче, ― наконец ответила она, окончательно отпуская какие-то внутренние поводки. Ей это было нужно. ― Во мне нет всепрощения. Я сгораю от ненависти, злобы и ярости по отношению к своему бывшему супругу. Я лгала ему, изменяла, пыталась навредить его семье и ему самому. Это терзает меня каждый день, но я не могу искренне раскаяться в этом, ибо помню, чем это было вызвано. Я долгое время лгала тв… моему любовнику, мужчине, которого люблю. Не говорила про свою семью, истинные причины моей измены, действовала у него за спиной, но не против него, а для себя, ― Маргери выдохнула. ― Я гневалась, и делала это часто. Была объята гордыней. Была алчна. Прелюбодействовала. Я желаю смерти своему бывшему мужу, и это не пугает меня, но… но я боюсь за ребенка, что ношу в своем чреве. Что если мои грехи, которые я сотворила до и после его зачатия падут на него, а не на меня. Он был зачат во грехе. Но и в любви тоже. Я не боюсь за свою душу. Я боюсь за своего ребенка. И в то же время не могу отказаться от отмщения. ― Вы не хотите сказать, что сделал с вами бывший муж, что вы так его возненавидели? ― спокойно поинтересовался Риарио. Его рука, сильная и теплая, лежала на ее голове, успокаивающе и покровительственно одновременно. От этого Маргери бросило в дрожь, и она сама не поняла как, внезапно разрыдалась. Слезы шли из неоткуда, и мадонна даже удивилась ― она давно не плакала так сильно и так искренне. Анна как-то говорила, что если Господь посылает слезы во имя исповеди, их нельзя сдерживать. Казалось, вместе со слезами из нее уходило что-то тяжелое и мерзкое. Риарио терпеливо дождался, пока она хоть немного успокоится и хрипло простонет: ― Он… ― последующие слова Маргери потонули в рыданиях, однако Риарио, к его ужасу, расслышал их. Епископ побледнел, но, по крайней мере, земля не раскололась у них под ногами, и не разверзлись хляби небесные. ― Это все, мадонна? ― Да, ― тихо произнесла девушка, обхватывая свой живот и ласково поглаживая. Маргери почувствовала, что усталость окончательно берет над ней верх, отзывается слабостью в ногах и дрожью в руках. Она так смертельно устала. Риарио молчал секунд десять, а потом произнес: ― Господь испытал вас жестоко, но вы не должны забывать — чем сильнее он нас испытывает, тем больше любит и верит в нас, — Маргери поняла, что ничего более благосклонного не услышала бы ни от одного служителя церкви, и немедленно поблагодарила Бога за щедрый подарок в лице Риарио. Как вовремя он приехал. И ей захотелось сказать, что она прекрасно понимала тяжесть своего греха, не зная божьих замыслов, но она уже пережила то, что для других стало бы самой страшной карой. Она хотела спросить, хватит ли этого? Будет ли это ее искуплением? Сальвиати сжал руку на ее голове сильнее, и Маргери ощутила приятное давление. ― Господь и Бог наш, Иисус Христос, по благодати и щедротам Своего человеколюбия, да простит тебе, Маргери, все согрешения твои, и я, недостойный иерей, властью Его, мне данною, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во имя Отца и Сына и Святого Духа. Покайтесь и креститесь для прощения грехов. Маргери поцеловала руку Сальвиати, потом прикоснулась губами к распятью и приложилась к нему лбом, застыв так на несколько секунд. Риарио ждал у нее за спиной. ― Спасибо, Риарио, ― хрипло произнесла она, когда он усадил ее на деревянную скамью. ― Выпей воды, ― предложил он, поддавая ей стеклянный бокал с холодной водой. Вода показалась ей самым вкусным, что могла она отведать, а в душе пустота и страх медленно заполнялись успокоением. ― Маргери, позволь тебе сказать. Не как епископ, а как твой племянник, ― сказал Риарио, опускаясь перед ней на корточки. ― Прошу тебя, ― кивнула она. Руки ее немного дрожали. ― Самоубийство ― смертный грех, и ты это знаешь. Ты пережила то, от чего другие сходят с ума, убивают себя, начинают роптать на Бога… Но ты справилась со всем этим. Ты осталась верна себе, верна Господу. Не вздрогнула, не сошла с ума. Ты взяла себя в руки и поступила как истинный воин, когда у него разбивают меч. Ты продолжила сражаться. Ты оказалась достаточно смелой, чтобы бросить вызов, и ты победила. Этот ребенок, ― Сальвиати прикоснулся теплой рукой к большому животу, практически сразу почувствовав ответный толчок. ― Будет символом твой победы, твоим спасением. Историю пишут выжившие, а ты выжила. Пусть любовь к ребенку, к его отцу и твоей семье станет твоим оплотом, ибо Бог… ― «Дорогие, будем же любить друг друга, потому что любовь от Бога, и каждый, кто любит, рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не знает Бога, потому что Бог есть любовь! Дорогие, если Бог нас так любит, то и мы должны любить друг друга. Бога никто никогда не видел, но если мы любим друг друга, то в нас живет Сам Бог, и Его любовь в нас совершенна», ― внезапно идеально, без ошибки продекламировала она. На глаза у нее снова набежали слезы. Сальвиати ободряюще сжал ее руку. Иногда он забывал, что девушка перед ним была племянницей Папы Римского, и несмотря на все свои прегрешения, многое знала о святых писаниях. ― Первое послание Ионна. Маргери нечасто мучалась от самого факта прелюбодеяния, но, если такой страх накатывал на нее в самые темные ночи, она часто оправдывала этим свою измену ― любовью. ― Вернись домой, Маргери, ― неожиданно сказал он. Считать себя жертвой — удел слабых, безвольных, трусливых. Таким грехом она никогда не страдала. ― К тем, кого ты любишь и ляг спать. Сон подарит тебе покой, который тебе так необходим. И встав с первыми лучами возблагодари Господа за то, что он послал тебе дитя, и в тот момент ты поймешь, что должна сделать. И она спала как младенец. Словно на нее наконец-то нашел сон, который избавил бы от многолетней усталости. И на следующее утро Маргери вспомнила слова епископа — она должна принять правильное решение.