Margaery

Она приехала сюда утром, еще до завтрака. Якопо еще спал, но проснулся, когда она встала с кровати. Он еще слабо понимал, куда именно собирается его жена, но она обещала, что все расскажет позже. Быстро поцеловав мужа, она умчалась, быстрая и красивая, как бабочка. Вокруг царило полнейшее молчание. Маргери слышала только далекий зов птиц, мерный рокот и мягкий блеск воды в озере. Окруженные зарослями тростников воды его всегда оставались чистыми и спокойными. Маргери не знала, зачем приехала сюда, слепо повелась на письмо. Ее вело странное чувство, и когда она замерла на берегу озера, то быстро поняла, что не ошиблась. Это был единственный остров вблизи Флоренции, где усталые путники могли отдохнуть, напоив своих лошадей и самих себя. Маргери не могла не узнать лошадь, точнее коня. Гнедой жеребец с большой белой полосой, что пересек его от ушей до крупа, и темная грива с белыми прядями. Она какое-то время просто смотрела на спокойную водную гладь, где изредка мелькали серебристые рыбки, подпрыгивающие из воды. Потом за ее спиной раздались шаги, сильные и уверенные, и девушка облегченно выдохнула. Мужчина остановился рядом с ней. ― Ты неси меня, река, За крутые берега. Где поля, мои поля Где леса, мои леса. Ты неси меня, река, Да в родные мне места. Где живет моя краса Голубые у нее глаза. Он посмотрел на нее. Голос у него был слегка хриплый, но по-особенному красивый. Маме всегда нравилось, как он пел, и Маргери тоже. Она низко наклонила голову. ― Я разочаровала тебя? Мужчина положил ладонь на руку Маргери. Она почувствовала напряженность в его пальцах, но вместе с тем в них была необыкновенная нежность. ― Только тем, что ничего мне не сказала. Адмирон был весьма сух, излагая твой рассказ. И, конечно, он не назвал причины твоего поступка, ― подумав, он весомо добавил. ― Дочь. ― И я тебе их не назову, ― слегка надменно, в своем стиле, произнесла Маргери. ― Ты захочешь убить Лоренцо. Сейчас же, ― она помолчала, а потом добавила, скопировав его манеру. ― Отец. Яков Бонье ухмыльнулся и оглядел дочь. Синее платье с V-образным вырезом, который был характерен почти для всех платьев Маргери во Франции, и сборка снизу. Ранее Маргери добавила бы в это платье серебряный корсаж, но из-за беременности это было не слишком удобно. Рыжие пышные волосы она заплетала в четыре косички, соединяющиеся на затылке в одну косу. Она выглядела молодой и прекрасной, счастливой женщиной, что готовится к своему материнству. Яков не хотел представлять, сколько вытерпела его дочь, чтобы быть здесь сейчас с ним. Он расстелил свой плащ и помог ей сесть. Толстый горностаевый плащ, любимая вещь отца, в списке была сразу после детей. ― Не знаю, что произошло, но догадываюсь, ― сказал Яков. ― И мне это не нравится. Но ты смогла отстоять свое счастье. Совсем как твоя мать, ― слегка скорбно произнес он, как было каждый раз, когда он говорил об умершей супруге. ― Ты напоминаешь мне ее. Каждым взглядом. Каждым вздохом. ― Поэтому ты меня оставил? ― отважно спросила она, хотя меньше всего ей хотелось бросаться подобными обвинениями в лицо отца, которого была рада видеть. Как никогда рада. ― Я не оставил, ― возразил Яков. ― Я думал, что дарю тебе безопасность и стабильность, понятия не имея, что отправляю в лапы зверя. Но ты справилась, и мне жаль, что меня не было рядом. Ему было уже шестьдесят лет, но он оставался моложавым и подтянутым мужчиной, чья рука по-прежнему не дрожала. Каштановые его волосы ― зализанные назад ― отливали рыжиной, но кое-где Маргери видела седину. Несмотря на немолодой возраст, Яков Бонье был высоким, сильным, здоровым мужчиной с широкими плечами и плоским животом. У него тонкие, но мускулистые руки. Он бреет усы и бороду, но оставлял жёсткую щетину. Глаза у него светло-голубые, почти прозрачные. ― Я хотела, чтобы ты был, ― вздохнула Маргери. Это было не совсем правдой ― иногда она чувствовала себя маленькой девочкой, которая хотела, чтобы мудрый папа сказал, что ей делать. А иногда она чувствовала себя сильной и всемогущей и хотела встретить отца, как победительница, и чтобы он не знал о ее боли и слабостях. Но сейчас, едва встретившись с ним, слова рвались с ее губ, она и не могла их остановить. Она никогда не могла соврать отцу ― не умела и не хотела этого делать. ― Мне хотелось говорить с тобой, обнимать тебя, рассказывать про Якопо… ― Ты любишь его? ― Да. ― Хорошо. Может, в этот раз все получится хорошо, ― вздохнул лорд Бонье, поцеловав дочь в макушку. ― Моя обязанность ― поддерживать тебя во всех твоих делах, и только уберегать от ошибок, если это возможно. Ты моя дочь. Такая дерзкая, такая своевольная, такая любящая… Такая моя. Он крепко обнял дочь, ласково поглаживая по плечам. После смерти матери Маргери фактически исполняла обязанности леди Бонье в их доме, успешно справившись с ними. Маргери Бонье была королевой во всем, кроме титула. Она содержала великолепный двор, полный музыкантов, артистов и шутов, давала пышные пиры и турниры. Была прекрасна в счетах, чем гордились все мужчины в ее семье. Сейчас она также использовала свое новое положение, чтобы расширить возможности своей семьи ― и Бонье, и Пацци. Она заменила Генриху мать… пока собственный отец не отправил ее во Флоренцию. ― Ты останешься со мной, отец? ― спросила она глухо. ― Хотя бы до рождения своего внука. ― Как бы я хотел… ― Яков поморщился, но он никогда не укрывал от детей истинных причин того или иного своего поступка. Не стал предавать свои принципы и в этот раз, признался честно. ― Но в делах банка неспокойно. Мне надо ехать в Англию, наш банк там рвут на части. Там война за престол, лорды, короли ― всем нужны деньги. Я должен знать, кому нам помогать. ― А Франция? Дедушка… ― Он все чаще говорит об отречении дел. Ему уже восемьдесят, он, увы, не молодеет, силы не те. Если это случится, твой дядя получит английский банк, я ― французский, а ты ― итальянский, ― Яков погладил дочь по волосам и поцеловал в лоб. ― Ты станешь сильной женщиной, ты уже ею стала. Сильной и прекрасной, такой, какой я хотел тебя всегда видеть… Но счастлива ли ты? ― Теперь да, ― широко улыбнулась Маргери, и Яков заметил, как ярко блеснули кольца на ее руках. Он взял руку дочери, чтобы рассмотреть их, пока она мечтательно рассказывала. ― У меня есть все, что мне нужно. У кого жизнь идеальна, но… у меня есть дом, в который хочется вернуться. В нем есть любимые вещи. Муж, который целует меня, возвращаясь ко мне, который защищает меня. У меня есть друзья, которым я могу верить, ― она говорила, как девочка, которой была во Франции. Девочка, которая мечтала о пышных балах, богатстве и красивом принце. Но неожиданно ее голос изменился, и помимо женской нежности, Яков услышал свой собственный разум в ее. ― Но иногда я просыпаюсь посреди ночи от ощущения клинка на моей шее. В последнее время мой разум занимают мысли о моей другой семье, все еще живущей в моем родном детстве, во Франции. Папа… в эти болезненные годы я шла с высоко поднятой головой, думая о Вашем могуществе, и поэтому нашла силы в себе. Вы знали меня, и никто больше никогда не знал меня так, как Вы, и я надеюсь, что Ваши дела куда лучше моих. Я скучаю по Вам, отец, и берегу каждое Ваше письмо. Хотелось бы, чтобы мы видели друг друга как можно чаще. ― Я тоже этого хочу. Если бы я только мог вернуться в твое детство, и снова, как маленькую, катать на шее, кружить на руках. Хотелось бы, чтобы ты стала той девочкой, которая плела мне венки, ― произнес он. Маргери удивилась ― отец не часто позволял себе такие ностальгические комментарии, убеждая детей в том, что только дорога вперед заслуживает внимания. Только если позади нет кого-то, кто заслуживал быть взятым в будущее. ― Один раз вы забыли его снять и заявились в банк прямо так. Яков расхохотался. Маргери тоже рассмеялась, уткнувшись в плечо отцу. ― В самые темные времена ты была моим разумом. Твое сердце было светом, Маргери, и оно так ярко светило для нашей семьи. Независимо от того, как далеко ты уедешь, этот свет будет гореть вечно, ― Яков усмехнулся. ― Я сделаю тебе подарок. Я оставлю кое-что для тебя, чтобы ты сражалась за то, что принадлежит тебе, и за то, что твое сердце считает правильным. Я люблю тебя, Маргери Пацци. Навсегда, ― Яков вздохнул. ― Сегодня я останусь в месте, которое ты называешь домом. А потом я должен вернуться в Англию, чтобы наша семья могла процветать и дальше. Чтобы ты была счастлива. Знаю, что не деньги Бонье делают тебя счастливой, но иначе не могу, ― он притянул ее к себе и поцеловал в лоб, не обращая вниманияс на слезы на ее голубых глазах. ― Я люблю тебя, дитя. *** Франческо заметил его, когда выходил из кабинета. Дядю волновало отсутствие Маргери, но ее служанка Доменика доложила, что девушка поехала к озеру за городской чертой. Зачем ― не сказала, поэтому Якопо и нервничал, очевидно. Франческо пообещал съездить за ней и собирался это сделать, но когда он вышел, то мысль рассеялась. Совершенно очаровательный, красивый мальчишка рассматривал статую коня. Он был в дорогой, но слегка пыльной одежде, и рубашка на его правом плече странно вздыбилась. Судя по богатой одежде, это был не сын каких-то слуг, не паж и даже не посол другого дома. Это был ребенок какого-то очень богатого человека, но Франческо знал все знатные семьи Флоренции, и не мог припомнить, у кого был мальчик такого возраста. Мальчик первый заметил его, быстро развернувшись. Вид у него был немного воинственный и слишком гордый. ― Здравствуйте, ― четко произнес он с сильным акцентом, но Франческо его понял. ― Здравствуй. Ты потерялся, мальчик? ― спросил он, присаживаясь перед мальчиком на корточки. Наверняка он был напуган и смущен, не стоило усугублять. Сейчас Пацци быстро выяснит, что это за ребенок, и отправит его домой со слугой, а сам поедет за Маргери. Неожиданный гость тут же поморщился. ― Я не мальчик, я лорд Генрих Бонье! ― гордо заявил он, приподняв голову, и это выглядело и забавно, и как-то важно одновременно. ― Генрих… ― Франческо запнулся, пытаясь вспомнить, где слышал это имя, как вдруг луч солнца упал на волосы мальчика, окрасив их в рыжий, а его глаза блеснули голубым цветом. ― Ты брат Маргери, ― понял он. Теперь было ясно, что рубашка не вздулась. Мальчик действительно был горбат, хоть этот изъян и не был сильно заметен. Вероятно, его лечили, насколько это было возможно. ― Да. Мой отец встретился с ней, а я пришел сюда, ― сообщил Генрих. Он держался гордо и прямо, и был довольно симпатичным, даже с горбом на спинке. ― А… Меня зовут Франческо Пацци, я племянник мужа твоей сестры, ― представился Франческо, слегка склонив голову в знак приветствия. ― Приятно познакомится, милорд. То есть, мессер, ― быстро исправился Генрих, и между бровей его пролегла складка, как будто он решал загадку, но тем не менее он тоже поклонился. Франческо хотел было его остановить, но рассудил, что если Генрих обладает хоть половиной характера Маргери, он не потерпит жалости к себе. Мальчик говорил с сильным акцентом, но Франческо понимал его. ― Можно просто Франческо, ― улыбнулся он, а после выпрямился. ― Дядя! У нас важный гость! Генрих подобрался. Якопо вышел из кабинета, слегка хмурый и настороженный, но, увидев мальчика, мгновенно расслабился. Наверное, он сообразил раньше, кем был внезапный гость, но не стал делать вид, что догадался. Он сразу понял, как необходимо мальчику получить необходимые почести и уважение, дядя всегда был проницателен. ― Да? И кто же? ― спросил он, подходя ближе. В отличие от племянника, он не присел на корточки, а остался стоять, лишь немного наклонившись. Генрих выглядел довольным: наверное, мало кто оставался с ним в таком положении, будто показывая, что они равны, проявляя уважение. ― Дядя, имею честь представить тебе лорда Генриха Бонье, ― без наигранной торжественности произнес Пацци. ― Милорд, позвольте вам представить супруга вашей сестры ― мессер Якопо Пацци. ― Рад, ― кивнул Якопо, слегка склоняя голову, и мальчик повторил его жест. ― Да, я тоже, ― важно произнес Генрих. У маленького лорда была безукоризненная выправка и манеры. Он снова поклонился. Генрих сказал, что его отец написал Маргери письмо, предлагая встретиться за чертой города, но его, Генриха, отправили сюда. Кажется, эта новость успокоила Якопо. Он был предельно вежливым и радушным хозяином, причем весьма умело игнорировал горб на спине мальчика. Пацци поинтересовался, как прошла дорога, как Франция, видел ли Генрих город. Маргери с отцом приехали чуть позже. Доменика забрала Генриха, чтобы тот умылся и помыл руки, а еще угостился чем-то вкусным, поэтому войдя, брата девушка не обнаружила. Они широко улыбнулась, заметив мужа и его племянника. ― Якопо, ― довольно улыбнулась девушка. Отец следовал за ней. В дорогом, как и у сына, костюме, раструбы перчаток, поножи и панцирь инкрустированы золотом. Одежды его были чёрные, он носил синий плащ, перекинутый через плечо и перехваченный ремнём на поясе. Уверенная походка сильного человека. ― Мессер Пацци, ― вежливо произнес Яков Бонье. ― Это мой отец, Яков Бонье, ― представила Маргери. ― Папа, это мой муж ― Якопо Пацци, и его племянник ― Франческо Пацци, ― с не менее довольной улыбкой продолжила она. Яков слегка повел глазами на восторг дочери, но было видно, что и он доволен встречей. ― Мое почтение, милорд, ― кивнул Якопо, пожимая протянутую руку. Яков по-братски положил руку ему на плечо. ― Если бы мы знали заранее, что вы будете… ― К сожалению, я только на одну ночь. Хотел убедиться, что дочь в порядке, ― сообщил он, пожимая руку Франческо. ― Завтра вечером я уже отбываю в Англию. Но сегодня буду гостем в вашем доме, если вы позволите. ― Разумеется. Для нас это честь и радость, ― кивнул Якопо. Франческо задумался: говорил ли дядя искренне? Якопо всегда легко скрывал чувства и играл другие, когда это было нужно, но тут либо дядя действительно был рад присутствию отцу Маргери, либо весьма хорошо скрывал истинные эмоции. Впрочем, рассудил Пацци, у дяди не было причин не радоваться визиту тестя. Рано или поздно они бы познакомились, так почему не сейчас? Кроме того, Яков Бонье, кажется, был в добром расположении духа и имел хорошие представления об их семье. ― С вашим сыном мы уже познакомились. ― Генрих? ― с радостью переспросила Маргери, улыбаясь еще шире. Франческо никогда не видел ее такой счастливой. ― Сестра! Мальчик, несмотря на следующую за ним причитающую Доменику, быстро бежал к сестре, расправив руку. Маргери вскрикнула от радости и метнулась к брату. Она опустилась на колени, насколько это возможно крепко прижимая брата к себе. Генрих слегка неловко толкнулся на ее живот, но девушка этого не заметила. ― О, Генрих! Мой брат, мой дорогой брат! ― на французском говорила Маргери, прижимая к себе ребенка. Они были похожи, очевидно, оба унаследовали мягкие черты лица своей матери, не резкие от отца. Генрих был очаровательным мальчиком, высоким для своего возраста, со слегка пухлыми щечками. Глаза у него были как у сестры ― ярко-голубые. Волосы взъерошенные, как после драки. Но взгляд ― серьезный, сосредоточенный, словно он думал больше, чем говорил. И совершенно отчаянно жался к сестре, прицепившись к ней маленьким хвостиком. ― Осторожнее, Генрих, ― произнес Яков, и мальчик слегка покраснел. Но глаза его отца искрились неподдельным теплом, а тонкие губы были растянуты в легкой улыбке. На его невозмутимое благородное лицо вернулась счастливая улыбка. Гостям предложили ванну и выделили комнаты. Как только Генрих наспех помылся, то сразу же вцепился в сестру, а Маргери возилась с ним с неожиданной охотой. Они вдвоем обосновались в ее старой комнате и во что-то играли. Франческо сидел с ними недолго, Генрих что-то увлеченно ему рассказывал. Мальчишка был поразительно активен для своего недуга и резв. Ее отец предпочел более долгую ванну, чтобы тщательно отмыться от дорожной пыли, переоделся в чистую темную одежду с вышитой головой оленя на спине. Они с Якопо Пацци расположились в его кабинете и долго что-то обсуждали. Потом к ним присоединился Франческо, слегка раскрасневшийся и взъерошенный. На вопросительные взгляды он ответил, что Генрих учил его сражаться на мечах. Это вызвало дружный смех и гордую улыбку мальчика. ― А когда родится твой ребенок? ― спросил Генрих, когда они с Маргери сидели в гостиной и играли в шахматы. Доменика сообщила, что ужин будет готов через час, но оба Бонье справедливо решили, что успеют подготовиться к нему, поэтому не стали отвлекаться от своей игры. ― Думаю, через два месяца, или через месяц, ― задумчиво ответила Маргери, смотря на шахматную доску. ― Но главное, что я прошла опасный срок. Теперь Джеймс не волнуется, что я могу родить раньше. ― А как ты думаешь, это будет мальчик или девочка? ― спросил Генрих, переставляя своего коня. Его сестра слабо улыбнулась. Кажется, мальчик отчаянно искал темы, чтобы поговорить с ней, невероятно соскучившись за долгое время их разлуки. ― Я верю, что это будет сын, ― улыбнулась Маргери. ― С тобой хорошо обращаются? ― с самым серьезным и грозным видом спросил шестилетний мальчик, и Маргери с трудом сдержала смех, который мог обидеть ее брата. Она знала, что когда Генрих немного подрастет, он действительно будет способен убить за нее. ― Якопо носит меня на руках, младший брат, ― на французском ответила она, по-лисьи улыбаясь и передвигая ферзя по игровому полю. ― А его племянники стали мне настоящими друзьями. ― Хорошо, ― сказал он, смотря на черно-белое поле. ― Иначе бы они имели дело со мной. Маргери сделала вид, что закашлялась и серьезно кивнула. Она погладила брата по голове в знак благодарности, и Генрих довольно захихикал, млея от внимания, как какая-нибудь сытая кошка. Для ужина Маргери и ее брат даже оделись похоже. Маргери выбрала платье со строгим синим верхом и белой женственной плиссированной юбкой, а Генрих ― белую рубашку и темно-синие штаны. Он ходил, слегка раскачиваясь, словно горб тянул его на правую сторону. ― Да вы прям близнецы, ― хмыкнул Яков, увидев своих детей. Маргери отметила ему хитро-прищуренным взглядом, а Генрих ― гордо приподнятой головой. Кажется, он гордился сходством с сестрой. За столом темы поднимались совершенно разные ― от ведения банков и их специфики в разных странах, до мелочей вроде турниров. Генриха более всего интересовал ребенок в чреве его сестры. ― Он же будет моим племянником, да? ― нахмурив бровки, озабоченно спросил мальчик. ― Или племянницей. Как мы дяде Адмирону или Его Святейшеству. ― Верно, ― кивнула Маргери. ― Когда он повзрослеет, я научу его сражаться. Если это будет мальчик, — Генрих самоуверенно улыбнулся. Лучшего учителя Маргери не нашла бы. ― А если будет девочка, то тоже научу держать меч. Как сестру. ― Ты умеешь сражаться? ― удивленно переспросил Франческо, смотря на тетю. Маргери безразлично повела плечами. ― Немного фехтую, ― призналась она, а потом перевела взгляд на брата. ― К тому времени у тебя уже будет много опыта с другими войнами, ― заметила Маргери, вспоминая военные баталии младшего брата, о которых рассказывал ей дядя. Адмирон говорил о Генрихе: «Олень на его гербе, но сражается он как лев». ― Я бы хотел отмечать свои военные подвиги, — со вздохом сообщил Генрих. Он грезил войной с тех пор, как научился говорить и тем более держать в руках меч. В этом они с отцом походили друг на друга. ― Думаю, тебе нужно набраться еще немного опыта, Генрих, ― заметил Якопо. Яков улыбнулся, представляя сына во главе войска. Несмотря на воинственный нрав Генриха, пока картина его командования виделась в тумане грядущего. ― К тому же, воевать сейчас негде. Но однажды ты сможешь возглавлять армию Франции или своего дяди Сикста. Верно? ― Думаю, это будет самый свирепый воин, что может стоять во главе святого воинства, ― согласно усмехнулся Яков, наполняя свой бокал вином. Он был расслаблен и улыбался, слушая сына, наслаждался видом дочери в ее семье и был доволен ее выбором. Маргери была счастлива. Генрих посмотрел на него, и в его взгляде Яков увидел ― однажды он действительно окажется победителем. Франческо рассмеялся и похлопал брата Маргери по плечу. Тот выглядел довольным и вдохновленным. Его глаза скользнули по животу сестры, а потом впились в саму Маргери. ― Я увижу Лоренцо Медичи? ― с неожиданной для такого малыша ледяной яростью спросил Генрих, смотря на свою сестру. Маргери поперхнулась. Мужчины за столом прервали разговор, так его и не завершив, и внимательно поглядела на мальчика. Яков перестал жевать, Якопо так и замер, не донеся чашу с вином до рта. Франческо перевел взволнованный взгляд от дяди к Маргери. ― Зачем? ― спросила она коротко, слегка сипло, и почувствовала, как сильно толкнулся ребенок куда-то ей в ребра. ― Я привез кинжал, чтобы вонзить ему в сердце, ― холодно объявил шестилетний лорд, и Маргери мгновенно оттаяла. Она улыбнулась Генриху. Он и правда имел талант к обращению с оружием, гордился им, умудряясь при этом не впадать в откровенное тщеславие. Маргери в который раз поразилась тому, насколько не сочеталась расшитая россыпью дорогих камней одежда брата, его завитые каштановые волосы с тем, как умело он орудовал детским мечом. И не только детским. Возможно, его ждала слава великого полководца. Несмотря на очевидные недостатки. ― Мой смелый, славный брат, ― проворковала она, тем не менее желая побыстрее свернуть тему. Якопо накрыл ее руку своей, и этот жест говорил о многом. Он, во-первых, поддерживает ее, во-вторых, напоминает, что времена изменились. Однако было видно, что о Лоренцо Медичи они часто говорили меж собой, потому что он лишь накрыл руку, а не наклонился и что-нибудь шепнул. Впрочем, Маргери его и так прекрасно поняла. Генрих, однако, на этом не закончил. ― Дядя говорит, что нечестивые ростовщики должны знать свое место. Я не повторяю эти слова, но я хочу, чтобы они получили по заслугам за то, что одно их существование оскорбляет мою сестру. У меня есть кинжалы для каждого из них, ― тихо произнес Генрих. Это было поразительно ― едва ли Генрих понимал, что именно произошло между Медичи и его сестрой, но только знал, что Маргери была женой Лоренцо, а потом зачала ребенка от Якопо Пацци и вышла за него замуж. Именно в таком порядке. И он, племянник Папы Римского, что рос в Риме, должен был осуждать сестру за прелюбодеяние, но он был готов защищать ее, несмотря ни на что, и принимать любой ― даже с ребенком от любовника. Такая сильная любовь. ― Однажды ты станешь свирепым воином, Генрих, ― пообещала она. ― Все твои враги содрогнутся. А пока она должна была заставить своих врагов содрогнуться уже сейчас. Больше никакого страха — ни перед беременностью, ни перед мужчинами, ни перед смертью. И тем более никакого страха перед глупым и жестоким мальчишкой. Терпение Маргери вышло давным-давно, и теперь она наконец-то покончит со всем.