Margaery

― Брак? ― хором спросили Франческо и Маргери. Утро было солнечным, теплым, что было редкостью для этого времени года. Пацци с Бонье разговаривали целый вчерашний вечер, явно зацепившись за какие-то общие темы. Маргери это радовало: Генрих сказал ей, что отец рад тому, что ее новый муж не является молодым юношей, который знает о жизни только по книгам. Отец был доволен, что она выбрала взрослого мужчину, прошедшего жизненные испытания, и с которым можно было говорить открыто и на серьезные темы. ― Да. Мы с Якопо обсуждали это вчера. Пришлось к слову, ― сообщил Яков. Маргери слегка повела глазами, думая о том, что же они такое могли обсуждать. ― Очевидно, речь обо мне, ― заметил Франческо. Генрих с большой сосредоточенностью чистил апельсин, не обращая внимания на взрослых. ― Очевидно, ― усмехнулся Яков и обратился к дочери. ― Ты же помнишь Луизу? ― Дочь короля Людовика? ― спросила Маргери, краем глаза смотря, чтобы брат не запачкался соком фрукта. Шелк бы тогда погиб. ― Французская принцесса, так еще и племянница Боны Савойской, что так же укрепит союз с Миланом. Богатая, знатная, родовитая, ― проговорила она, кидая взгляд на Якопо. То выглядел не менее расслабленным, чем его тесть. ― Ты ее знаешь? ― спросил Якопо у жены. ― Да, но весьма смутно. Сейчас ей, кажется, шестнадцать. Высокая, светловолосая, довольно красивая девушка. Она образованна и умна. Языки знает плохо, но неплохо считает и хороши вышивает. В целом… она произвела на меня хорошее впечатление, мы учились с ней вместе при дворе, пусть и не долго, ― сказала девушка, вспоминая пять лет обучения при дворце с принцессой, ее матерью и другими настоятельницами. Она действительно была хорошей девушкой, доброй и сострадательной, но при этом имела необходимую для принцессы королевской крови жестокость и решительность. Она была очень юной, но обещала стать прекрасной женщиной в будущем. Франческо помолчал какое-то время. ― Сможете договориться? ― спросил Франческо. ― Конечно, ― с удовольствием откликнулся Бонье, кажется, весьма довольный подобным ответом. ― А что, для Генриха подходящих невест не нашлось? ― иронично спросила Маргери, наконец-то отведя взгляд от брата. Он почистил апельсин и аккуратно разрезал его, умудрившись не запачкаться, и теперь пожинал плоды своего труда. Яков налил вина в бокал и ничего не ответил, но Маргери все поняла. Он наблюдал за ней поверх собственного кубка, и в его голубых глазах виднелось… веселье? Или что-то другое? ― Или ты уже… ― Генрих объединит с нами Англию, ― сказал он таким тоном, что Маргери поняла ― возражения не принимаются. Не то чтобы они у нее были, но не слишком ли рано? Брату только шесть. Да и как отец хотел это сделать. ― Мы богаты, Маргери. Но мы лишь банкиры и вторая линия престолонаследия, и нам нужны связи. Кто как не королевская семья подойдет для этого? ― Яков усмехнулся. Маргери поняла, что отец был доволен с собой. ― По крайней мере, твой племянник будет зятем нескольким королям. ― А Генрих…? Яков помолчал какое-то время. Тут вошла Доменика с большим подносом. На нем громоздились яблоки, груши, гранаты, сильно помятый виноград, огромный красный апельсин. Она принесла еще хлеб и горшочек масла. Яков кинжалом разрезал надвое гранат и предложил половину Генриху. ― Елизавета Йоркская, ― наконец коротко откликнулся он, выковыривая кинжалом красное зернышко. С помощью ножа он отправил зернышко в рот. — Английская принцесса из дома Йорков, ― удивленно повторила Маргери. ― Вот значит как. Если отец и принимал решение, то принимал их крупно, стараясь продвинуть всю свою семью. С разрешения Якопо он предлагал устроить брак Франческо с французской принцессой, и Маргери не сомневалась, что он планировал это еще до приезда во Флоренцию и наверняка уже обсуждал это с королем Людовиком. А Англия… В Англии процветала война Алой и Белой розы, династические конфликты между английской знатью в борьбе за власть между сторонниками двух ветвей династии Плантагенетов — Ланкастеров и Йорков. Маргери не думала об этом, пока во Флоренции не было войны, но видимо отца действительно разрывали. На вооружение армии и наёмников нужны деньги, а Бонье не могли поддерживать и тех, и тех. Очевидно, отец просчитал все риски и возможности, и выбрал тех, в кого верил. ― Я ставлю на них, ― пожал плечами Яков, подтверждая ее мысли. Маргери фыркнула. ― Столько времени проходит, а ты, папа, не меняешься. Что же, надеюсь, брат счастлив будет. ― Я видел принцессу, ― произнес Генрих. ― Она такая красивая. Маргери улыбнулась. Ей Лоренцо тоже казался красивым… Но они не были детьми, когда встретились. ― За счастье, ― произнес Якопо, поднимая свой бокал. ― Наше и наших детей. Как и обещал, к вечеру Яков и Генрих собрались в дорогу. Теперь Маргери считала, что помимо денежного обеспечения Йорков, отец будет заботиться о браке своего сына. Маргери были даны некоторые указания по поводу итальянского брака, ведь в любой момент могла понадобиться денежная поддержка в Англию или во Францию. Банк в Шотландии стоял почти пустой, и Адмирон судорожно пытался его наполнить, собирая долги, на данный момент итальянский был самым стабильным. Отец так же похвалил Маргери за получение торговли квасцов из Вольттеры, это помогало в некотором роде. Якопо пообещал, что в случае чего готов прийти на помощь тестю, и кажется, это не было простой формальностью. Ее муж имел далеко идущие планы. Маргери вышла проводить отца, чтобы переговорить наедине. ― Условно говоря, у тебя есть Италия, ― сказала она, не покривив душой. Отец всегда думал масштабно, поэтому, конечно, заметил, что брак его дочери со самым влиятельным, знатным и богатым человеком во Флоренции не пройдет бесследно, и является очень и очень выгодным. Союз с Миланом и Вольтеррой был крепок, племянник Якопо был епископ Пизы и в фаворе у Сикста, а все остальные города так или иначе были под контролем этих, более сильных. Отец не мог этого не замечать. ― Есть Рим. Есть Франция и Англия. Холодная и слабая Шотландия. Ты самый богатый человек в Европе, если не во всем мире. Так что же тебе еще хочется, отец? Яков усмехнулся. ― Испанию. Россию, ― расхохотался Бонье, подходя к своему коню. ― Аха, я шучу, Маргери. Я сделал ошибку. Я поспешил, отдавая тебя замуж. Не хочу допустить такую ошибку с Генрихом, но иногда выбора просто не бывает. Яков казался суровым человеком, но он не более суров, чем должен был быть. Его собственный дед был кроток и любезен, но так слаб, что его вассалы насмехались над ним при пирах. Некоторые считали возможным открыто бросить ему вызов. Другие лорды занимали золото Бонье и никогда не беспокоились о том, чтобы вернуть его. При дворе они издевались над безрогим оленем. Даже его любовница обкрадывала его. Женщина едва ли на одну ступень выше шлюхи воровала драгоценности бабушки Якова! Это выпало на долю Якова и его отца, восстановление престижа и могущества дома Бонье на надлежащее ему место. Он нёс это тяжёлое бремя до сих пор, оно приносило ему богатство и власть. Они сделали то, что желали, восстановили олений дом из пепла, почти не принося жертв. Но Яков не мог не думать о том, что ему надо устроить браки своих детей, даже если он любил их больше всего на свете. Он хотел сделать все для семьи, и иногда надо было принимать сложные решения. И все-таки ее отец — справедливый человек. Справедливый и отважный, что приносил изобилие их семье. Она должна была соответствовать ему. ― Это было испытание, ― отважно промолвила она. ― Хочется верить, что я его прошла. Я устала стоять на пути своего счастья. И больше не собираюсь этого делать. У меня есть все, что мне нужно. Яков улыбнулся и погладил ее по волосам. На ласку и похвалу лорд Яков Бонье всегда скупился, зато звонкую монету раздавал щедрой рукой. Только семья слышала от него похвалу. Кобыла Генриха стояла чуть в стороне и нетерпеливо переступала с ноги на ногу, желая ― как и ее наездник ― быстрее отправиться в путь. ― Когда-нибудь ― я, мои брат с сестрой, мой отец, ты, твои дети… Все мы будем мертвы, будем гнить в могиле. Жить будет наше имя, и жить будет только оно. Не твоя личная слава, не твоя честь — только семья. Я сделаю все, чтобы ты и твои дети были счастливы, чтобы был счастлив твой брат и мои брат с сестрами. Он обхватил ее лицо своими кожаными теплыми перчатками и поцеловал в лоб. Потом подвел к ней кобылу Генриха, и брат поцеловал протянутую ему руку. Бонье пообещал приехать, когда она родит ― в традициях семьи было отмечать три месяца новорождённому. Маргери улыбнулась и пожелала им хорошего пути. Она вздохнула и вернулась в дом. Франческо собирался навестить Гульельмо, Якопо был в своем кабинете. Мадонна Пацци прошла в их комнату. Визит родных, пусть и краткий, обрадовал ее, только расставаться было сложно. Она бы хотела быть с ними дольше… но какая-то часть ее шептала, что ей пора жить настоящим. Франция была ее прошлым, ее прекрасным прошлым, но во Флоренции жил ее муж, человек, которого она любила, которого желала, и который желал и любил ее. Во Флоренции родится ее сын и наследник. Она должна была стремиться к настоящему, к тому времени, когда станет еще более могущественной, чем была сейчас. Она должна была бороться за себя, свое будущее и будущее своих детей. Другого пути у нее не было. Якопо положил руку ей на плечо, привлекая внимание. ― Ты в порядке? ― Да, ― вздохнула она. — Отец такой же, каким я помню его три года назад. Тот же голос, тот же запах, его одеколон… Помню, когда я была маленькой и он надолго уезжал, я лежала на его кровати, уткнувшись в подушку, которая пахла моим папой. Я так сильно его люблю. Как я жила все это время без его советов, без его присутствия. ― Когда дети вырастают, родители становятся им нужны сильнее, чем когда-либо. Но как это показать взрослому человеку от взрослого? Якопо обнял ее, прижимая к себе, поцеловал в рыжую макушку. Уже родной и любимая запах снега и ягод, которым, казалось, пропитан каждый уголок их общей спальни. Пацци против не был ― ведь это лишний раз подчеркивало, кому принадлежит эта прекрасная женщина. И кому принадлежит он сам. ― Папа всегда катал меня на шее, ― неожиданно добавила она. ― В пять лет с такой высоты кажется, что ты видишь весь мир. ― А вот так вот ты видишь весь мир? Якопо подхватил Маргери на руки и закрутился. Маргери весело завизжала, уткнувшись ему в висок, крепко обняв за шею. ― Все, все, Якопо, все! ― хохотнула она. ― Поставь меня обратно, Пацци. ― Никогда. Пацци, ― сказал он. Его губы резко вжались в ее таким поцелуем, что Маргери едва ли помнила, где сейчас находилась. Пацци сминал ее губы с таким напором, что наслаждение граничило с лёгкой болью, и Маргери это нравилось. Пацци целовал жену, прикусывая губы, переходя на скулы, подбородок, шею. Маргери целовала его и смеялась. Она была абсолютна счастлива ― в доме этого мужчины, в его руках и с их общим ребенком в чреве. *** Это утро было особенным, но Маргери не сразу поняла, чем именно. Она проснулась в прекрасном расположении духа. Приятных мелочей в это утро было много, помимо того, что она проснулась в объятьях любимого мужчины. Несмотря на ее деликатное положение, Якопо не отказывал себе в удовольствии быть с ней, особенно когда Джеймс подтвердил, что никакого риска в этом не будет. Маргери была здорова, и близость с мужчиной не могла навредить ей или ребенку, и мало какие причины могли убедить Пацци в том, что близость с женой ему не светит. Он брал ее сзади, в ее положении вариантов немного, безопаснее всего было на боку. Маргери до сих пор вздрагивала, вспоминая, как Якопо прижимался к ней сзади своим мощным обнаженным телом, укладывая широкие ладони на ее бедра. Муж медленно двигался внутри податливого тела, откидывая ее волосы и целуя в шею, сжимая тяжелую женскую грудь. В последние месяцы он особенно любил ее волосы. Пышные, рыжие, они стали еще краше. Якопо часто прикасался к ним, потирал локоны между пальцами, целовал, гладил по макушке, пока Маргери засыпала у него на груди. Еще, вчера ей обещали, что сегодня новое платье будет готово. Утром служанки наполнили ванну обжигающе горячей водой и отмыли Маргери дочиста с головы до ног. Личная горничная подстригла ей ногти, расчесала и завила ее золотисто-рыжие волосы — теперь они спадали Маргери на спину мягкими локонами. Женщина также принесла ей на выбор дюжину флаконов с любимыми духами мадонны. Маргери выбрала резкий и сладкий цветочный запах с оттенком роз, и горничная, чуть-чуть смочив палец, надушила ее за ушами, ниже подбородка и легонько тронула грудь. Белье все было шелковое, а платье — из особо плотного шелка и серебряной парчи, на голубой атласной подкладке. Длинные заостренные рукава почти касались пола, когда Маргери опускала руки. Вырез опущен чуть ли не до живота и прикрыт серебряным кружевом. Юбки длинные и пышные, а талия подстраивалась под ее положение. Ей принесли и новые туфельки из мягкой серой оленьей кожи, облегающие ногу, как перчатки. Завтрак в очередной раз состоял в большей степени из ее любимых блюд. Франческо задерживался ― вечерние гулянья с братом не прошли для него бесследно, и утром Маргери была только в компании своего мужа. Так что приятных мелочей в этом дне было много. ― Постой, ты много ешь! ― засмеялся Якопо. Маргери прищурилась, глядя на него. Беременность увеличила ее аппетит, и муж иногда беззлобно подшучивал по этому поводу. ― Не я, это сын хочет есть, ― заявила она, подцепляя кусок теплого пирога с клубникой. ― Ты в порядке, это точно. Маргери кинула в него салфетку, и наигранно поджала губы. ― Я пополнела, и ты меня разлюбил? Якопо рассмеялся. Сегодняшнее утро было более чем явным доказательством, что даже с животом жена остается для него невероятно привлекательной, и ничто не может заставить его разлюбить жену. На нее пахнуло его дыханием, рука Якопо скользнула вверх по ее бедру. ― Вот, съем тебя с медом и сливками, ― сказал Якопо, поднося к губам Маргери кусочек слоеного запечённого теста. Маргери нарочно укусила его за палец, но это вызвало только новый приступ смеха. ― Я вам не помешаю? ― спросил Франческо, постучав по дверному косяку. Выглядел он усталым, одет был небрежно, кажется, снова проводил вечера в какой-то таверне. Маргери не винила его: он был молод, кровь его кипела и требовала всех развлечений, что Франческо смог бы найти. У него не было никаких обязательств и обязанностей кроме дяди и банка, так почему бы не наслаждаться жизнью со всеми ее красотами. ― Приходи, Франческо. Пока твоя тетя все не съела, ― снова съязвил Якопо, и Маргери несильно ударила его по ноге под столом. ― Ну что такого? ― с наигранной жалостью произнесла она. ― Я ничего не могу поделать, очень люблю сладости. ― Как известно, если мать тянет на сладкое, значит родится сын, ― ободряюще произнес племянник. Он обошел стол, поцеловал Маргери руку и вернулся за свое место слева от дяди. ― Надеюсь. Пацци обсуждали банк, а Маргери ― помимо увлеченного завтрака ― думала о новом саде. Привезли ее статуи, и ей надо было расставить их. Кроме того, необходимо заказать новое дерево, ведь основание беседки было уже никудышным, а еще надо было нанять слуг убраться в охотничьем домике, заменить там часть мебели и… Внезапно внутри сильно толкнули. Удар был неожиданным и таким сильным, что Маргери резко выдохнула и схватилась за живот. Вилка выпала из ее рук, но никто не спешил ее поднимать. Разговор прервался. По ногам потекло что-то теплое, перед глазами поплыло, и она не могла разобрать ни слов, ни топота ног. Больно. Ей было больно. ― Маргери? ― тут же перевел на нее взгляд, сидящий напротив Франческо. ― Что такое? ― спросил Якопо, поворачиваясь к ней. Маргери постаралась восстановить сбившееся дыхание, но вдруг боль стала такой сильной, что с новым выдохом она закричала. ― О, Боже, ― проговорил Франческо, бледнея все сильнее с каждой секундой, и вскочил со своего места. ― Позови повитуху, скорее. Франческо! ― крикнул Якопо, оказываясь рядом с супругой, видя, что племянник медлит. Злой, яростный окрик, какой юноша помнил еще с детства, мгновенно привел Франческо в чувство. ― Да, дядя. Якопо подхватил Маргери на руки и слегка выдохнул из-за привычной тяжести. Маргери всегда была субтильной, и ее живот был не слишком большим, но мать с ребенком оказались тяжелее, чем он представлял. Тем не менее Пацци не обратил на это внимания больше, чем нужно, и остановился только посередине лестницы, чтобы пропустить стайку служанок, которые несли необходимые вещи, и немного подбросил на руках Маргери, чтобы удобнее было держать. Девушка охнула, схватилась за живот. Дальше мир окрасился в ярко-красный цвет крови на белых простынях и темно-синего потолка спальни. Мессера попытались уговорить уйти, но когда Якопо сказали, что ему нельзя к законной супруге, он улыбнулся и спросил, кто из них попробует его остановить. Никто не решился, поэтому следующие десять часов Пацци собирался провести, крепко сжимая руку любимой жены, беспрерывно целуя ее во взлохмаченные волосы. Кто-то куда-то нес ее, вокруг суетились люди, пахло кровью и кипятком, а Маргери только стонала, ничего не видя и не слыша. ― Дорогая, ― на секунду пелена агонии спала, и она увидела, что лежит на кровати, а Якопо обеспокоено гладит ее по лицу и что-то беспрестанно шепчет. ― Как мне тебе помочь? ― пробормотал он, хотя рядом с ними уже крутились повитухи, готовые принять ребенка прямо сейчас. ― Что мне сделать? Скажи, ― глаза Якопо покраснели, словно он едва сдерживал слезы. Маргери не помнила, чтобы он так волновался даже во время ее внезапного кровотечения год назад. ― Джеймс, ― прохрипела она. Во рту пересохло, речь давалась с трудом. ― Мне нужен Джеймс. Якопо сосредоточенно кивнул. Джонни уже отправился за ним, Барр должен был прибыть сразу же. Джеймс Барр действительно примчался быстро, и едва возник на пороге, цепким взглядом осмотрел и повитух, и кровать, и инструменты, и Маргери, после чего сразу взял ситуацию в свои руки. Выпроводил ненужных служанок, оставив только двух повитух и одну Доменику. Велел притащить много ткани и чистой воды. Маргери снова застонала ― переодетая в простую сорочку, со спутанными длинными волосами, согнутая пополам, с разведенными ногами мадонна выглядела совсем беспомощной. Когда она закричала, громко, надрывно, по-настоящему, запрокинув голову назад, а кровавое пятно под ней стало еще больше, Якопо сделал единственное, что мог в ту минуту: погладил жену по волосам и коснулся влажного лба. Полные боли глаза Маргери уставились на него не то с благодарностью, не то с мольбой. Роды только начались и, пока Маргери еще не было настолько плохо, Джеймс умудрился подойти к Якопо и обнадеживающе сказать: ― Первые роды всегда сложные, но у Марии все получится. Будем верить в это. При этом Джеймс лучше всех знал, что роды ломают даже самых крепких женщин, даже таких женщин, как Маргери. В какой-то момент Маргери снова закричала еще громче, схватилась за живот, резко наклонилась вперед. От этого жуткого вопля и неконтролируемых слез у нее на глазах Якопо испугался сильнее. ― Мне больно… ― прошептала мадонна Пацци, пытаясь улечься на подушки и как-то странно обмякая — словно вот-вот собиралась потерять сознание. Якопо схватил ее за дрожащую руку, как будто пытаясь удержать рядом. — С ней что-то не так? — спросил Якопо, и Маргери с Джеймсом одновременно посмотрели на него. Мадонна перевела взгляд на хирурга, словно ее тоже интересовал этот вопрос. Хирург раскрыл свою сумку с инструментами. Среди них были такие, от одного вида которых у Маргери сводило зубы, но он определенно знал в них толк. ― Крови много, ― прохрипел Джеймс, невольно оттесняя Якопо от постели. Руки хирурга поднесли темную склянку прямо к губам Маргери, и она едва смогла сделать пару глотков. ― Схватки слабые, ― обращаясь только к ней, продолжил Джеймс. Она впилась в него глазами, тяжело дыша, будто завороженная. ― Мне говорили, что в родах нельзя кричать, ― внезапно прохрипела Маргери, и слабая улыбка украсила ее бледные губы. ― Иначе ребенок родится плаксой. ― Глупые суеверия, ― хмыкнул Якопо, стараясь подержать жену. Видеть ее такой было невыносимо. Джеймс рассмеялся. Он вспомнил, как его старшая сестра рожала. Тогда она громко кричала, и он хотел, чтобы она перестала, потому что боялся за нее, а потом подумал ― пусть кричит, это показатель того, что жива. ― Кричи, если будет больно, ― сказал Джеймс. ― Выпей это, ― хирург поднес очередную склянку к ее губам, которую она с большим трудом опустошила. ― Я подобрал средства, они должны вызвать полноценные схватки, ― пояснил Джеймс, когда повитухи отошли от кровати за новыми тряпками. ― Он должен родиться живым, ― пригрозила и одновременно взмолилась Маргери, и Джеймс успокаивающе кивнул. Он сделает все, чтобы ребенок родился благополучно. — Отдохни немного, — Джеймс накрыл мадонну одеялом, чтобы она согрелась. Несколько минут у них ещё было. Схватки усилились. Маргери застонала. Она завалилась на бок, упав щекой на подушку. Рыжие волосы, скрученные исходившей от тела влагой в мелкие завитки и кольца, покрыли наволочку почти целиком. Некоторое время она лишь тяжело дышала и нервно сглатывала горечь. ― Я люблю тебя, ― наклонившись к ней совсем близко, сказал Якопо, поцеловав в макушку. ― И я тебя тоже, ― сказала Маргери, тужась. ― И буду любить еще больше, когда все это закончится. Маргери не могла бы сказать, сколько металась в судорогах, кричала, плакала, молила избавить от страданий, тужилась снова и снова, теряла сознание и чувствовала, как её силой возвращают обратно. Никогда раньше она не могла себе представить, что бывают подобные страдания, что их можно вынести, в ней не останется ничего, кроме боли и страха. Минута шла за минутой, час за часом, но ничего не менялось. Ничего. Все её существование состояло из мучений. Хотя, один раз она испытывала нечто похожее. Эта ситуация была похожа на эту и одновременно разительно отличалась. Оставалось надеяться, что в этот раз исход будет другим. Второго такого она не выдержит ― и Джеймс, и она это понимали. ― Джеймс, пожалуйста! ― выла она, заливаясь слезами. ― Пожалуйста. Мне больно, пожалуйста! ― Давай, девочка моя, тужься, тужься! ― они мешали французский и итальянский, и оставалось только надеяться, что понимали друг друга верно. Видимо, понимали. Маргери делала все, что от нее требовали, почти не кричала, хотя все видели, как ей было больно. Сначала Джеймс хотел выпроводить ее мужа, невзирая на его собственные желания, но Якопо не мешался, а Маргери так крепко в него вцепилась, что разорвать эту хватку было невозможно. Медленно и с трудом Маргери осознавала, где находилась — кажется, сейчас она даже не теряла сознания, но уже какое-то время не реагировала на мир вокруг. Кто-то крутился рядом с ней и даже трогал, но она не двигалась и молчала. Она не находила сил пошевелить хотя бы пальцем. Перед глазами стояла белая лепнина потолка. Голосов было не разобрать. И все же что-то привело её в чувство — она ощутила, что боль теперь не охватывала все тело, дыхание стало ровным, пусть и оставалось по-прежнему шумным, пот холодил кожу, но больше не лился в три ручья. И что-то ещё. Что-то вернуло ей жизнь. ― Почему… Почему он не кричит? ― надрывно прохрипела она, смотря то на Якопо, на Барра. Якопо побледнел и лишь крепче сжал руку на ее плече. Она попыталась подняться, но это оказалось ей не под силу, и Якопо подтянул её под руки выше, почти усаживая в кровати. ― Это мальчик, ― объявил Джеймс. ― И он не дышит, ― добавил он.