Margaery

Франческо, больше не выдержав, вошел в комнату. Маргери помогли сдвинуть ноги, но его внимание больше привлекла не женщина на постели, а ребенок в руках повитухи. Ребенок, который… ― Он не дышит, ― пробормотала женщина. Картина поистине была ужасна: ребёнок не кричит, Маргери в слезах, повитуха безрезультатно пытается привести ребёнка в чувство. Джеймс метнулся к мадонне ― он был хирургом и знал, как извлечь ребенка, чтобы и он, и роженица были в порядке, но не как вернуть ему жизнь и заставить дышать. Франческо почувствовал, как холодеют пальцы от страха. Он видел слезы в глазах Маргери и дикий страх в глазах дяди, и это внезапно воскресило в его памяти одну картинку из детства, которую юноша старался забыть. Франческо всегда был очень любопытным и в детстве часто оказывался там, где его быть не должно было. Он вспомнил одни роды своей матери ― это было еще до Гульельмо, и тот мальчик не прожил и года. Роды оказались очень тяжелыми, и радостное ожидание сменилось тревожной скорбью. Франческо был уже достаточно взрослым, чтобы понять − что-то пошло не так. На его расспросы никто не отвечал и даже поделиться переживаниями ему было не с кем ― единственный его брат Риарио Сальвиати отправился в Рим, чтобы учиться на священника, а слуги и няньки просто не обращали на него внимания. Дядя все время был рядом со своим братом, отцом Франческо, и никто не объяснял ему, что происходит. Франческо не знал, правильно ли поступает, но в какой-то момент все же последовал за отцом, прячась в тени хорошо знакомых ниш. Впрочем, Пацци не замечал никого вокруг ― придворные, попадавшиеся по пути, с испуганными и траурно-печальными лицами отвешивали поклоны, а он молча шел дальше, ускоряясь с каждым шагом. Франческо едва поспевал за ним, но отстать не боялся — мальчик уже давно понял, куда они направляются. Покои матери были совсем рядом. Отец зашел в них, а Франческо спрятался за дверью, смотря в небольшой разъем, но и этого хватило. Крови было много, ею была залита вся постель. Он не видел, что происходило между ног роженицы, но со следующим криком мать исторгла из себя маленького брата Франческо. Ребенок задыхался. Опытная повитуха тогда быстро перевернула его, несколько раз ударила пониже спины, и изо рта ребенка что-то вывалилось, и он заплакал. Мать Франческо тоже плакала ― от радости. Правда, все было зря ― ребенок имел слабое здоровье, был инвалидом, и в жутких мучениях прожил только семь месяцев. Юноша почувствовал, как ноги понесли его с места раньше, чем он успел подумать, и увидел свои собственные руки, которые тянулись к маленькому кузену. ― Дайте его мне, дайте! ― прорычал он, и, не дожидаясь разрешения, аккуратно выхватил из рук ничего не понимающей повитухи ребенка. ― Я видел, как повитухи делали что-то похожее, ― пробормотал он. Все в комнате затаили дыхание, смотря на манипуляции юноши. Франческо снова поднял его за ноги и несколько раз несильно ударил его по спине ребром ладони, как до этого делали повитухи. Только Франческо знал, чего хотел добиться. ― Ну давай же, давай! ― шептал он, нанося ритмичные удары. Но мальчик все еще не дышал. Тогда Франческо рискнул: он легко раздвинул челюсть ребенка, скользнул внутрь пальцами и практически сразу наткнулся на слизистый, но плотный шарик. Ухватившись за него, он вытащил комок из горла мальчика, и еще несколько раз ударил. В следующую секунду ребенок закряхтел, а на вторую разразился громким плачем. Маргери заплакала ― в этот раз от облегчения и от счастья. ― Мой мальчик, мой славный сын, ― рыдала она на французском. Повитуха подскочила с чистыми пеленками и аккуратно перехватила надрывающегося ребенка. Джеймс попросил всех выйти, чтобы проверить мальчика и его мать, и в этот раз Якопо тоже вышел вместе с Франческо. Через час все было кончено. Бледный, немного еще испуганный Джеймс объявил, что и мать, и ребенок в порядке, и Франческо с дядей вернулись к Маргери. Ее переодели в чистую голубую ночную рубашку ― цвет Богоматери. Мальчик спокойно лежал в синих пеленках с вшитым гербом Пацци — это над ними Маргери трудилась в свободное время. Все грязное белье убрали, мадонну обтерли влажными полотенцами, волосы расчесали и убрали в косу, чтобы не мешались. Рыжие пряди прилипли ко лбу, губы были искусаны, но глаза как будто изменились. Так, наверное, бывает, когда впервые видишь своего ребенка. Не просто чувствуешь внутри себя, кладешь руки на живот, когда он толкается… а именно после знакомства. Маргери подняли на вошедших сияющие глаза. Не говоря ни слова, Якопо подошел к кровати и поцеловал жену в лоб. Маргери изловчилась, удобнее перехватила ребенка одной рукой, и обняла мужа за шею и закрыла глаза. ― Ты спас его, Франческо, ― проговорила она, когда племянник остановился рядом с ней. Муж сел на кровать. ― Проси меня о чем хочешь. Мир Маргери Пацци преобразился и приобрел новый смысл. Теперь в жизни есть два главных мужчины: ее заботливый муж и их общее произведение искусства. ― Живите счастливо, мадонна, ― проговорил Франческо, улыбаясь. Маргери вернула ему улыбку. В этой улыбке было обещание в нерушимой дружбе. Она протянула к нему руку, и Франческо сжал дрожащие пальцы, а потом коснулся их губами легчайшим из обещаний. ― Маргери права, ― неожиданно произнес Якопо и посмотрел на Франческо. ― Мы у тебя в долгу за жизнь ребенка. Франческо прикрыл глаза и слегка покачал головой, но ничего говорить не стал. Ему было в радость спасти нового члена их семьи, своего маленького кузена, который обещал стать ему близким другом и братом. Маргери аккуратно передала ребенка его отцу. Мальчик имел темные, голубые глаза и был в равной степени похож и на отца, и на мать. ― Этот ребенок рожден от Пацци, и Пацци спас его от смерти. Он будет носить мою фамилию, и фамилию моего рода, ― громко объявил Якопо, чтобы все это слышали. Слугам еще предстояло разнести эту весть. ― Как ты его назовешь? ― шепотом спросила Маргери. Боль уходила, оставив лишь усталость и безграничное счастье. ― А ты как хочешь? ― поинтересовался муж, посмотрев на нее. ― Яков, ― просто заявила она. Разве могла она выбрать другое имя для своего сына. Якопо подумал, а потом кивнул, не найдя в себе силы отказать жене. Кроме того, говорили, что носитель этого имени обладает незаурядным умом, расчетлив и умеет предвидеть события. Тесть произвел на Якопо впечатление именно такого человека, так пусть помимо величия Пацци, ребенок унаследует хитрость и расчет своего деда. ― Да будет так, ― кивнул Якопо, и Маргери улыбнулась. Благодарно и влюбленно. Пять месяцев спустя Адриан Барр вошел в палаццо, по привычке взъерошив волосы. Доменика встретила его и сдержанно кивнула. С того момента, как Маргери официально стала мадонной Пацци, кое-что действительно изменилось, особенно изнутри. Мадонна Пацци управляла домом своего мужа как настоящая жена и женщина. Палаццо не стало менее угрюмым и темным, но впервые в этой темноте била настоящая жизнь. Уже давно такого не было. Маргери приносила радость и счастье этому дому. Нрав у Маргери Пацци был под стать мужу. Их слуги знали: если со второго раза хозяев не послушать, на третий худо будет. Адриан подумал, что именно в таком месте было место такой женщины, как Маргери Бонье. Трое Пацци сидели в кабинете Якопо. Маргери больше ворковала над ребенком, чем слушала, но при этом не теряла нить разговора и предлагала что-то. Дела в ее банке шли стабильно хорошо, Барры помогали ей этим заниматься, как и всегда. Правда, теперь у нее были кое-какие счета и в банке Пацци ― Якопо выделил ей небольшую долю. Небольшую ― потому что Маргери яро сопротивлялась подобному подарку, но в итоге пришлось принять. ― Простите, что тревожу, ― вежливо проговорил Адриан, обращая на себя внимание. Франческо и Якопо посмотрели на него, а спина Маргери напряглась. Яков что-то пролепетал беззубым ртом, и Маргери погладила его по лбу. Малыш лежал под рассеянным солнечным светом, согреваясь на солнышке. Погода была поразительна хороша. ― Чем обязаны начальнику городской стражи? ― спросил Якопо, смотря на Барра. Адриан перевел взгляд на Маргери. ― Мария, ― мягко позвал она. Девушка выдохнула и наконец перевела на него. Она изменилась за это время: после родов она набрала в весе, руки ее пополнели, появились щеки, второй подбородок, и при ее росте это было сильно заметно. Однако она быстро вернулась в прежнюю форму, когда вернулась к своим прямым обязанностям мадонны ― она занималась домом, своим банком, долго гуляла в саду, и при этом не спускала с рук своего сына. Сейчас он отмечал легкую пухлость ее лица, но Джеймс обещал, что это скоро исчезнет. Впрочем, Адриан находил молодую мать безумно красивой. ― Адриан, ― улыбнулась она. ― Если ты не принес хороших новостей, то сразу ― нет. От нервов молоко пропадает, ― шутливо проговорила она, но Адриан понял, что она действительно боялась услышать что-то плохое. Если бы новость действительно была ужасной, Барр сначала поговорил бы с Якопо, чтобы решить, как преподнести эту новость Маргери. Но это не требовалось, и Адриан решил сохранить ироничное настроение мадонны Пацци. ― Ты не сильно будешь нервничать, ― пообещал он. ― Ребенок нервничает, когда нервничает его мать, ― проговорила она, кладя руку на живот сына. Яков тут же схватил ее за нежную руку, рассматривая кольца под светом и с завидным упорством стараясь засунуть в беззубый рот материнские длинные пальцы. ― А банкир нервничает, когда в его банке нет денег, ― в тон ей ответил Барр, а потом миролюбиво добавил, заметив резкую судорогу ее лица. ― Ты захочешь это услышать. Маргери посмотрела на Якопо. Тот сдержанно кивнул, и Маргери поднялась. Яков издал какой-то звук, явно полный непонимания, почему у него забрали руку с сияющими украшениями, и куда уходит мама. ― Простите меня, ― вежливо кивнула она. Франческо погладил кузена по волосам, и мальчик переключил свое внимание на него. Ему было всего пять месяцев, но он уже активно пытался узнать этот мир ― тянул руки и другие объекты в рот, чтобы почувствовать их, слушал, как разговаривают родные и имитировал их, пытался рассмотреть дальние объекты, а не только те, которые расположены близко к нему. Иногда что-то лепетал на своем детском наречье, редко капризничал, хотя с трудом спал ночью. Они с Адрианом вышли. Дошли до выхода в сад, и Маргери кивнула на беседку, что расположилась в середине. Не то чтобы у нее были секреты от мужа и племянника, но если дела касались банка, она хотела обсудить их в тишине и спокойствии. Адриан Барр не стал тянуть и сразу же перешел к делу. ― Очевидно, тебе известна ситуация вашего банка в Англии. ― Отец говорил, что его рвут на части, ― Маргери знала, что за пять месяцев мало что изменилось, война в Англии не прекращалась, и проблемы их банка тоже. ― Корона и несколько знатных семей хотят взять займы, но денег банка, очевидно, не хватает. Отец запрашивал поддержку от дедушки? ― Роберт Бонье сделал все, что мог, но сумма все еще не полная, ― сказал Адриан. Маргери подумала; иногда ей казалось, что уход за ребенком сделал ее слишком глупой. ― Не полная чтобы покрыть все займы? ― Именно. Твой отец запрашивает недостающие деньги из флорентийского банка. Мария? ― Такая сумма будет, но она практически опустошит банк, он будет стоять пустой. А это не есть хорошо. Надо подумать, чем его заполнить. ― Твой отец указал срок до двух дней для принятия решения, ― словно невзначай заметил он. ― Потом может быть поздно. ― Без сомнений. Можете готовить документы о переводе денег, ― решительно сказала Маргери, расправляя складки на платье. В сад вышла Доменика и сказала, что заберет Якова в детскую. Маргери кивнула, и когда служанка удалилась, продолжила. ― В Италии есть несколько моих поместий, они стабильно приносят доход. Плюс фонд тети в Риме. Как говорится ― «с миру по нитке…» ― «голому рубаха», да, ― Адриан кивнул. Они помолчали какое-то время. Каждый думал обо всем. ― Мария. Ты племянница Папы. А Медичи сейчас не в милости. Тебе надо только предложить взять папские счета, и Сикст согласится. Понимаю, твой муж претендует на эти счета, но разве благо семьи не важнее. Рыжие волосы Маргери искрились на солнце, а ее темно-синее платье с аксессуарами из темных ремней с серебристыми вставками облегало ее фигуру, красиво подчеркивая достоинства. Она была молодой и красивой. Одежда для Маргери всегда имела огромное значение: это ее доспехи, способ самовыражения и доказательство ее исключительности, ее неприкасаемый царственный образ. ― Пацци теперь тоже моя семья, ― сказала она решительно, немного капризно. Ее капризно-недовольный тон сейчас играл Маргери на руку — не каждый решится перечить не просто принцессе, а разгневанной принцессе. Для Адриана Маргери Бонье всегда была принцессой. ― Мой сын носит эту фамилию. Обогащение банка Пацци ― обогащение моего сына. Твой старший брат живет в Риме, верно? ― внезапно изменила мадонну тему. Она знала, что Франциск Барр должен был стать кардиналом, но он мог удалиться и в другую провинцию для каких-либо дел, а ради плана Маргери он должен был быть на месте. ― Да, второй сын моего отца решил принять обет и стать кардиналом. ― Прекрасно. Я хочу счета кардинала Орсини. Эту идею она вынашивала последние месяцы, пока ей нечем было заниматься с Яковом. Она занималась своими счетами в Италии и внезапно вспомнила, что не так давно Орсини потерял своего кредитора ― банк разорился, а Орсини не получал деньги. Многие банки уже предложили помощь, однако Орсини не спешил, и Маргери его понимала ― из-за разорения банка старый кардинал не смог завершить какую-то свою постройку в пригороде Рима, вроде, бесплатную столовую для бедных. Ему срочно нужны были деньги, и Маргери могла их дать. ― Вы их получите, ― пообещал Адриан. ― И есть еще одна новость. Маргери заинтересованно приподняла бровь. Когда она вернулась в кабинет, Якова уже не было. Якопо поднял на нее взгляд, привычным взглядом пройдясь по ее фигуре, и Маргери использовала это, чтобы взять первенство в разговоре. ― Герцог миланский завладел Имолой. ― Что? ― Если он его продаст, продаст его Медичи, Флоренция станет настоящей республикой, ― сказал Франческо сосредоточенно. Они с Маргери лучше Якопо знали, насколько сильно юный Медичи одержим идеей сделать Флоренцию сердцем республики. Маргери до этих мыслей было все равно ― возможно, она и поддерживала бы эти идеи, будь они в счастливом браке, но Якопо как-то сказал, что любое преимущество врага ― им во вред. Воспоминания ― да и просто мысли о Лоренцо ― всколыхнули в груди Маргери уже привычную злость и липкий страх. Маргери приложила руку к груди, стараясь унять противное чувство беспомощности и безысходности; удивительно, но она почти не чувствовала биения сердца. После того как она избила Лоренцо в церкви, старалась не вспомнить ни о ком из проклятых Медичи. Это могло волновать ее, и она решила, что пока носит наследника ― Бонье и Пацци ― Медичи могут дышать спокойно. А потом она убьет их всех, как и обещала. ― Лоренцо не пойдет такой риск, ― возразила Маргери, присаживаясь напротив мужа за его столом, как делала всегда, когда они обсуждали какие-то дела. ― Он еще помнит, как Галеаццо Сфорца пытался разрушить город, чтобы покрыть долг отца, он считает его ненадежным. Но я ― родственница его жены, пусть и дальняя, а Франческо может жениться на ее племяннице. Думаю, если город захотим приобрести мы ― то это получим. Папу уже давно интересует возможность контроля. ― Нужен Сальвиати, ― сказал Якопо, так же быстро, как и жена, начиная составлять план по организации. Если Папа купит Имолу на деньги Пацци, то это свяжет его с банком и семьей племянницы. Конечно, он мог выбрать и ее саму, но наверняка знал о непростой ситуации Бонье, иначе попросил бы уже давно. Или он вообще ничего не знал об Имоле. ― И твои родственники в Риме. ― Саймон и Сивилла съездят, если понадобится, ― согласилась Маргери, закидывая ногу на ногу. В приглушенным солнечном свете блеснула вышивка бисером на подоле ее платья. ― Но с Риарио надо переговорить лично. Маргери нужно это было ― сломать Медичи, как дровосеки раз за разом ударяют по дереву, чтобы срубить его. Всю свою жизнь она взбиралась всё выше и выше, пока впереди не остался только один, сложный тернистый путь. Маргери всегда хотела владеть абсолютной, единоличной властью, показать, что женщина способна быть монархом. В детстве она даже мечтала, что вся королевская семья Франции загадочным образом исчезнет, а ее отец станет королем. Однажды она стала бы королевой ― какая девочка не мечтает об этом? Но теперь у нее был муж и сын, и Франция осталась далеко. Но теперь у нее была Флоренция. Если Якопо станет правителем Флоренции, она станет его королевой. Это было идеальным вариантом для нее. Быть сильной женщиной при сильном мужчине, который не запирает ее, заставляя заниматься домом и семьей, а который разделил бы с нею власть. ― Идея хорошая, но если Сикст получит Имолу, его владения окружат Флоренцию, задушив торговлю с Венецией, ― попытался высказаться Франческо. Он всегда сначала думал о рисках, только потом о выгоде, когда его дядя и Маргери предпочитали действовать наоборот. Если выгода мала ― то дальше и думать не стоило, но если есть возможность получить что-то по-настоящему важное, то почему бы не попробовать. ― Лоренцо не позволит Сиксту владеть Имолой. Мы дадим деньги на ее покупку… ― И это станет последним клином между отношениями Медичи и Пацци, ― поддержал жену Якопо. ― Он передаст папские счета банку Пацци, семье своей племянницы. Банку, который однажды возглавит его внучатый племянник, и, возможно, зять короля Франции. ― А если он передаст счета Бонье? ― поглядывая на Маргери, спросил Франческо. ― Я не обвиняю, но… Маргери качнула головой, улыбаясь. Казалось невероятным, как легко и непринужденно она обсуждала настолько непростые вещи. Если бы Папа захотел передать счета ее семье, то это был бы дедушка, а не итальянский филиал. ― Дедушка эти счета не возьмет, они ему не нужны, ― спокойно сообщила она. Ее даже это немного радовало ― Пацци смогут возвыситься во Флоренции, а она взойдет вместе с ними. ― Английский банк занят войной в Англии, а шотландский и итальянский не потянут такие расходы. Почему бы не сообщить Папе об Имоле? ― наконец предложила она. ― Он поймет срочность ее приобретения. Якопо кивнул, а Франческо внимательно всмотрелся в лицо этой женщины. Она стала его семьей. Заботливой и любящей сестрой, которой у него никогда не было. Матерью, дававшей мудрый совет. Когда почти три года назад она стала любовницей Якопо, Франческо сразу привязался к этой не по годам взрослой и рассудительной девушке. Она казалась мягкой, веселой, общительной. Она помогала ему в его личных делах, могла дать совет, аккуратно высказывала свои переживания, и от неё вкусно пахло. Якопо обожал её. А сам Франческо, который всегда восхищался дядей, невольно перенимая отношение к Маргери. Якопо в его понимании хоть и был слегка не в меру жесток, выглядел идеальным правителем и главой могущественной семьи — умным, хитрым, красивым, талантливым воином и галантным кавалером ― конечно, когда хотел этого. Он не был бездумно добр и абсурдно благороден, но он многому ― и многим ―знал цену. Он умел быть жестоким. Как и справедливым. И Франческо завидовал тому, как легко ему все удавалось. И все же это не мешало привязанности между ними. Он был рад, когда Маргери вошла в их семью, хотя сначала переживал. У Франческо случались моменты, когда он был в раздробленных чувствах по отношению к собственному дяде. И как-то раз ― в те первые дни, когда он узнал об истинной природе отношений Маргери и Якопо ― он был и зол, и удивлен одновременно. — Я люблю ее, — сказал тогда Якопо, когда Франческо спросил, но племянник не поверил. Ему просто стало жаль Маргери. Из всех девушек она заслуживала подобной участи меньше всего — стать игрушкой в руках его дяди, коллекционирующего диковинки с маниакальной страстью. Позже он понял, как ошибался. Хоть сначала и пытался вразумить Маргери, как-то раз даже тряс за плечи, спрашивал, зачем она подвергает себя вечным мукам, если в сердце Якопо Пацци давно живет лишь сплошной мрак. — Светом ему буду я, — упрямо твердила Маргери, сердито, не улыбаясь привычно. Для нее это было важно. Франческо мог бы сказать много чего, много чего рассказать, но не стал делать этого. Он все-таки был не простолюдином, а юношей из благородной семьи, и не смел ни в чем обвинять эту удивительную девушку, самостоятельно избравшую свой путь. И все ждал, когда наступит конец. Но конца не было. Франческо лишь наблюдал начало, зарождение невероятного, странного чувства. Смотрел, как Маргери сначала украдкой ― а потом открыто ― посматривает в сторону Якопо, раз за разом встречая такой же брошенный взгляд, и как ее щеки заливает огнем. Наблюдал, как Якопо касается губами ее виска, сильно, но нежно привлекая ее к себе, не смущаясь присутствия посторонних, заявляя на нее свои права. С того момента он знал, что Якопо и Маргери всегда будут рядом. И он оказался прав. Франческо был рад этому. *** Адриан Барр со скучающим взглядом рассматривал картины, демонстрирующие сцены из Библии ― преимущественно разных судов и казней. Выполнено мастерски, но Адриан никогда не был любителем такого оформления. Как и любой человек, выросший в классической католической семье, он читал Святое писание, а как человек, выросший в семье рьяных католиков, он знал Святое писанье почти наизусть. Но сам Адриан считал, что сцены из святых книг стоит хранить в сердце, а если облачать ― то в картины. Но не наносить на стены, где их мог видеть каждый встречный. Впрочем, долго ожидать ему не пришлось. Вскоре раздались громкие шаги, и хозяин дома через минуту был рядом, с интересом глядя на внезапного гостя. ― Герцог Сфорца, ― поздоровался Адриан, слегка поклонившись. Рядом с герцогом была его жена ― мадонна Бона Савойская была невысокой женщиной, со светло-русыми волосами и каким-то печальным взглядом. ― Адриан Барр, ― поздоровался Галеаццо Сфорца с широкой, развязной усмешкой и протянул руку для приветствия. ― Какие люди, мы рады вашим визиту. В прошлый раз ты привез новость о том, что мой долг перед Медичи покрыт. Адриан кивнул, а потом поклонился Боне Савойской и поцеловал ей руку. ― Мадонна Сфорца. ― Милорд. Рады вас видеть. Как поживает ваша прекрасная родственница? ― спросила Бона, и ее бледные губы сложились в вежливую улыбку. Насколько искреннюю ― Барр не брался судить. ― Маргери польщена приглашением на свадьбу. Однако не может присутствовать, она родила не так давно. Скоро, меньше через неделю, незаконнорождённая дочь герцога Катерина должна была стать женой племянника Папы. Адриан даже удивился ― не слишком ли большая честь для обычного бастарда? Или герцог был так убедителен в своих речах. Якопо и Маргери были приглашены, но Джеймс посоветовал воздержаться от визитов ― неизвестно, как долгая дорога скажется на здоровье молодой матери, да и согласно традициям, где-то полгода Маргери должна была оставаться в уютном доме, редко появляясь на улице. Традиция, по мнению Адриана, была глупой, но в ней был практический смысл, и иронизировать по этому поводу он не стал. Кроме того, такая деятельная натура, как Маргери, всегда могла найти чем заняться, находясь в палаццо. ― Мы знаем. Мы посылали ей подарки, ― кивнул герцог. Пройти за стол Барру не предложили, и он хотел поскорее перейти к делу, но не все формальности еще были соблюдены. ― Она получила. Передает вам свою благодарность в устной и письменной форме. Шлет дары в ответ, поздравляя Катерину Сфорца и своего кузена Джироламо Риарио, пусть молодые будут счастливы, ― ответил он. ― Вы приехали не только любезностями обмениваться, ― сказал герцог и наконец кивнул в сторону своего рабочего кабинета. Бона Савойская смотрела с интересом. Все трое понимали, что нужно было представителю Маргери Пацци от того, кто владел Имолой. Адриан широко усмехнулся. ― Конечно нет. *** Маргери тихо напевала французскую колыбельную, какую-то сказку про трех братьев, а Яков слабо держал ее за локон волос, усыпленный тихим, переливчатым голосом. Едва родившись, Яков путал день и ночь и обычно предпочитал бодрствовать в ночное время, но после нескольких сложных бессонных месяцев Маргери смогла перестроить ребенка, и сейчас юный Пацци мог спокойно проспать всю ночь. Рождение Якова обрадовало не только Пацци ― всю ее семью, включая Барров и Сикста. Риарио Сальвиати приехал, чтобы поздравить своего дядю и молодую мать, Адмирон приехал с Анной. Некоторые знатные семьи Франции, Флоренции и даже Англии прислали свои поздравления и подарки. Якопо удивлялся, сколько друзей-союзников было у дома его жены, и насколько сильно это было важно, раз новорожденный получил столько даров. Дедушка приехать не смог из-за сложных ситуаций в Англии и Франции, отец приехал на три месяца внука как и обещал, но Якопо пообещал, что когда Яков немного подрастет, они все могут отправиться во Францию. Такие обещания грели ее сердце, ведь Маргери знала ― Якопо всегда выполняет то, что обещал своей жене. Когда Яков заснул, Маргери опустила его в кроватку и какое-то время еще стояла над ним. У нее не было лишней тревоги за него, фанатичной матерью она не становилась, но она бескрайне любила сына. Маргери улыбнулась, глядя на него. Ее сын, часть ее самой, их с любимым человеком продолжение. Разве возможность выносить и родить дитя, статью матерью нового человека в этом мире ― не было ли этой величайшим благословением Господа? Разве не было это доказательством того, что Господь Бог видел ее мысли, прошлые страдания и проявлял к ней свою милость? Прав ли был Франческо, говоря, что Он все видит и простит ее? Маргери молилась лишь за то, чтобы за ее грехи не несли ответственности ее дети ― ее первенец и те, кого она родит. Дверь в детскую тихо приоткрылась, и в комнату бесшумно проникли. Маргери бросила лишь быстрый взгляд из-за плеча, а потом снова посмотрела на сына. Якопо ступал бесшумно, как большой кот, и Маргери чувствовала его самодовольство. Он всегда был доволен, когда приходил сюда ― с ней или без нее, и мадонна Пацци понимала почему. Якопо не просто получил сильного союзника и в очередной раз ударил по врагу, он получил любимую женщину, ту, которой хотел обладать с первой их встречи, а теперь эта женщина была матерью его сына. Якопо был бы рад и дочери, и не стал бы ставить в укор рождение девочки поперед мальчиков ― важным он считал только то, что это был их общий ребенок. Но сын ― наследник! Маргери не просто смогла зачать и выносить ребенка, она родила сына. Кажется, с каждым прожитым вместе днем ее значимость росла в его глазах. ― Как твой банк? ― шепотом спросил он, накрывая рукой ее плечо. Маргери посмотрела на мужа, и он только успел подумать, как она изменилась. Его жена обладала весёлым нравом, она умела развлекаться и забывать о невзгодах, шутить, любила танцевать, обожала искусство, никогда не теряя при этом собственного королевского достоинства. Теперь же с неё сошла вся радость, бравада и показная открытость — она выглядела как никогда величественной. Маргери всегда была такой наедине с ним, и Якопо вспомнил, что женился не на просто богатой женщине, а принцессе крови. ― Отцу нужны деньги, и это практически опустошит мой филиал. Но я придумала, откуда взять деньги. Кроме того, у меня есть счета в твоем банке, ― она улыбнулась. Он погладил ее по щеке, отмечая нежность молодой кожи. Как же от нее пахло. Ни у кого он не встречал настолько притягательного аромата. Маргери улыбнулась и слегка наклонила голову, прижимаясь к нему ближе и наслаждаясь видом своего спящего сына. ― Он такой красивый, ― шепотом произнесла она. ― Очень, ― согласился Якопо, сжимая руку на плече жены. Он не часто позволял себе подобны жесты ― после родов Маргери казалась ему хрупкой, и каждое движение его было преисполнено нежностью и аккуратностью. И при этом делал вид, что все хорошо, хотя его жена давно уже заприметила дикое, неугасающее желание в глазах супруга при каждом прикосновении и то, как он старается подольше касаться ее. Якопо скучал по своей жене, хотел быть рядом с ней… но, вероятно, он помнил, как хрупко женское здоровье. Помнил залитую кровью постель и ее боль, помнил крики во время родов и был осторожен. Она развернулась к нему и, пристав на носочки, дотянулась губами до мужской щеки. ― Знаешь, о чем я подумал? ― спросил Якопо, поглаживая ее по пояснице. Маргери с интересом, вопросительно изогнула бровь. ― Что Якову может быть скучно одному. Почему бы не сделать ему сестричку или братика? Маргери приглушенно рассмеялась, чтобы не разбудить сына. ― Хочу дочь, ― шепотом призналась она. ― Желание моей жены ― закон, ― клятвенно произнес Якопо. *** — Это конец. ― Не говори так! Лоренцо Медичи запустил руки в волосы и на слова матери только покачал головой. Он не знал, был ли это план Маргери и Пацци ― скорее всего да, или так стекали обстоятельства, но Медичи действительно медленно горели в агонии проигрышей. Последнее, что ему удалось ― это не допустить того, чтобы Якопо Пацци возглавил синьорию. Но это была последняя победа. ― Имолу купили на деньги Пацци, не без участия в этом Маргери. Сфорца ― ее союзник. Франция ее союзник. Сикст ― ее дядя, и он отдал банку Пацци свои счета, а самой Маргери Сикст отдал квасцы, так еще она получила счета кардинала Орсини. Скажите, что это не конец. Две недели назад Сикст действительно получил Имолу, купив ее на деньги Пацци, и в городе со ставленником Папы ― Франциском Барром ― медленно воцарялся мир и покой. Конечно, не без денег Маргери и влияния ее дяди и других родственников. Во владении одного Папы Имола не задержалась ― от лица семьи, включая Маргери, Сикст преподнес Имолу в дар своему племяннику на его свадьбу. А неделю назад банк Бонье в Италии стал кредитором кардинала Орсини. Лоренцо надеялся, что сможет добиться благосклонности Орсини и стать его кредитором, это помогло бы восстановиться после удара от потери счетов Папы, но Орсини сначала молчал, а потом выбрал Маргери. ― Проживем и без этого, ― решительно заявил Джулиано. Лукреция сжала свое запястье. Кожа у нее на руках была тонкой, почти прозрачной, и каждый раз, когда мать так делала, Лоренцо испытывал неясный, детский страх, что сейчас мать рассыплется, или исчезнет, как видение. ― Люди отворачиваются от нас. Ходят слухи… ― мать посмотрела на Лоренцо, и последние слова выдавила с уже знакомыми злостью и разочарованием. ― О тебе и Маргери. Почему она предала тебя. Прошло четыре года, но Лукреция не могла смириться с тем, что произошло между сыном и бывшей невесткой. Не могла смириться с тем, что Лоренцо в принципе мог так поступить. Брат его деда, в честь которого старший сын Пьеро и получил имя, тоже не отличался нравственностью и моралью, мог побывать в постели и замужних женщин, но до такого он никогда не опускался. ― Слухи… ― повторил Лоренцо, словно это слово имело особый смысл, а потом болезненно усмехнулся. Ему было больно каждый раз, как он думал или говорил о своей бывшей жене. ― Слухи ― это то, что может оказаться ложью. А про мой брак с Маргери просто открылась правда. ― Папа Римский отвернулся от нас и все об этом знают. Люди считают, что Господь сделал то же самое. Они считают нас безбожниками. И то, что Бьянка сбежала с Гульельмо Пацци, предав союз с Бастиано Содерини, тоже все вспоминают. Маргери выставляется жертвой, ― Лукреция поморщилась. ― Не то чтобы это не совсем так, но слухи перевирают все! И как будто этого мало: Маргери ― племянница Папы. Единственная и любимая. Он осветил ее брак, благословил его. А кто захочет настраивать Папу против себя? ― И чернь ее любит. Интересно, почему? ― легко заметил Джулиано. ― Она направляет товары через свой банк и банк Пацци в Англию и Шотландию, ― вздохнул Лоренцо. Его тоже интересовал вопрос, как его бывшая жена смогла завоевать расположение простых людей после такого вопиющего скандала… Скандала, который так и не разразился. Маргери довольно спокойно вышла замуж после развода и спокойно выносила своего ребенка, и никто не сомневался в том, кто был отцом Якова Пацци ― кажется, мальчика звали так. ― Что? ― переспросил Джулиано, и Лоренцо пришлось пояснить. ― У ее отца есть там филиалы. Эти две страны раздирают на части волнения у престолов, и Маргери пользуются этим, чтобы обогатить себя и улучшить торговлю простых людей. Больше половины займов благодаря этому нам уже возвращены, но теперь все идут к Пацци, а не к нам. Торговля процветает как никогда благодаря Маргери, ― сообщил Лоренцо брату и матери. Несколько минут царила тишина. Потом Джулиано хохотнул и внезапно рассказал: ― Я недавно видел ее на улице, она покупала ткани. Прекрасная и цветущая, счастливая мать и жена. Величественная, мудрая и спокойная. Люди любят её, они кидают розы под ее ноги и под копыта её коня, протягивают ей детей для благословения, произносят её имя с таким обожанием… Как никогда не произносили «Маргери Медичи». Они видят изменения, Лоренцо, и они слишком очевидны, чтобы ненавидеть ее. Сам Джулиано Маргери ненавидел. Он сам не подозревал, что может ненавидеть кого-то так сильно, как бывшую невестку. Она рушила его семью, втаптывала их в грязь, и делала это со свойственным только для нее изяществом. Красиво и легко она уничтожала Медичи. Джулиано желал ей смерти, но не мог отрицать, что действует она быстро, точно и эффектно. ― И нельзя забывать о ее семье. Кузены со стороны матери обласканы Сикстом, племянник Якопо ― архиепископ Пизы. Глава стражи здесь, во Флоренции, ее близкий друг. Ее младший брат помолвлен с принцессой Англии, а Франческо Пацци может стать мужем принцессы Франции, отец которой близкий друг и соратник отца Маргери, ― Лукреция вздохнула, покачала головой, а потом подняла на старшего сына печальные, тусклые глаза и бесцветно объявила. ― Мы проигрываем, Лоренцо.