Margaery

Сегодняшнее утро мало отличалось от множества предыдущих. Лениво потянувшись, Маргери открыла глаза и бездумно уставилась на потолок спальни. У нее были свои покои, Якопо велел приготовить их для нее, и комнаты были не менее шикарными, чем у него. Но все свои дни и ночи она проводила в комнате своего мужа. Услышав шорох подушек и простыней, она снова взглянула на мужа. Тот тоже проснулся и немедленно уставился на нее. Маргери улыбнулась и придвинулась ближе. Она каждую ночь проводила в спальне Якопо, и они жадно наверстывали упущенное всеми возможными способами. Иногда за страстными ласками следовали невероятно сладкие сны, где Маргери видела себя на троне рядом с Якопо и с ребенком на руках. Откровенно говоря, это отдавало чем-то нездоровым, но в такие краткие моменты ей было слишком приятно, чтобы и во сне отказываться от королевского места. ― Доброе утро, ― слегка хрипло произнес Пацци. Маргери легко улыбнулась. ― Доброе, ― сказала она. В покоях дышалось легко и спокойно. Тишина ласкала слух, от тяжелых благовоний не першило в горле. ― О чем ты думаешь? ― поинтересовался муж, касаясь ее щеки. Маргери повернулась к нему. ― О будущем, ― туманно ответила она. Якопо смотрел заинтересованно. ― О том, что все это вскоре кончится. Недолго осталось. Якопо понимающе кивнул. В последнее время они оба были заняты своими заботами ― домом, сыном, племянниками, банками, друг другом, и во все эти хрустальные замки не хотелось впускать мысль о Медичи. О тех, кто мог разрушать все, и разрушали одним своим существованием. Лоренцо более не искал с Маргери встречи, с Бьянкой она лишь однажды встретилась рядом с торговой лавкой, а других она не видела. И была этому счастлива. Он посмотрел на рыжие пряди, что спускались ниже лопаток, как змеи лежав на кровати. Они всегда хорошо смотрелись на подушках, когда она лежала, выжидательно глядя на него, а он медленно склонялся к ее лицу, чтобы впиться поцелуем в изогнутые в улыбке губы. Потом, слушая тихие стоны и углубляя поцелуй, можно было скользнуть ладонью под одеяло, провести ей пышущему жаром телу и скользнуть между покорно разведенных ног… ― Я люблю тебя, ― тихо прошептала жена. Якопо кивнул, провел с нежностью пальцами по ее щеке, позволил раздеться и забраться на него сверху. Он осторожно погладил покатые плечи, поцеловал в выступающую ключицу, легко провел пальцами по изящному изгибу спины. Он всегда был нежен с женой, старался обращаться бережнее, чем с искусной фарфоровой вазой. Особенно после того, как эта женщина стала матерью их ребенка. Маргери ― редкий диковинный цветок, и когда она склонилась к нему для поцелуя, Якопо приподнялся и ответил на него так, словно это случалось у них впервые. Она улыбнулась, погладила его по волосам, провела ладонями по лопаткам, и в ее синих глазах он вдруг увидел отблеск всех драгоценностей мира. Желание, вспыхнувшее от воспоминаний, горело глубоко внутри, и, увидев высокую обнаженную грудь жены, ставшую после родов мягкой и невероятно чувствительной, Якопо ощутил уже привычную тяжесть, появляющуюся всегда, когда жена давала понять, что хочет быть с ним. Маргери привычно и умело впустила его в себя, он ощутил стройные девичьи бедра, ставшие более круглее, плотнее. ― Материнство тебе идет, ― прохрипел он. Маргери рассмеялась ― тихо, только для него. Все решилось просто ― она двигалась над ним, хватаясь то за его руки, то за спинку кровати, и Якопо стремился жене навстречу, цепляясь за ее тонкую талию, лаская затвердевшие соски и поглаживая белоснежную шею. Маргери прекрасна. Ее тело было все еще немного полнее, чем раньше, но все таким же соблазнительным, податливым, готовым… Маргери задвигалась быстрее, подрагивая в подступающем удовольствии, и он придержал ее за поясницу, помогая сохранить равновесие и одновременно вбиваясь в нее куда грубее, чем она привыкла. Кажется, она не возражала, но сейчас Якопо было почти все равно ― он ухватил жену за волосы, остервенело дергая на себя, слушая низкие стоны и наслаждаясь тем, как эта женщина скулит, дрожит, пульсирует от наслаждения, сжимая его внутри своего тела так жадно, сладко и сильно… ― Маргери, ― сорвалось с его губ с последним мощным толчком. Якопо сдержался, натянув волосы жены до треска, мощно дернув вниз, рыкнув, запрокинув голову от удовольствия и разом расслабившись следом. Маргери обессилено и довольно рухнула на его грудь, громко дыша и довольная неожиданной вспышкой почти грубой страсти мужа. ― Кажется, ты всерьез решил сделать Якову партнера по играм, ― хихикнула она, и Якопо вспомнил их вчерашний разговор. Смазано улыбнулся из-за все еще лихорадочно бьющегося сердца, и подтянул жену ближе к себе, целуя в макушку. ― Чем ты будешь заниматься сегодня? ― поинтересовался он, когда, совсем не отдохнув и едва придя в себя после неожиданной близости, встал с кровати и принялся одеваться. ― Хочу на рынок сходить, ― сообщила Маргери, но вопреки собственным словам, лишь удобнее растянулась на супружеской кровати, широкой и удобной. ― Посмотрю какие-нибудь ткани, украшения… Может, отдам на платье или сошью для Якова что-нибудь, ― Маргери усмехнулась, погладив один из свадебных перстней, украшавший безымянный палец правой руки. Якопо кивнул. Он подошел, поцеловал ее в губы и вышел. Маргери прикрыла глаза, расплываясь в довольной улыбке. Спустя несколько часов, когда Маргери позавтракала, привела себя в порядок и проведала сына, она вместе со слугами отправилась на рынок, как и обещала. Ехала она верхом, хотя обычно женщины ее статуса предпочитали удобные повозки, им было приятно, лежа на мягких подушках, ехать через Флоренцию за красными шелковыми занавесками, укрывавшими от солнца. Маргери же приказала заседлать своего коня и выехала вместе с двумя молодыми людьми из ее гвардии и служанками. Базары оживали, когда приходили торговцы из других городов. Никогда нельзя было заранее сказать, какие сокровища привезут купцы. День был безоблачный и теплый, небо сияло глубокой синевой. Когда задувал ветер, Маргери ощущала пряный аромат травы и земли. Ее конь двигался мимо монументов, солнечный свет сменялся тенью. Она заметила, как городские стражники провожают ее взглядом, и узнавала в них знакомые лица. Люди Барров, которых она не знала по имени, но знала в лицо. Западный рынок представлял собой огромный квадрат светлого асфальта, окруженный лавками из кирпича, загонами для животных, белеными помещениями для употребления горячительного питья. Из земли, подобно спинам огромных зверей, вырастали горбы, в них зияли черные пасти, ведущие к прохладе и объемистым хранилищам внизу. Сама площадь представляла собой лабиринт навесов и прилавков, затененных плетеными травами. Когда они прибыли, сотни полторы купцов и торговцев разгружали свои товары и расставляли их на прилавки. Но невзирая на это, огромный базар казался тихим и пустым по сравнению с кипящими торжищами, которые Маргери помнила по Франции. Маргери нравился и странный восточный базар со всеми его загадочными зрелищами, звуками и запахами. Еще до того, как стать мадонной Пацци, она нередко проводила там целое утро вместе с Баррами, лакомясь яйцами, фруктовыми и ягодными пирогами, мясом со специями, прислушиваясь к высоким улюлюкающим голосам купцов, открывая рот перед тигром в серебряной клетке, колоссальным серым слоном или полосатыми черно-белыми лошадьми. Она любила разглядывать и людей. Восточный базар удивлял Маргери, очаровывал ее. Но западный напоминал о доме. Вместе с ней на базар отправился и Джонни, управляющий палаццо. Он сказал, что им необходимо купить некоторые продукты и вещи в дом, и напросился с ними. Маргери не стала отказывать дворецкому, кроме того, Джонни был интересным собеседником. Он помог Маргери спуститься с коня, она принюхалась, узнавая острые запахи чеснока и перца, сразу напомнившие о полузабытых днях, проведенных в переулках Франции вместе с Адрианом и Джеймсом, и вернувшие улыбку на ее лицо. За кухонными ароматами угадывались сладкие благовония. Она увидела торговцев с кипами вычурных кружев и тонкой шерстяной ткани дюжины ярких расцветок. Между прилавков ходили стражники Флоренции в медных шлемах, длинных — до колена — туниках из серой шерсти, ножны болтались на поясах, сплетенных из кожаных полос. За одним прилавком расположился оружейник, выставивший стальные нагрудники, причудливо украшенные золотом и серебром, и шлемы, выкованные в виде сказочных зверей. Возле него устроилась молодая красавица с изделиями златокузнецов Милана: кольцами, брошами, гривнами, изысканными медальонами для поясов. — В детстве я любила играть на базарах, — сказала Маргери Джонни и Доменике, пока они шли по тенистому проходу между прилавками. — Там весело: все вокруг кричат или смеются; а сколько удивительных вещей, всегда найдется на что посмотреть! Отец не одобрял эти выходки, но всегда давал немного денег, чтобы мы могли купить сладости или другие перекусы… ― Обычно рядом с торговцами из Милана располагаются прилавки с прекрасной выпечкой, мадонна, ― сообщил Джонни. ― Уверен, вам понравится. ― Это прекрасно, ― улыбнулась она. Джонни показал на прилавок, за которым молодая женщина торговала пирожными. Восхищенная открытием, Маргери настояла, чтобы и остальные съели с ней по десерту. Служанки проглотили свои, хихикая и ухмыляясь, мужчины съели спокойно, но кажется им тоже было приятно, что Маргери подумала о них. Отец тоже, когда ходил по рынкам, угощал тех немногих, кто ходил с ними. «Они тоже люди, ― говорил он Маргери. ― И тоже хотят есть и пить. А у нас есть деньги, чтобы купить им перекусить или попить». Доменике десерт понравился, и она решила съесть еще один, а Джонни решил превзойти ее и съел три. Маргери хихикнула. Смеяться ведь так приятно. Она вновь почувствовала себя почти девчонкой. Они бродили по базару половину дня. Маргери увидела прекрасный, расшитый янтарем плащ и взяла его в качестве дара. А взамен подарила купцу серебряный медальон с пояса. Торговец птицами научил зелено-красного попугая произносить ее имя, и Маргери вновь рассмеялась, но не стала покупать птицу. Еще она взяла дюжину бутылочек ароматного масла, запах которого помнила с детства. Когда Доменика с вожделением посмотрела на скромный, но изящный медальон, выставленный в киоске торговца из Франции, Маргери взяла его и подарила служанке, решив обязательно отыскать что-нибудь и для других девушек. Обойдя угол, они наткнулись на торговца вином, предлагавшего прохожим попробовать свой товар крохотными наперстками. Он располагался в уютном, темном уголке. — Сладкое красное, — кричал он на беглом итальянском. — У меня есть сладкое красное, белое, грушевое бренди. У меня есть все — и это и то! ― невысокий, тонкий и симпатичный, льняные волосы завиты и надушены на французский манер. Когда Маргери остановилась возле его киоска, торговец поклонился. — Не хочет ли мадонна отведать, у меня есть красное сладкое из Франции. Оно пахнет сливами, вишней и дубом. Бочонок, чашу, глоток? Только разок попробуйте, и… ― Маргери! Девушка вздрогнула. Наверное, торговец заметил, как она изменилась в лице, потому что сам перестал улыбаться. Маргери развернулась. ― Джулиано, ― произнесла она. Все ее сопровождающие напряглись. Медичи приблизился к ней и вдруг с размаху, ничего не говоря, ударил. Багровый от гнева Медичи ударил ее тыльной стороной ладони по щеке, Маргери споткнулась о камень и сильно ударилась о стоящую рядом стену, но не вскрикнула. Тонкие пальцы легли на щеку, бледная и гладкая кожа покраснела. На следующее утро синяк, это уж точно, зальет половину ее лица. Маргери выставила руку, останавливая бросившихся к ней служанок и гвардейцев с мечами на перевес, и выпрямилась, посмотрев на Джулиано с неугасающей с годами ненавистью. ― Буду носить его как знак чести, ― объявила она. Джулиано явно был пьян, он шатался, одет был небрежно в одну рубашку и грязные штаны. Щека у него была рассечена. ― Она мертва, ― невнятно произнес он. ― Почему? ― О ком ты? ― не поняла Маргери, да и понимать не хотела. Она видела, как некоторые люди смотрят на них, как колышатся стражники Адриана чуть в стороне. У одного из них был арбалет ― излюбленное оружие Барров. Ее собственные гвардейцы стояли, готовые в любой момент зарезать пьяного Медичи. ― Симонетта… Тонкая, мстительная улыбка украсила ее губы. Симонетта Веспуччи умерла от чахотки пару недель назад. Маргери слышала, что она была, мол, самой красивой женщиной на свете, и что Сандро Боттичелли писал картину о ней и Джулиано Медичи. ― Твоя любовница? Да, слышала, ― Маргери изобразила соболезнования на своем лице. ― Я высказала свои соболезнования ее мужу. Джулиано сделал шаг вперед. Его руки безжизненно висели вдоль тела, от него отвратительно пахло вином. Маргери почему-то подумала о том, как хорошо, что Якопо никогда не пьет вина до такой степени, чтобы от него им разило. ― Почему она мертва, а такая дрянь, как ты, жива? ― выдохнул он. Маргери слышала перезвон оружия за своей спиной. Щека горела. ― Возможно, потому что я избавилась от Медичи? ― выдохнула она смело. Джулиано мог ударить ее еще раз, но убить ее он не сможет. ― Если бы Симонетта сделала то же самое, возможно, была бы жива. Это ты убил ее. ― Нет. Нет! ― выкрикнул Джулиано и его затрясло, как в припадке. ― Ее убил ее муж! ― Марко Веспуччи любил ее, ― безжалостно проговорила она. Маргери видела, что это было правдой. То, как выглядел перешедший на их сторону Марко, было больно и жалостливо, он действительно любил жену. А Медичи, как справедливо полагала Маргери, на это чувство были не способны. ― Если бы не ваша связь, он бы вылечил ее, отдал любые деньги. Ее убил ты, Джулиано, ― закончила она. Медичи взвыл и наверняка бы бросился на нее, если бы решившие больше не ждать гвардейцы и стражники не бросились на него раньше. Когда они возвращались, Маргери чувствовала, что вот-вот разрыдается. Рот ее ощущал столь знакомый привкус страха. В палаццо она сразу же увидела Франческо. Племянник взглянул на нее с легкой улыбкой, которая мгновенно сошла, когда он увидел разливающуюся синеву на ее лице. ― Маргери! Боже, что произошло? ― пораженный воскликнул он. За его спиной оказался Риарио Сальвиати, и на его лице сначала отобразилось удивление, а потом ― настоящий страх. Он метнулся к ней, приподнял ее лицо за подбородок самыми кончиками пальцев и осмотрел синяк. Маргери выдержала его взгляд. ― Принесите лед, быстрее! ― приказал Риарио Сальвиати. Доменика бросилась исполнять приказ без лишних вопросов. Якопо оказался рядом с ней через мгновение, оттесняя племянников. Судя по всему, он сразу понял, что произошло, и Маргери почти не удивилась холодной ярости его в его глазах. Его буквально трясло, и Маргери ощутила это, когда Якопо одной рукой взял ее за локоть. ― Тебя ударили, ― констатировал Якопо, мягко накрывая синяк на ее лице большим пальцем свободной руки. Маргери приложила все силы, чтобы не дернуться в сторону. ― Да. Я даже не удивлена, ― сказала Маргери одними губами и потрясла головой, стряхивая морок и отгоняя страх. ― Кто это был? Кто? Скажи мне, ― руки мужа скользнули по ее плечам, вниз к локтям, потом вернулись обратно и требовательно сжали. Маргери пришлось напомнить себе, что Якопо не способен причинить ей боль. Слегка трясущими руками она ласково накрыла его руки своими ладонями, стараясь успокоить и себя, и его. ― Дядя, ― аккуратно попытался урезонить Франческо, но Якопо даже не посмотрел на него, продолжая сжимать и разжимать руки на плече жены. Он нависал над ней, как скала, мрачный и решительный. ― Скажи мне, кто это был, и он поплатится, ― проговорил Якопо сквозь зубы. Сальвиати и Франческо замерли рядом с ними ― Джулиано Медичи, ― сорвалось с ее губ почти шепотом, ощущая, как бешено колотится в груди сердце, скрученное предчувствием беды. Нет, только не это. Она не переживет такое снова. Франческо и Риарио дернулись, их лица перекосились от гнева и злобы, от недоверия. Неужели Джулиано настолько потерял страх, что посмел…? Руки, сжимающие плечи Маргери, разжались. Ее голубые глаза сверкнули. ― Убьем их как можно скорее, ― произнесла она, с трудом размокнув сухие губы. Тут пришла Доменика и увела ее в комнату. Маргери и хотела, и не хотела знать, чем все закончилось. Последнее, что она увидела ― как Якопо повернулся, провожая ее взглядом, и он так крепко сжал челюсть, что ей показалось, будто зубы у него треснут. Он навестит ее позже, решил Якопо. Навестит вечером и покажет необходимую заботу, а пока… пока он должен разобраться со всем этим. В комнате Маргери вдруг резко замерла, сраженная внезапной слабостью. Ее только восстановившийся организм не выдержал нагрузки, и, лихорадочно втягивая носом воздух, она сползла по стене на пол, пока служанки кидались на помощь, подхватывая под руки. Доменика усадила ее на кровать и принялась что-то делать с ее щекой. Маргери ощущала холод, холод и страх. Головокружение и тошнота отступали медленно. Некоторое время Маргери сидела на кровати, ухватившись за чужие руки и беспрерывно сглатывая. Присутствующие смотрели на бледную и вспотевшую мадонну с беспокойством и несколько раз порывались позвать на помощь, но она останавливала их. К черту врачей и все остальное. Она должна справиться сама. ― Принесите бокал вина, ― приказала она сорванным отчего-то голосом, желая и остаться одна, и вместе с тем хоть чем-то взбодриться. Уже через секунду Доменика давала ей в руки бокал с вином, который Маргери выпила почти залпом. Моргнув и осторожно встряхнув головой, Маргери смогла немного взять себя в руки. Слабость была невыносима. Мадонна пересчитывала каждую каменную плиту под ногами, давя в себе страх и нетерпение. Нельзя поддаваться панике и бездумно истерить. Чтобы отвлечься и успокоить разум, она тихо зашептала молитву, жалея, что не носила с собой четок ― перебирание мелких шершавых шариков заняло бы руки, уже нервно исцарапанные ногтями до крови. ― Мадонна, ― внезапно позвала служанка от двери, входя. ― Яков… нам принести вам сына? Маргери открыла рот, чтобы ответить согласием, но внезапно передумала. Удар зажегся на ее лице внезапно, и она покачала головой. ― Нет, я позже зайду к нему. Оставьте меня. Возможно, сын был мал и ничего не понимал, но Маргери не хотела, чтобы он видел ее. Такой ― никогда. Будь он младенцем, юношей или мужчиной ― Яков никогда не познает страха за мать. Маргери будет сильной. Однако служанки не спешили удаляться. Они тревожились за нее, это было видно. Невольно мадонна Пацци задумалась, а не слишком ли повредит ее титулу подобный удар ― и в прямом, и в переносном смысле. ― Я сказала, вы можете идти, ― повторила она еще раз. ― Уходите. ― Мадонна, мессер Якопо попросил быть рядом с вами, ― возразила пришедшая только что девушка, и Маргери задумалась, действительно ли ей хотели принести Якова, или это была причина прийти к ней. ― Лучше проследите за моим сыном, ― сказала Маргери, справляясь с раздражением. Она прекрасно понимала, что девушки не были в чем-то виноваты ― приказ был приказ, кроме того, Якопо хорошо знал ее, чтобы приставить к ней «надсмотрщиков». А ссориться сейчас и кричать Маргери не хотела. ― Я позову, если будет что-то надо. Девушки переглянулись. Наконец, Доменика кивнула, и вслед за ней ушли все девушки. Маргери расслабленно выдохнула и откинулась на постели. Тревогу Якопо она прекрасно понимала ― Маргери могла быть импульсивной, неосторожной, и наверняка он за всю жизнь не забудет, как она пыталась покончить с собой и как билась в его руках из-за того, что ей не позволили убить себя. Конечно, муж не хотел увидеть такое еще раз. Маргери сама не хотела оказаться в такой ситуации. Маргери встала и вышла на балкон. Восточный небосклон порозовел и позолотился, когда солнце опускалось над Флоренцией. Держась руками за тонкий резной камень, Маргери Пацци стояла у окна и смотрела, как темнеет небо. Мир засыпал, становясь индигового-черным, закат крался уже по полям и лесам. Бледный туман опускался над озером, где Маргери разговаривала со своим отцом. Эти покои, что Якопо выделил для нее, выходили в небольшой сад, который примыкал извилистыми дорожками к главному, тому, которым сейчас занималась Маргери. Засаженный голубыми цветами, — кружок земли и травы, со всех сторон окруженный высокими белыми башнями. Понимая, что к ужину придется спуститься, чтобы не волновать мужа и племянников, Маргери приказала принести ей платье из молочного шелка с нитями сапфиров. Она не позволит слугам говорить о том, что мадонна слаба, пусть видят, что она в порядке. Когда Доменика вернулась с платьем, Маргери сидела за столом и перебирала документы. На вопрос, принести ли ей что-нибудь, она попросила расходные книги и еще вина. Кажется, Якопо сообщили о перемене в настроение жены. Маргери прислушалась к себе, но с удивлением обнаружила, что злости не чувствует. Да, Якопо велел докладывать о ее состоянии, но, а как иначе ― Медичи посмел поднять на нее руку, неизвестно, как Маргери может себя повести. Муж не доставал ее своим вниманием, не сидел над душой, даже слуги не заходили без надобности, хотя наверняка были где-то поблизости. Он дал ей время остыть и только потом пришел. К вечеру, как и решил сам. Яков был у него на руках. Вид любимого мужчина с их сыном на руках растопил любые сомнения, что были в ней. ― Он плакал. Все хотел знать, где же его мама, ― сказал Якопо, присаживаясь на кровать. Маргери улыбнулась и присела рядом. Яков тут же потянулся к ней, и девушка взяла его. Мальчик обхватил ее шею пухлыми руками и обнял, насколько мог. ― Он так сильно привязан ко мне, ― с необъяснимой любовью произнесла она, поддерживая сына за спину. Потом тихо усмехнулась. ― Интересно, как скоро надо будет оторвать его от моей юбки? Якопо представлялся ей суровым отцом. От слуг она знала, что бывали моменты, когда он поднимал руку на племянников ― не часто, за все детство Франческо два или три раза, но такое было, и Маргери это напрягало. Она сама была тогда беременна, и внезапное открытие вызвало смуту в ее сердце, и Якопо, заметив ее волнения, спросил, что не так. Маргери рассказала, и отчего-то добавила, что если он и на их сына будет поднимать руку, она сломает ему обе. Якопо выглядел так, будто она сама ударила его прямо сейчас. Маргери жалко не было ― было или нет, но она должна была это сказать. Якопо пообещал, что такого никогда не случится, хотя и не обращал на нее внимание весь оставшийся день. ― Я рад, что у него есть мать, ― сказал Якопо. Маргери услышала в его голосе затаенную боль, но не стала допрашивать или в чем-то убеждать. Франческо рассказывал ей, что Якопо был близким другом своей покойной невестки, он поддерживал ее в сложные времена и говорил брату быть осторожнее в обращении с женой. Франческо думал, что это из-за того, что Якопо был по-своему одинок ― у него не было ни жены, ни детей, и невестка с племянниками стали утешением. И, вероятно, было больно потерять почти всю семью. Три племянника, один из которых предал его ради любви, а второй находится в Риме. Якопо потянулся, чтобы поцеловать ее в здоровую щеку, но Маргери внезапно дернулась в сторону. Зрачки в ее глазах стремительно расширились и сузились в волнении. Чтобы скрыть замешательство, она отстранила Якова и уложила его на свои колени. ― Мы же не будем начинать все сначала? ― Маргери непонимающе глянула на него. Якопо погладил сына по голове. Мальчик жевал рукав собственной рубашки, и мадонна Пацци протянула к нему руку, чтобы забрать кусок ткани из беззубого рта мальчика. ― Ты знаешь, я люблю тебя. Ради тебя можно пройти весь кошмар заново, но я не хочу, чтобы его проходила ты. Маргери наконец поняла, что муж имел в виду, говоря о том, что повторится сначала. Она вздохнула и покачала головой. ― Нет, не будем. Просто еще не отошла от всего происходящего, ― она погладила его напряженный лоб, разглаживая морщины на нем, запуская следом пальцы в спутанные кудри мужа. Но они оба понимали, что это не правда. ― Я никогда не оставлю тебя. Тебе нечего бояться. Чтобы убедить мужа, да и самой не дать ситуации запуститься, она удобнее перехватила сына и потянулась к мужчине. Якопо отклонился, прислоняясь спиной к спинке кровати. Маргери легла, положив рыжую голову ему на колени и пристроив рядом сына. Яков с энтузиазмом захватил в руки локон материнских волос, которые всегда его интересовали, и принялся крутить в руках. ― Синяк выглядит ужасным? ― с затаённой тревогой спросила она. Якопо наклонился и все-таки поцеловал ее в щеку. Маргери улыбнулась. ― Скоро все пропадет, ― сказал он. Маргери до сих пор слышала едва уловимую ярость в нем. Неизвестно, что сдерживало Якопо ― сын или она. ― Медичи заплатит за это. Сначала Джулиано, а потом они все. Ты права, пора решить судьбу этой семейки. Маргери понравилось, как Якопо обходил резкие слова об убийствах и мести в присутствии их сына. Она пощекотала Якова по животику самыми кончиками пальцев, и тот запищал, еще не до конца освоив смех. ― Если беспокоишься о сыне ― будь собранной, спокойной и благоразумной, ― вздохнула она. ― Откуда ты это взяла? ― Так сказал Сикст моему отцу, ― свободной рукой она перехватила руку Якопо, что лежала у нее на плече, и обняла себя ею. Якопо слегка поддался вверх, чтобы удобнее устроиться самому и пристроить жену. ― Когда ему сказали, что Генриха нельзя вылечить. Это четко врезалось мне в память. ― Не знаю, как бы я жил без тебя, Маргери, ― признался Якопо, поглаживая ее макушку, пока жена засыпала. Яков изучал материнские рыжие локон и тихо фыркал, дергая ручками. А Якопо долго думал, и мысли его были не самыми приятными. Если бы они могли влиять на окружение, то в комнате уже давно сгустилась чернота. Проснувшись утром, Маргери первым делом почувствовала тупую боль в щеке. Она взяла зеркало, и с ожидаемым равнодушием увидела безобразную отметину сине-фиолетового цвета, что заливала все пространство левой стороны лица от кончика глаза почти до губ. Даже нос неприятно сводило при каждом вздохе, хотя вчера она этого не замечала. Сцепив зубы, она отложила зеркало и позволила служанкам войти, чтобы приготовить себя к новому дню. ― Где Яков? ― спросила она. ― Мессер Якопо отнес его в детскую, когда вы вчера заснули, ― сообщила Доменика, застегивая платье на спине мадонны. Все служанки старались показательно не смотреть на ее травмированное лицо, и только Доменика смотрела открыто и без стеснения. Маргери оценила это, а еще поблагодарила высшие силы за то, что синяк на ее лице не приобрел форму руки Джулиано Медичи. ― А где сейчас Якопо? ― спросила она. Но Доменика неожиданно замялась. ― Вчера, после детской, он направился в свой кабинет вместе с мессером Франческо и епископом Риарио, и они… Речь Доменики прервал стук в дверь. Легкий и ненавязчивый, слишком слабый, чтобы принадлежать мужчине. Кроме того, вряд ли племянники стали беспокоить ее с утра, а Якопо всегда входил без стука. Маргери слегка опасливо кивнула, и служанки открыли двери. Маргери ждал приятный сюрприз, пусть и долго ожидаемый. ― Сара! ― радостно вскрикнула Маргери. Сара Барр осталась в доме Медичи и доносила Маргери интересные вещи о происходящем в доме. Маргери скучала по ней. Какой хорошей служанкой не была Доменика, искреннюю подругу Сару ей было не заменить. К ней Маргери была сильно привязана. ― Мария! ― на французском воскликнула она, а потом придирчиво оглядела лицо мадонны. ― Это выглядит ужасно, ― сообщила она, цокнув языком. Говорила она все на том же французском, потому что служанки могли не оценить столь резкого отзыва о синяки на лице своей госпожи. Другой бы Маргери и вправду не позволила так говорить, но это была Сара, ее близкая и едва ли не единственная подруга, поэтому эту вольность можно было простить. ― Впрочем, я знаю, что сейчас выглядит еще ужаснее. ― И что же? ― спросила Маргери, заинтригованная злой, жестокой усмешкой, что украсила красивое лицо Сары. ― Лицо Джулиано Медичи, ― торжествующе сообщила Сара. ― Его избили. Изрезали лицо ножом, всего изрезали. Он еле-еле находится в сознании пять минут. Вероятно, он умрет. Маргери прикрыла костяшкой указательного пальца довольную усмешку. Это согрело ее душу ― не только тем, что за ее унижение Джулиано поплатился, но еще и тем, что за нее заступились. Якопо пообещал не пускать все на самотек, и он ― вероятно, вместе с племянниками ― исполнил данное жене обещание. Джулиано поплатился, а она вновь ощутила себя частью семьи ― болезненной, небольшой, но все-таки семьи, где за нее были готовы убить человека. ― Туда ему и дорога, ― мстительно проговорила Маргери. Задержаться на долго Сара не смогла. Маргери снова ощутила глухую тоску от того, что верной подруги не было рядом. Но Сара пришла с ней в детскую. Яков сначала куксился на руках у смутно знакомой женщины, но после пары ласковых слов уже с удовольствием рассматривал кулон на длинной золотой цепи. Сара ласково гладила мальчика по бровкам. ― Твой сын смотрит так, будто уже знает этот мир, ― сказала она. ― Словно учёный, какой замечательный! Мудрость на его личике просто чудо! Пусть все дни будут такими же, как этот! ― Я молюсь о нем Богоматери, ― вздохнула Маргери. ― Ты приходи, разговаривай с ним… Ему это нравится. И мне от этого легче. Сара пообещала прийти как можно раньше, но они обе понимали, что сейчас стоило быть осторожными. Последнее, что попросила сделать Маргери ― зайти к Джеймсу и попросить его прийти вечером. Пусть даст ей что-нибудь, чтобы синяк быстрее сошел, да и нос беспокоит. Якопо она нашла в кабинете. Рядом с ним привычно трудились несколько людей, но увидев Маргери сразу же поклонились и вышли. Отчасти ― чтобы не смущать ее своим присутствием, а отчасти из-за того, что мессер Пацци все равно всегда отсылал их, когда приходила жена. Они любезно прикрыли дверь, и Маргери подошла к мужу. ― Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? ― внимательно глядя на нее, спросил Якопо. Он протянул к ней руку, и Маргери скользнула к нему на колени. ― У меня немного болит нос, ― призналась она. ― Вечером придет Джеймс, посмотрит, что может сделать. Якопо кивнул и аккуратно прикоснулся губами к кончику ее носа. Маргери сморщилась от легкой щекотки. Якопо взял белую руку жены и осторожно погладил. Кожа жены была совсем мягкой и гладкой. Как-то раз, лежа в кровати после очередного любовного соития, Якопо сказал ей, что у нее самые красивые руки во Флоренции. Впрочем, как и ноги. Тогда она со смехом спросила, а много ли женских ног он видел? Он откинул рыжие волосы с шеи жены, провел пальцами по беззащитному горлу. Маргери наклонила голову, позволяя мужским пальцам ласкать шею и обводить выглядывающие из платья ключицы. ― Это совершенно невозможно, ― прошептал Якопо. ― Мне надо запретить тебе приходить ко мне в кабинет. Иначе я совершенно заброшу дела банка. Маргери рассмеялась. Она знала, что Якопо ни за что бы не забросил банк и ей не позволил бы забросить свой. Но подобное замечание польстило, и Маргери наклонилась, чтобы поцеловать его. ― Есть шанс, что ты уже ждешь моего ребенка? ― Якопо по-хозяйски обхватил ее за талию, и на его лице застыла искренняя и теплая улыбка. ― Если мы продолжим так же, как этим утром, то сможем узнать это уже через три месяца, ― хихикнула Маргери, потираясь носом о его щеку. Вспомнив о том, что беспокоило ее этим утром, она спросила. ― Где Франческо, я его не видела. И Риарио? Где они? Улыбка медленно сошла с лица Якопо. ― Я хочу, чтобы Медичи исчезли, как можно скорее. Маргери посмотрела на него с удивлением и плохо скрываемым опасением, гадая, о чем он говорит. ― Из-за пощечины? ― аккуратно поинтересовалась она. ― Никто не имеет право поднимать руку на мою жену. Пусть они все сдохнут. Маргери вздохнула. Конечно, пощечина не была единственной причиной, почему Якопо внезапно захотел убить всех Медичи. Их война была долгой, а разногласия глубже, чем одна оскорбленная женщина. Хотя для Якопо она, наверное, значила все. Но удар Джулиано был тем, что спустило все стрелы с небес, и теперь избавиться от Лоренцо и его семьи было не просто обязанностью правителя города, а делом чести. На лице Маргери появилось странное тоскливое выражение, почти сразу сменившееся надеждой. Она знала, что предложенный подарок имел огромную цену. *** Маргери направилась в детскую. Внутри нее все находилось в некой раздробленности, суете, и в такие моменты она искала спокойствия в сыне. Прижимая его к себе, укачивая, она ощущала, как наполняется силой. Бороться ради любви между двумя людьми — это одно. Но когда эта любовь приобретает форму, становится живым ребенком, что связывает навсегда — это совершенно другое. Бороться ради Якова хотелось намного сильнее. Раньше у Маргери могли отобрать Якопо, его любовь, но сейчас все это меркло перед страхом потерять сына. Ради него она была готова пролить безумно много чужой крови. Оставшись с сыном наедине, она взяла Якова на руки и принялась выхаживать по комнате ― от одной стены до другой. Нужно было выждать несколько минут. Мальчик у нее на руках приутих, но все равно сделал то, что любил больше всего ― принялся жевать беззубым ртом рыжий локон. Джеймс, которому волей-неволей пришлось познавать тонкости детской медицины, говорил, что скоро у мальчика начнут резаться зубы, чем и обусловлено желание засунуть что-нибудь в рот и пожевать. ― Мой мальчик. Мой прекрасный сын, Яков, ― шептала она на французском. С малышом она чаще всего говорила на своем родном языке, чтобы он знал его, язык своего деда и прадеда. Кроме того, отцу будет приятно, да и знание нескольких языков было чем-то обыденном в семьях вроде их. ― Ты не представляешь, как ты осчастливил меня. Своим рождением ты принес свет в мою жизнь, ты вернул мне смысл просыпаться по утрам. Ты будешь счастлив, мой дорогой сынок, ― слова лились потоком, и Маргери не могла их сдержать. Все, о чем она думала вчера, все, что она вчера не сказала, вырывалось из нее. Она хотела пообещать это сыну, чтобы он знал, что мать всегда будет за него бороться. Ее собственный отец не был щедр на слова, но Маргери знала, что отец всегда защитит ее, и даже объявит войну всему миру, если понадобится. Ее сын должен был знать все то, что Маргери знала от своей семьи с самого рождения. ― Ты будешь сильным и смелым, ты будешь великим. Ты будешь защищать меня от всех невзгод и бурь, ― сказала она, и эти слова отдали горечью. ― Ты принес радость в мою жизнь, заставил цветы в моей душе распуститься, птиц запеть. Твой отец растопил лед, что сковывал мое сердце и душу, а твое рождение вернуло весну. Яков Пацци, ― закончила она уже на итальянском, ощущая, как одинокая слеза скатывается по щеке. ― Мой славный сын, мой принц. Яков зафыркал, почувствовав, как что мокрое коснулось его лица. Он выпрямился, насколько мог, и Маргери улыбнулась ему, стараясь не плакать. Мальчику было уже шесть месяцев, он рос крепким и сильным. Ничто сильнее не могло радовать его мать. Яков снова обнял ее, неумело, возможно, даже не осознавая этого, и Маргери поцеловала его в висок. Яков взбрыкнул, что-то крикнул на своем наречье и ткнулся губами в ее щеку, неосознанно подражая ее действиям. Маргери хотела, чтобы у ее сына была детстве тоже, что и у нее ― счастливое, беззаботное, веселое. Только с одним отличием: у него мать будет до конца. Маргери все сделает, чтобы жить. Ее отец, как и обещал, приехал, когда маленькому тезке исполнилось три месяца, и теперь собирался только на крестины. Когда ему сообщили имя новорождённого, у него в глазах Маргери заметила слезы. «Спасибо» ― сказал он. А Генрих и вовсе не отходил от племянника, внимательно смотря за ним. Маргери была абсолютна счастлива в ту неделю, что брат и отец жили здесь, а Якопо был рад видеть ее такой. Сейчас она напоминала ему ту яркую, молодую и веселую француженку, что приехала сюда ради брака. Только сейчас она словно выбрала его. Якопо тогда признался ей, что будь его воля, он бы похитил ее еще до приезда во Флоренцию. Маргери рассмеялась ― она бы сдалась ему и без похищения, едва узнала бы ближе. Маргери улыбнулась. Она не могла сдаться, никогда не могла, но теперь ― особенно. Она задумчиво поводила пальцем по спине сына, совсем не походя на себя обычную ― быстро распаляющуюся внутри, гневно краснеющую и не гнушающуюся повышать голос. Это настораживало и будило самые неприятные подозрения. Если бы кто-то мог ее увидеть, если бы кто-то мог ее остановить, то стоило бы это сделать. Но в этот момент Маргери была предоставлена только себе и своему сыну, и никто не остановил ее от принятия решения. Она собиралась пойти против планов Якопо. В последний раз.