Margaery

Сотни свечей заливали огромный зал ярким светом, отражаясь на драгоценных камнях, создавая сияющий ореол вокруг гостей. Неумолкаемый гул наполнял помещение — почти сотни людей говорили, смеялись, спорили. Маргери была прекрасна, как редкая жемчужина. Для этого вечера она велела изготовить совершенно новое, богатое платье, которое отличалось от широких и шикарных платьев флорентиек с их меховыми элементами. Закрытое парчовое платье с розами из бурого золота на серо-голубом фоне. Благодаря богатой ткани и приталенному силуэту платье выглядело гораздо более королевским, несмотря на приглушенные цвета и закрытый фасон. Воротник-стоечка, облегающий силуэт, длинные рукава. Платье Маргери шнуровалось сзади и имело вырез на юбке, за которым видно легкую нижнюю юбку. Образ дополнялся короной и серо-голубым палантином, подшитым к плечам так, чтобы прикрыть грудь. В этом платье Маргери стояло в шаге от победы над врагом. Она была идеальной придворной женщиной...замечательной, умной, сообразительной молодой аристократкой, хорошо знавшей многих игроков политики. Она с мужем и племянником стояла чуть поодаль, но закончив приветствовать других гостей, Рафаэль приблизился к ним. Сальвиати и граф Монтесекко двигались за ним тенью, а советники ― нестройной кучкой. Маргери стояла рядом с мужем, прижимаясь к его плечу, и Якопо обнимал ее за талию. Девушка ощущала его самодовольство ― наконец он мог назвать ее своей перед всей Флоренцией, доказывать это, прикасаться. Как он и хотел когда-то. ― Наше Святейшество просил передать тебе подарок, ― улыбнулся кузен, приближаясь к ней. Он был странно, почти по-детски смущен. ― В честь Пасхи. В янтарной шкатулке была брошь ― тройная корона, ряд сапфиров, алмазов и аквамаринов. ― Она очень красивая, спасибо Рафаэль, ― улыбнулась Маргери. Тройная корона ― символ папской власти. Сиксту можно было больше ничего не говорить. Эта брошь ― само по себе громкое заявление, такой подарок девушке, которая обвинялась в супружеской измене и вышла замуж за любовника, наверняка привлек внимание многих. Не мог не привлечь. Рафаэль застегнул брошь у нее на груди, и один из советников Рафаэля поднял бокал за хозяйку этого вечера. Взгляд Маргери зацепился за Лоренцо, и она обнаружила, что Медичи смотрел на нее. Маргери не дрогнула, сохраняя такое же хорошее выражение лица и вид такой же беззаботный, как будто между ними ничего не было. Подали первое блюдо. Гости зашумели, и пока слуги накрывали столы, а музыканты выводили новые песни, мадонна Пацци воспользовалась этим, чтобы покинуть душное помещение. Она поцеловала мужа в щеку и шепнула, что отойдет на пару минут. Надо было найти слуг и приказать приоткрыть окна, чтобы разогнать жару и сильный аромат множества благовоний. Отдав приказ, Маргери выскользнула в тишину звездной ночи на балкон, и выдохнула. Окна на этой стороне были обращены на восток, туда, где небо темнело раньше и открывало взору тысячи звезд. Чтобы отвлечься, она стала рассматривать созвездия. Но мысли вновь и вновь возвращались к Якопо. ― Ты не замёрзнешь? Маргери не вздрогнула, не взвизгнула, испуганно подпрыгивая на месте. Раздраженно повела глазами, и крепче сжала холодные перила. В этот вечер было необычно холодно, уже который день тепла было практически не дождаться. ― Даже если и так, тебя это больше не должно волновать, ― довольно резко ответила она. Если раньше Маргери и пыталась сдерживать свое отношение хотя бы прилюдно, то теперь в этом не было нужды. ― Но волнует, ― Маргери усмехнулась, не веря не единому слову, и наконец развернулась. Не имея желания разговаривать с ним, даже просто смотреть на Лоренцо Медичи, Маргери привычно смерила его ненавистным взглядом. Она направилась мимо него, хотя ей стоило всех усилий повернуться к Медичи спиной, когда вдруг чужие пальцы сомкнулись на ее запястье. ― Постой! ― Пусти! ― зашипела она, дернувшись из-за всех сил. Сердце в груди забилось, как бешенное, и, казалось, все ее внутренности покрылись страхом. Старым и ненавистным. Маргери ненавидела себя за то, что боялась Лоренцо. ― Отпустил, ― Лоренцо удержал ее, чтобы она не упала, и лишь после разжал руку. Он поднял их обе, и сделал показательней шаг назад. ― Все, видишь, я убрал руки. Я просто хотел сказать, что… Прекрасно выглядишь, ― наконец выдохнул он. Маргери усмехнулась, слегка истерично, но это не имело значения. Маргери выдохнула. Она ненавидела его так долго, что это чувство, казалось, заполняло пространство вокруг них двоих. Эта ненависть иногда казалось Маргери старой, как мир, будто она родилась ради этого чувства, или чтобы когда-то испытывать это чувство. Чувство ненависти к Лоренцо Медичи. Маргери не желала ему смерти в классическом понимание смысла этого слова, а просто чтобы он исчез, прекратил существовать, навсегда растворился, чтобы она не видела его. Если Лоренцо Медичи исчезнет из ее жизни, то она успокоится навсегда. Сможет быть просто женой и матерью, знатной женщиной, прекрасной принцессой из сказки ― быть собой. А еще усталость. Маргери устала его ненавидеть. Да и был ли смысл ненавидеть того, кого завтра уже не будет? Ей даже было немного обидно, что все закончится вот так и сегодня ― в этом зале, среди этих людей. Ее враг уйдет навсегда. ― Если это все, то я ухожу, ― презрительно бросила Маргери, и Медичи не узнал ее. Да, она бывала жестока, но она никогда не вела себя так. Лоренцо не мог побороть замешательство, но внезапно снова заговорил. ― Весь этот разрыв был некрасивым, но я не могу тебя в чем-то обвинить, ― она остановилась. Посмотрела на него, ожидая, что он еще скажет, давая ему шанс. Впервые за долгие годы она позволяла ему сказать. Но верила она ему ― нет. Слишком хорошо она помнила, что он говорил ей, когда Маргери сообщила Лоренцо о разводе. «Твой любовник может таскать тебя в кровать с утра до вечера, он только на то и годен, но я твой муж». Зачем позволять топтать гордость, унижать, если можно все прекратить? Терпение никогда не было одной из ее добродетелей, Маргери была злопамятной и мстительной, когда хотела. И она не могла простить Лоренцо. ― Я знаю слишком хорошо почему ты ушла, Маргери. И не осуждаю тебя, ― девушка недоверчиво хмыкнула. ― Ты заслужила право быть счастливой. Только почему ты не сказал мне, что хочешь уйти? ― Пацци был твоим врагом. Поэтому я решила отомстить тебе за то, что ты делал, ― неожиданно пугающе спокойно произнесла она. Она и раньше обладала подобной выдержкой, но Лоренцо вдруг подумалось, не помещалось ли его бывшая жена рассудком. Это было бы неудивительно, учитывая, сколько она пережила, но… но Маргери всегда с того момента была немного нездорова. Люди не меняются так быстро, что-то в ней явно надломилось в тот раз. ― Не могу сказать, что ты была не в своем праве. Я не верю, что ты когда-нибудь простишь мне то, что пережила по моей вине, но знай… я раскаиваюсь. Больше всего на свете я раскаиваюсь перед тобой, перед… ним, ― Маргери вздрогнула. В животе у нее неприятно заныло. Она не верила ни единому его слову, слишком хороша помня сцену с разрывом. Но даже если она не верила, то знала, что он не лгал. Лоренцо мог лгать кому угодно: матери, брату, сестре, своей любовнице Лукреции Ардингелли. Но ей… ей он не врал никогда, по-своему всегда говорил правду. Просто Маргери ему уже больше не верила. ― Я хочу верить, что когда-нибудь ты простишь меня. Он смотрел на нее, внимательно, с теми чувствами, о которых Маргери даже не хотела думать и размышлять. Он крепче сжала одну руку в другой на уровне пояса, подавляя желание отдернуть палатин, чтобы скрыться от Лоренцо целиком и полностью. Палантин прикрывал грудь и красиво подчеркивал ее талию, и сейчас Маргери почти пожалела о том, что не выбрала одно из тех мешковатых платьев, что у нее были из ее поездки в Рим. ― Когда-нибудь, Лоренцо, возможно и прошу, ― снова неожиданно произнесла она. ― Но это будет не сегодня. ― Понимаю. Давай… выпьем за тебя, ― он выглянул с балкона в помещение и удачливо поймал проходящую мимо служанку. Взял у нее два бокала с вином и поднял, один протянув ей. ― За тебя и твое счастливое будущее. ― Мое счастливое будущее настанет, когда я увижу тебя в гробу, Лоренцо, ― произнесла Маргери, зная, что это правда. Между ними было много всего, и сейчас она знала, что они оба устали. Все-таки, Маргери хорошо знала человека напротив себя. Лоренцо тоже устал от войны между ними, и если бы речь шла только о них, то он бы уже сдался. Но он не мог проиграть Пацци, проиграть Флоренцию. ― Возможно, тогда я прошу тебя. Выпей до дна за мое будущее, Лоренцо. Я не остановлюсь, пока не уничтожу тебя, ― это тоже было правдой. Они оба это знали. Просто пока он жив, Маргери всегда будет чувствовать себя уязвимой, слабой, униженной. А ей этого было не надо. Ведь на кону стоит все ― жизнь ее семьи, ее мужа и ее сына. Пока Лоренцо жив, не будет Маргери покоя. ― И все же я пью за тебя, Маргери, ― он поднял бокал и выпил. ― Маргери, ― снова произнес он, будто наслаждаясь тем, как звучит ее имя из его рта. ― Прости меня. За все. Она развернулась, собираясь покинуть балкон, и больше Лоренцо не стал ее задерживать. Но тут она остановилась сама, и прежде, чем уйти, сказала: ― Ты должен увидеть меня с короной на голове. Твоё молчание ― мой любимый звук. Смотри, как я заставлю всех преклонить колено, одного за другим, одного за другим... ― Маргери прикрыла глаза. Возможно, она действительно должна была это сделать. ― Я прощу тебя завтра, ― пообещала она. Точно зная, что Лоренцо не увидит следующего рассвета, и не услышит ее прощения. ― Я думал, что писал стихи Лукреции, ― внезапно добавил Лоренцо. В этот раз Маргери не развернулась. ― Но вчера я увидел, что всех их писал тебе, моя единственная любовь. Вернулась она в помещение с чувством легкого освобождения. Она все сказала и все сделала. Заприметив глазами массивную фигуру мужа, она направилась к нему. Якопо ждал ее, и в его глазах она увидела злость и ревность. Ей не надо было оборачиваться, чтобы понять, что Лоренцо вышел из того же балкона спустя пару мгновений. Оставалось надеяться, что только пристально наблюдающий за ней Якопо заметил это. ― Ты обещала мне, ― сказал Якопо, и Маргери ощутила сильную руку на своем локте. Она расслабленно выдохнула, и улыбнулась мужу, кажется, немало удивив его этим. Боже, как же сильно она его любила. Маргери никогда не думала об этом, но теперь, подводя итоги, она немного сравнивала Якопо Пацци и Лоренцо Медичи. Более разных людей нельзя было и представить ― молодой пылкий юноша со своими яркими мечтами и надеждами, и взрослый сильный мужчина, закалённый жизненным опытом. Лоренцо был для Маргери зимой ― красивой, но холодной, и только Якопо смог растопить лед вокруг нее. Пробудить весну для нее, изменить смену времен года, лишь бы она была счастлива. Он любил ее, зная, что она принадлежит другому. Любил, каждый миг боясь возвращения к мужу. И когда она поступила, как сама того хотела, и когда бежала, не спрашивая его, возвращалась без приглашения, носила его ребенка, разбивала голову Лоренцо о каменный алтарь, плакала и молилась, кричала и ненавидела, улыбалась и любила ― Якопо всегда ее любил. Моментами он мог кричать на нее в ответ, срываться, уходить, но Маргери знала, что он никогда ее не бросит. Он прощал ей многое, что порой и простить было нельзя, и даже в глазах его племянников она видела туманный вопрос: «Как можно столько позволять своей женщине?». А Якопо позволял. Потому что любил. Он признавала ее равной себе во всем. Лоренцо мог любить ее. Но его любовь никогда бы не была и вполовину такой сильной, какой была сейчас любовь Якопо к ней. Окрыленная этим новым открытием, Маргери взяла его под руку и потянулась, чтобы поцеловать. ― Он сам пришел. Не могла же я просто так развернуться и уйти, когда он заговорил со мной? ― спокойно произнесла она. Якопо внимательно вгляделся в ее глаза, и Маргери не знала, что он хотела в ней увидеть. Наконец Пацци спокойно выдохнул и накрыл ее руку своей. ― Джулиано так и не появился. Это плохо. Это рушит весь план. ― Побудем еще немного и уйдем, ― пообещала она. Сара поднесла им вино, слабо кивая мадонне. Маргери улыбнулась, и внезапно призналась. ― Я любила Лоренцо, ― спустя столько времени признавать это было странно. Она почувствовала, как напряглись мышцы под ее рукой. Якопо посмотрел на нее, и она увидела знакомое безумие, которое захватывало мужа каждый раз, когда она заставляла его ревновать. Раньше он не мог заявить на нее свои правы, но теперь ничего не мешало ему. Она была его женой. Именно поэтому Маргери решила, что он должен был знать. ― Я была молода, меня приводила в восторг сама мысль о том, что я выйду замуж. Мне было все равно, что мой муж ― совсем еще юнец. Смотря на него, я… Я испытываю страх. И злость. И грусть. Не буду врать, иногда я задумывалась о том, что все могло быть иначе. Но в тоже время я понимаю, что никто кроме тебя не сделал бы меня такой счастливой. Никто бы не окрасил мир так ярко, как это сделал ты, Якопо Пацци. И если я должна была пройти испытание, чтобы быть с тобой… Что же, на это я согласна. Якопо смотрел на нее какое-то время. Маргери знала, что ее муж не умеет красиво говорить, но и за это она ценила его тоже. Молодые юнцы могли давать тысячи обещаний и не сдержать ни одно. Якопо Пацци не раздавал обещаний, а если и давал ― то всегда выполнял. Слова этот мужчина ценил так же рьяно, как и действия, но любовь к Маргери была выше всех слов. Девушка знала чувства мужа – он всегда защищал ее, почти боготворил, стремился стать лучше, чтобы заслужить ее любовь. И он был горд тем, что смог это сделать. Та, которую он любил всегда, принадлежала ему. Кто-то уже ушел, Медичи разговаривали с какими-то гостями из Рима, а Маргери с мужем и Франческо говорила с Монтефельтро, Адрианом и Саймоном Баррами. Джеймс Барр о чем-то спорил с доктором из Римом, приехавшим с Рафаэлем. Риарио двигался за молодым кардиналом, но Маргери видела на его лице разочарование. Все шло своим чередом. Маргери видела, как Лоренцо схватил со стола чашу с вином и стал пить, работая горлом. Несколько капель пурпурного вина струилось у него по подбородку. Маргери запомнила, как они впитались в его ворот. Лукреция Медичи что-то сказала ему, и Лоренцо кивнул, пробормотав ответ. Подошла Бьянка, Гульельмо подошел и разговаривал с Франческо, и Пацци над чем-то хохотали. Лоренцо бросил на них какой-то ревностный взгляд. Слуга поднес ему кусок ягодного пирога. Маргери знала, что Лоренцо не любит сладкое, но тут он схватил этот кусок, и откусил больше половины. Один друг рядом с ним ― кажется, Анджело Полициано― хмыкнул, и о чем-то видимо пошути, о чем-то непристойном, раз Бьянка покраснела, Лукреция смутилась, а мужчины рядом с ним разразились веселым смехом. Глазами Маргери нашла своего кузена, Рафаэль разговаривал о чем-то с Риарио Сальвиати и своими советниками. Один из них, заметив, что Маргери смотрит, вежливо кивнул ей. Она кивнула в ответ. К ним с Якопо подошел Марко Веспуччи, и Маргери подумалось, что тот снова будет говорить о заговоре, но Марко завел весьма дружелюбный разговор на тему покупки дорогих тканей из Милано. Улыбка его была милой, он сделал комплимент ее серьгам, и Маргери улыбнулась. Якопо расслабленно положил руку ей на талию, поглаживая кончиками пальцев, и девушка тоже ласково прижалась к его боку, наслаждаясь лаской мужа. Если забыть о Медичи за спиной, то вечер можно было назвать вполне удачным. Их отвлек кашель. Громкий, надрывный. Марко посмотрел поверх, и его лицо исказилось удивлением. Маргери с Якопо развернулись тоже. Уперевшись в стол одной рукой, Лоренцо хлебнул вина и закашлялся снова, уже сильнее. Кашель совсем его одолел. Недоеденный пирог так и лежал на тарелке. ― Лоренцо? ― забеспокоилась Лукреция. Маргери заметила, что теперь почти все смотрели на них, даже музыка стала играть тише. ― Это пирог… Чертовы ягоды… ― Лоренцо попытался опять глотнуть из чаши, но вино вылилось обратно, и он скрючился пополам в припадке кашля. Его лицо налилось кровью, чаша выпала, и темно-красное вино оросило пол. ― Он подавился! ― ахнула Бьянка. Гульельмо схватил ее за локти и попросил отвернуться, а сам подскочил к Лоренцо. ― Да помогите же мессеру Медичи! ― вскричал Рафаэль, но голос его мало был похож на громовой голос Сикста, и мало кто услышал его. Маргери услышала, и вспомнила слова своего отца ― настоящий правитель должен говорить так, чтобы заглушить грохот дюжины мечей. ― Помогите ему! Гульельмо Пацци принялся колотить Лоренцо по спине. Анджело Полициано распорол другу воротник. Из горла юноши шел ужасный тонкий звук, как у человека, который пытается всосать реку через соломинку. Потом он прервался, и это было еще страшнее. ― Переверните его! ― непонятно кому орал Рафаэль. ― Переверните вниз головой и потрясите! ― долго орать ему, правда, не дали. Маргери встретилась взглядом со советником, и раздраженно дернула головой. Рафаэля тут же окружили его советники, и увели прочь, громко причитая, что стоит немедленно удалиться, дабы не увидеть столь ужасного действия. Риарио ушел вместе с ними. ― Воды, дайте ему воды! ― вопил кто-то. Лоренцо царапал горло, оставляя на коже кровавые следы. Мускулы у него на шее точно окаменели. Бьянка плакала навзрыд. Франческо подошел к ним, замершим чуть поодаль. Якопо обнимал Маргери еще крепче, чем до этого, но не только они бездействовали ― многие просто стояли и смотрели, сбитые с толку. Лукреция Ардингелли прижималась к своему мужу, вся трясясь от чего-то. Маргери понимала, что от страха за жизнь любовника. Мессер Ардингелли накрыл ее глаза ладонью и отвернул голову к своему плечу, что-то прошептав на ухо. Наверное: «Не смотри». Он умирает, понял Франческо, чувствуя странное спокойствие среди бушующего вокруг хаоса. Лоренцо лупили по спине, но его лицо становилось все темнее. Кто-то из приглашенных женщин заливались плачем, мужчины выкрикивали бесполезные советы. Половина гостей вскочила на ноги, толкаясь, чтобы лучше видеть, другая половина хлынула к дверям, торопясь убраться прочь. Гульельмо, разжав Медичи зубы, просунул ему в горло ложку, и Лоренцо встретился глазами с Маргери. У него были глаза отца, такие же серо-голубые. Глаза Медичи. Юнцу не было и тридцати. Лоренцо издал хрип, пытаясь сказать что-то. Его глаза выкатились, белые от ужаса, но он не отрывал взгляд от Маргери, хотя никто этого и не замечал, загородив Медичи со всех сторон. Но мадонна Пацци и так знала, что Лоренцо смотрит на нее. В своем предсмертном вдохе Лоренцо искал свою бывшую жену. Что это он ― просит прощения или думает, что она его спасет? ― Лоренцо! Сынок! ― выла Лукреция. ― Помогите же кто-нибудь, сын мой, мой сын... Бьянка рыдала в объятиях какой-то пожилой леди, твердившей ей: ― Крепись, крепись. Почти все музыканты разбежались, но один флейтист на галерее продолжал дудеть похоронный мотив. Гости валили наружу через заднюю дверь. Уже никто не пытался восстановить порядок. Люди, белые от страха, рыдали, спотыкались и блевали. «Нам, пожалуй, тоже лучше удалиться» ― с запозданием подумала Маргери. Вопль Лукреции сказал ей о том, что все кончено. Медичи сидела в луже вина, прижимая к себе мертвого сына, в разорванном, испачканном платье, белая как мел. Надо уходить, и поживее, снова подумала Маргери. ― Нет. Нет! Он мертв! Мой сын мертв! ― вопила Лукреция. Маргери пожелала, чтобы ни она, ни ее дети, ни ее внуки и правнуки, никто из ее семьи не убивался так над своими чадами. Маргери его так и не спасла. Как сказано в священном писание ― «Книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень».