Pomme de la Mandragore

Он бежал по лесу. Запутавшись в панике, как в паутине, он отчаянно рвался вперед, словно искал убежище в ночной тишине. Чьи-то руки хлестали его по щекам, чьи-то пальцы царапали кожу. А, может быть, это были всего лишь ветки? Его преследовали. Что-то неведомое змеей скользило за ним, дышало в спину. Вот-вот обхватит лодыжки гибкими кольцами и утащит во тьму, чтобы никогда не отпускать... Споткнувшись, он упал и ладонями почувствовал жар, что источала земля. Жар был вокруг, укрывал собой лес, как тяжелое одеяло. Воздух ранил горло, словно раскаленный прут, и глаза слезились от дыма. Он обернулся и закричал в ужасе: стена огня надвигалась на него, глотая деревья, землю, небо... И сквозь пелену пламени он увидел протянутые к нему руки, черные, лишенные кожи, и почувствовал удушливый запах обожженной человеческой плоти. — Тео! — он с трудом расслышал этот голос в поглотившем его крике, — Тео, проснись! И он проснулся, словно кто-то сорвал темную повязку с глаз. Вцепившись пальцами в чьи-то плечи, Теодор скорее понял, чем услышал, как его крик оборвался. И настоящее окружило его знакомыми стенами, а рядом был Марко... — Это сон, просто сон. Все хорошо, — альфа убрал с лица знахаря прилипшие волосы. — Папа... — прошептал юноша и закусил губу. Папа больше не придет. И отец тоже. Они остались там, за огненной ширмой, и больше никогда не придут его успокоить. Марко погладил его по спине. Все слова показались бы лишними сейчас. В молчании он смотрел, как Тео быстро надел подаренные накануне брюки и набросил теплый шерстяной плащ поверх сорочки, в которой спал. Если бы брюнет не был так поглощен своими мыслями, он не отбросил бы одеяло на глазах у Марко. Но Теодор не замечал пристального взгляда. Он натянул сапоги на босу ногу и вышел из домика, не проронив ни слова. «Наверно, ему надо побыть в одиночестве, чтобы успокоиться», — подумал альфа и снова почувствовал себя лишним. Зря он остался переночевать. Вчера было так неловко, когда они устроились на расстоянии вытянутой руки и пожелали друг другу спокойной ночи... И сегодня не легче. — И что у нас на завтрак? — спросил Марко у сойки, которая тоже проснулась и старалась выбраться из корзины. Он выпустил ее на пол, а сам начал осматривать съедобные запасы. В это время Тео шел по сонному лесу, не разбирая дороги. Перед глазами стояли картины только что пережитого. Раньше ему часто снились кошмары, но вот уже месяц они не тревожили его. А сегодня вернулись, словно напоминали: старые раны все еще кровоточат. От быстрой ходьбы заболели икры, еще и камешек набился в сапог и мешал. Тео сел прямо на сырую землю, снял обувь и вытряхнул ее, а потом осмотрелся. Надо же, он и не заметил, как ушел далеко от дома. Это была та самая поляна, где омега собирал корни мандрагоры. Но сейчас здесь осталась только смятая дождями трава. Он снова вспомнил ту ночь, когда был здесь в последний раз. И крик филина, и заслонившее Луну облако, как знамение свыше. И еще сладковатый вкус плодов мандрагоры... Тео выпрямился, широко распахнув глаза. Догадка пронзила его стрелой, и он вдруг увидел прошедший месяц так четко, словно осколки мозаики выстроились в картину. Яблоко мандрагоры, ночь с альфой, слабость и тошнота, горьковатые нотки, которые неуловимо вплелись в омежий запах... Даже многозначительный взгляд Гленка, будто мельник знал какую-то тайну! Все это вдруг стало понятным, и Тео прижал руки к животу, испуганный своими мыслями. Неужели он?.. Серафин говорил, что узнал о ребенке, только когда не началась следующая течка. Но Серафин был крепким и выносливым, с волчьим аппетитом, а Тео всегда отличался хрупким здоровьем. Папа рассказывал: он почувствовал, что носит Теодора гораздо раньше, чем другие омеги. «Это тайные знания, выпитые с травами, не дают навредить малышу», — объяснял он. Настороженно ощупав свой живот, знахарь убедился, что тот все еще оставался плоским. Тео даже похудел, ведь кушал он совсем немного. Но он съел яблоко мандрагоры и занимался любовью с альфой... И как еще объяснить его недомогания, если это не ребенок?! Ребенок... Сын его альфы, живое продолжение их близости... Раньше брюнет и не думал, что такое может с ним случиться. Он привык, что альфы смотрят на него с опаской из-за ожога или репутации ведьмака. Он почти смирился с мыслью, что его жизнь пройдет тихо и незаметно, в лесной глуши и одиночестве. Но сейчас Тео был уже не один. И он испугался. Сидя на сырой земле, юноша почувствовал страх. Такой же липкий, пронизывающий насквозь страх, как в своем кошмаре. Приближается зима, и скоро все тропинки заметет снегом. Тео не сможет покинуть лес до весны. А роды! Он вспомнил страдания Серафина и понял, что не переживет этого. И ведь никто не поможет ему! Он просто умрет в муках, а его ребенок даже не увидит свет... Но самым жутким был страх перед самим ребенком. Даже если Тео родит его, даже если они оба выживут, каким будет этот маленький человек? Дети жестокие, они бросают в изгоя камни. А если его малыш тоже почувствует отвращение, глядя на ожог? Если он будет бояться папу или, еще хуже, презирать? Помимо его воли, память подбросила образ маленького цветка, похожего на корону с тонкими, изогнутыми зубцами. Достаточно приготовить крепкий напиток из его семян, чтобы пошла кровь. Иногда омеги просили его сварить такое зелье, но Тео не решался. Он считал это преступлением и не хотел расплачиваться спокойствием собственной совести за глупость омег, которые не смогли усмирить свою похоть и отдались первому встречному альфе. Но то были чужие ошибки, а он, Теодор, совсем один и некому ему помочь! Разве справится он один с родами? Он умрет, и ребенок тоже умрет. А сейчас еще совсем рано, им не будет больно расставаться. Да, лучше сделать это сейчас. Семян нет, но он найдет корни. Правда, они выжгут все нутро, и, может быть, он останется бездетным навсегда... Брюнет еще раз провел рукой по животу и почувствовал себя убийцей. Как же он может думать о таком?! Как может так просто распоряжаться жизнью своего ребенка? — Нет, — прошептал омега, — нет, нет... Этого не будет! Сама судьба послала ему этот бесценный дар, и Тео сохранит его. Он и так уже достаточно натворил, в первые дни волочась то в деревню верхом, то в Бристори на шаткой повозке. Он даже купался в холодном лесном озере и скатился кубарем со склона, когда потерял равновесие на узкой тропке. Но малыш был сильным! Он крепко держался внутри, хотя глупый папа так небрежно относился к нему и даже морил голодом. «Такой же сильный, как отец», — подумал Тео и горделиво улыбнулся. Марко рассказывал, что Альбер Эрне был несокрушимым. Окровавленный, измученный, с торчащими из раны осколками кости, он все равно не отступал в битве. Если малыш родится альфой, то вырастет таким же крепким, как Альбер. А если будет омега, то сможет перенять знания Тео. Надо придумать имя! Северный ветер ударил в лицо, отвлекая от мечтаний. Юноша поспешно встал с травы и отряхнулся. Ему надо заботиться о малыше, а он вечно холодный, как ледышка, и голодный! Но теперь он будет осторожнее. Начнет тепло одеваться и хорошо кушать, попросит Марко наколоть побольше дров и принести немного тканей, маленькому на одежки. Наверно, рано еще об одежках думать? Им бы зиму пережить... Тео споткнулся и чуть не упал, в последний миг ухватившись рукой за дерево. Рассматривая поцарапанную ладонь, он снова сказал себе, что надо быть осторожным. Уж падения ему совсем не нужны! — Ничего не бойся, — шепнул он и ласково потрогал низ живота. И любовь, которую он так старательно спрятал в глубине сердца, снова пробилась к солнцу, как нежный цветок. Ребенок — лучшее, что мог дать ему Альбер Эрне, благослови его небо. Даже если они больше не увидятся, даже если виконт и думать забыл о брюнете, у Тео будет его сын... Но снова легкое облачко сомнения омрачило его. Знахарь вспомнил, как называли таких детей в деревне. Байстрюками! И его малыша тоже так назовут? Тео нахмурился и мысленно пообещал, что никто не обидит его сына. Он никогда не почувствует себя изгоем. И его никогда не назовут сыном ведьмака, сыном урода, байстрюком или ублюдком! Нет, этот ребенок будет счастливым. Всматриваясь в траву под ногами, омега напряженно размышлял. Нельзя оставаться в лесу. Прошлые зимы он пережил кое-как, на одной похлебке и травяном чае. В домике всегда гуляет сквозняк, и ему случалось видеть следы волчьих лап на снегу. Раньше Тео не боялся дикого зверья, но теперь все иначе. Лес перестал быть спасительной гаванью. Куда же ему идти? На всем белом свете только Гленк приютил бы его. Но вернуться в родную деревню Тео не мог. Ее жители хуже диких зверей! В Берр? Там тоже хватало недоброжелателей. Такие омеги, как Хью, первыми и назовут его ребенка байстрюком. Конечно, есть другие города, но знахарь никогда не бывал в них. Он даже не знал, куда идти. Да и найдет ли там приют безбрачный омега с обезображенным лицом и ребенком под сердцем? Если бы рядом был кто-то сильный, способный защитить его и помочь! Он нахмурился еще сильнее, собирая всю волю в кулак. В минуты безысходности Тео превращался в хищника, способного на все, чтобы выжить. Когда-то он выбрался из горящего дома ради глотка воздуха. Он стойко переносил все горести, хотя давно мог выпить яд и избавить себя от жизни изгоя. Но на могилах своих родителей он обещал, что будет жить. Теперь он тоже не собирался опускать руки, когда от его силы зависит не только собственная жизнь, но и маленький человек внутри. Когда Теодор вышел к дому, решение было принято, и на сердце сразу стало спокойнее. Он видел цель и уже натянул тетиву. У него была только одна стрела, одна попытка. И его рука не дрогнет. Марко помешивал грибную похлебку в казанке и настороженно следил взглядом за омегой. Тот снял плащ, бросил сапоги в угол и с улыбкой обернулся к альфе. Непривычно... Тео улыбался так редко, что мужчина даже растерялся, глядя на него. — Извини, что ушел без объяснений. — Ничего... Кушать будешь? — С удовольствием. — Я останусь до вечера, хорошо? — неуверенно предложил Марко, — надо побольше дров наколоть. — Не надо. — Но, Теодор! — воин уже хотел отругать его за беспечность, когда пальцы брюнета мягко коснулись его лица, и Тео прошептал: — Не надо колоть дрова и не надо кричать, Марко. Он прижался губами к уху мужчины и выдохнул так тихо, что даже сойка их не услышала: «Лучше забери меня с собой». Стрела попала точно в цель.