Легион У

Иски — новый Вавилон, и как всё новое здесь, он смертельно болен. Чёрные, прокопчённые пирамиды, криво нагромождённые друг на друга мутно-стеклянные этажи, каньоны сырых улиц, на дне которых ползают колымаги-развалюхи, тупые роботы-носильщики, тупые жители-отбросы, уродливые секс-куклы с хакнутой прошивкой, вынужденные подрабатывать рикшами и барыгами, потому что трахать их уже никто-никто-никто давно не желает. Всё это месиво жило и пресмыкалось, словно какой-то оазис иномирной, углеродно-углекислой жизни на дне Марианской впадины, вокруг бурлящего гейзера рвущегося из недр планеты раскалённого яда. Он, конечно же, очевидно, для всего живого на Земле — смерть и смрад, а для них вот — знакомая, уютная среда обитания. Витраж шёл, поглубже нахлобучив капюшон, в тени его пряча сшитое из лоскутков лицо. Массивные плечи ссутулены, взгляд трассирует по прохожим, привычно уже оценивая угрозу, от них исходящую, даже если тут вряд ли найдется смертник, решивший на него залупиться. Все-таки он занимает не последнее место в рейтинге Клетки. Не тройка лидеров, но и не ноунейм, обречённый сдохнуть в первой же схватке. Вит забрался достаточно высоко, чтобы получать нормальные гонорары, но не настолько, чтобы его хотели грохнуть все, кто числится чуточку ниже. После «освобождения» синтетов, каждому пришлось искать, чем себя прокормить. Правительственного пособия хватало как раз только на то, чтобы не сдохнуть. Да и его прекратили выплачивать спустя пару лет. Старые промышленные кварталы, отданные под социальное жилье для получивших свободу рабов нового тысячелетия, быстро превратились в гетто. Витраж не жаловался. Он видел места и похуже. Военные, по крайней мере, выпускали своё «оборудование» на свободу в рабочем состоянии. Витраж видел потерявших коннект со своими старыми владельцами гражданских, которых перед передачей социальным службам превратили в обрубки без ног и без рук. Таких сразу закатывали в баки в центрах реабилитации, до конца дней подключая к сети без права на реальность, без попыток вылечить, заменить потерянные конечности протезами. Зачем, если такие фермы консервированных синтетиков позволяли правительству накручивать свои рейтинги одобрения, отмывать деньги и выглядеть в глазах хомо настоящими святошами. Свобода на вкус горькая, прелая и сырая, как подгнивший воздух в корнях Амазонской сельвы, как настойка из мучных червей. Свободой многие из них подавились насмерть. Витраж свою независимость от настоящих людей который уже год жевал с меланхоличностью тяглового мула. Изо дня в день, не выказывая никаких возражений. И правда ведь, какая разница, убивать себе подобных, впустив в свой разум какого-то латентного психопата из Канзаса, который хочет отдать иллюзорный, выстраданный поколениями долг отчизне, или их же калечить, потому что хочется жрать, нужно платить за конуру, за обслуживание своего невъебенно выносливого тела? Один же хер, по сути. Что так, что эдак — сбитые кулаки, рожа в кровоподтёках и разодранная пасть. Свежая рана на щеке скоро станет ещё одним замечательным шрамом, оных на Витраже — предостаточно, в три-четыре-стопятьсот слоёв бугрятся они на дублёной псиной шкуре. Словно письмена на скрижалях Мёртвого моря, расползаются по нагретому солнцем камню его плоти, благословляют авраамическими проклятиями живущую в рельефных мышцах и сверхпрочных костях багровую смерть. Витраж привык. Витраж устал. От себя, от мира, от одиночества. Спать с ним согласны только секс-куклы, да и то за такую цену, что становится тошно. Он один раз попробовал, видать, совсем потеряв свой лоскутный рассудок от безысходности… Потом день провёл в ржавом душе, пытаясь отскоблить от себя запах гниющей резины, гниющей плоти, выдрать из ушей отголоски склизкого скрипа, детского хныканья и ритмичных шлепков. «Да, папочка! Да, папочка!» Кончить он так и не смог. Секс-куклы в большинстве своём выглядели хорошо если подростками. А зачастую и того младше. Скроены были просто, обслуживали и обеспечивали себя сами, принося компании-владельцу какие-то жалкие гроши. Интеллекта как такового у них не наблюдалось. Несколько основных паттернов поведения, ограниченный запас фраз и готовность сделать всё что угодно за надлежащую плату превратили их в ходячее подобие общественных туалетов. Все иногда пользуются, но всем одинаково гадко. Ботинки с окованными металлом носками вязли в тёмной жиже. Витраж свернул в кривой, зигзагом наискось от одной из более оживлённых улиц, тупик. По левую сторону к небесам вздымалась ступенями бывшая пирамида-консорт почившей бесславно корпорации «Айзен-Инк». Потухший логотип на вершине скалил разбитое солнце погасшей навек пиктограммы над заброшенным монолитном. Когда-то внутри бронированного динозавра кипела жизнь. На нижних ярусах печатали квантово-идентичные, синтетические капсулы удалённого присутствия. Серийные модели, ничего особенного. Все более интересные образцы производил отдел передовых разработок и дизайна, находящийся в другом здании. На ярусах повыше жили рабочие, над ними — административный корпус. Над ними — отдел продаж. Ещё над ними — руководство. Новый Вавилон, построенный на костях старой индустрии. Изобретение печатного метода производства синтетиков, внедрение в их пустой, совершенно лишённый сознания мозг коннекторных систем изменили мир. И этот же мир рухнул, когда выяснилось, что после нескольких лет использования бездушные синтеты, предназначенные для загрузки в свои искусственные туши сознаний людей настоящих, сами обзавелись сознанием, нахватались огрызков навыков, воспоминаний, склонностей своих хозяев, стали почти людьми. Скандал разорвал привычный мир. Корпорации, построенные на производстве синтетиков, рухнули. Их недвижимость, здания, остатки денег в качестве компенсации достались вчерашним рабам. И вот они все свободны. Свободны сдохнуть на своих задворках цивилизации так никем и не замеченные. Ему осталось пройти совсем немного. Один поворот. За грудой оплывших хлопьями ржавчины деталей-великанов, в тесном закутке кто-то увлечённо боролся с прижатым к стенке неудачником. Вит окинул тусклым взглядом спину мужчины. Судя по седому затылку и обноскам дорогих, металлически-серых шмоток, перед ним представитель элиты. Костюм. В таких загружались бизнесмены для заключения сделок на расстоянии. Презентабельная внешность, возраст старше среднего, всегда приятный, уверенный голос. И никаких способностей, помогающих выжить в изменчивой среде нового сообщества освобождённых. Бывшие дорогие поделки, частенько сделанные на заказ, оказались на самом дне. Даже шлюхи ценились куда выше. Какое там. У бывших работников борделей выносливость позволяла дать фору некоторым военным образцам из тех, кто попроще, не говоря уже о гражданских, серийных моделях. Витраж прошёл бы мимо. Витраж не любил встревать в чужие дела. Мало ли кто там с кем и что делает. На этих улицах излишняя щепетильность не помогает выжить. Только нажить сраных проблем на свою обожжённую задницу и обзавестись парочкой новых шрамов, где повезёт. Если бы под отросшими волосами «костюма» на затылке не мигали световые индикаторы сразу на три цвета разом. Если бы из-за его груди не раздался какой-то сдавленный, полупридушенный «мявк», Витраж точно пошел бы своей дорогой. Но он остановился. Затормозил, холодно буравя взглядом спину придурка. Подумать только, позволить к себе подключиться сразу троим операторам. Это ж каким нужно быть ебланом? И что, спрашивается, этот еблан там делает такого, что сразу три настоящих, взаправдашних хомо из Верхнего Города решили поучаствовать в процессе лично, с полным погружением? — Эй, мудак, что там у тебя такое? — интересуется Витраж, вынимая из карманов так и не отмытые от крови той девчонки кулаки. Костюм оборачивается, ошалело смотрит на ненужного свидетеля, как на фантомный отпечаток мертвеца в сети. Один глаз у него неоново-голубой, второй блеклый, белесый, он всплывает слепой луной на блюдце багрового неба. Белок залит неровным карминовым пигментом, густым, пролившимся в молоко из треснувших капилляров вишневым соком. Совсем хана зрительному нерву, поди. Витраж присвистнул. — Да ты совсем конченый, погляжу? Его голос как всегда лишён эмоций. Военные так старались сделать загрузочные мясные капсулы для своих сверхценных настоящих солдат стрессоустойчивыми, что даже находясь в состоянии животного ужаса, Вит теперь говорит с дикторской невозмутимостью и расстановкой. Фразой «только без паники» в его исполнении можно укладывать в кроватки младенцев и свежевосставших покойников - обратно в гробы. Костюм дёргано делает к нему шаг, потеряв ориентацию и цель своих действий. Его клинит, голова дёргается, единственный зрячий глаз вращается в орбите, как целеискатель, не способный поймать в прицел тёмную фигуру Витража. Видимо, подключенцы никак не могут решить, что приказать делать зверушке, перетягивают бразды правления каждый на себя. В руке синтета блестит серебристой рыбкой вибронож. Такой способен сталь резать, не то что людскую плоть. И где только взял? Недешёвая вещь. Из-за спины ублюдка тенью выскальзывает груда коричневого тряпья, как паук из своего тёмного угла, неслышно и незаметно. Она смешно подпрыгивает на тонких ножках-ходулях, огибает мудака, плетущегося к неожиданно свалившемуся из закопчённого неба неприятелю, уворачиваясь от его выброшенной в пространство пустой клешни, быстро сокращает расстояние до Витража. Прежде чем скафандр успевает отреагировать на мальца, тот втемяшивается всем своим мизерным весом в него, обхватывает лапками-тросточками, запрокинув косматую голову, моргает на зависшего от неожиданности верзилу, растягивает маленькие, алые губы в полоумной улыбке. Вит полным придурком стоит и смотрит. Смотрит в треугольное лицо из тончайшего фарфора, в огромные раскосые глаза того неуловимо-пленительного цвета, на самой границе между синим и зелёным, который бывает у тропических океанов, драгоценных камней и перьев райских птиц. Девочка едва достигает макушкой его плеча. Девочка улыбается ему самой преданной, теплой и открытой улыбкой, какую только возможно представить. Или даже не так… Какую представить попросту невозможно: не на этих улицах, не в тени медленно рушащейся пирамиды подохшей в муках корпорации, не ему, такому вот уроду, адресованную. Она на него смотрит, смотрит и смотрит, кажется, даже почти не моргая, и от этого взгляда внутри всё сворачивается в каучуковые жгуты, тянется, дрожит и хлещет наотмашь по тем иссохшим, очерствевшим отголоскам человечности, что ему оставили многочисленные операторы. Те, кого дома ждали жёны, дети, камины с кретинически-добрыми золотыми ретриверами у кресел, воскресные барбекю, походы по магазинам. Жизнь. Все то, о чём солдаты любят думать в перерывах между убийствами, чтобы убедить себя в том, что они по сути своей неплохие люди, просто так сложились обстоятельства, просто кто-то должен делать эту работу. И им это удавалось. Удавалось так хорошо, что даже Вит поверил в то, что он человек. — У? — спрашивает большеглазое чудо, комкая в кулачках сырую от смога куртку на боках Витража. Костюм от этого звука дёргается, просыпается, шарахается к ним, занося свой тонко гудящий в полумраке нож. Витраж смотрит в мордашку найдёныша. Чувствует, как натягиваются собственные рубцы на деревянном лице, коверкая его лоскутные черты в кривой улыбке-оскале-гримасе. Чёрный росчерк раны трескается, выпуская наружу алую мякоть. Льдисто-серые, цвéта дамасской стали глаза выглаживают безукоризненную красоту детского личика недоверчивым взглядом. Руку с ножом он перехватывает, даже не поворачивая головы, особо не отвлекаясь. Сжимает пальцы, позволяя ночной мгле выпить сухой хруст раздавленных костей и вопли обречённого. Пташка, прикрытая от происходящего одной тяжелой рукой Витража, в неловком медвежьем объятии дёргается от слишком резкого звука, грызущего барабанные перепонки бешеной крысой, дробящегося на стеклянные осколки эхо в бетонных, ржаво-железных скалах растущих ввысь домов. — Тссс…. — впутывает пальцы в бурый колтун на голове ребенка Витраж — Тихо-тихо. И когда его вторая рука, отпустив конечность костюма, ловит его за лицо, одним ударом впечатывая затылок в ближайшую грань выпотрошенной из пирамиды детали, становится действительно тихо. Только молча сползает на землю тело с потухшими индикаторами коннекта, с потухшими глазами, вылезшими из орбит, и деформированным, раздавленным, как сырое яйцо, черепом. Всё равно в нём не было ничего стоящего, раз ублюдок решился продать свою свободу хомо за призрачный шанс не подохнуть с голоду. И, судя по состоянию его глаз и тела, по движениям, которые бывают лишь при пережигании нервной системы перегрузками, делал он это далеко не впервые. Найденыша Вит отворачивает, не давая посмотреть на сгрудившееся в луже собственной крови и кисельных мозгов тело, уводит прочь, дальше по улочке, туда, где за простенком из архаичного, крошащегося кирпича прячется дверь в его берлогу. Девочка не возражает. Девочка семенит рядом. Мелькают из-под рваного подола лунные коленки, журавлиные ножки-ходули, обутые во что-то странное. Витраж ничего не спрашивает, ограничиваясь поглаживаниями острого плеча под многослойной попоной тряпья, ощущением того, что за него изо всех сил цепляются и, нырнув в подмышку всем своим дрожаще-щемяще-умоляющим телом, жмутся и льнут. Ощущать себя нужным. Ощущать себя настоящим. Ощущать себя хорошо! Словно украл-таки у кого-то из прошлых операторов душу и нахлобучил её на свой бронировано-динозавровый костяк, затолкал в шестикамерное уродское сердце, прошил в рефлекторно-инстинктивный, псиный, звериный, бездумный мозг. От девчушки пахло машинной смазкой, прелой бумагой и мягким, едва ощутимым детским потом. Пушистым щенком, старой краской и влажной шерстью. Она послушно шла рядышком, часто и сосредоточенно сопя. Ничего не спрашивала. Ничего не говорила. Она была явно не против идти с ним. И за бронированную дверь, отъехавшую в сторону, как только система безопасности запеленговала его биометрию, прошла сама, шлёпая ногами по черным квадратам щербатого кафеля. Знал бы он, к чему приведет эта странная находка. Знал бы он, кого притащил в свою конуру. Но знания — не самая сильная сторона Вита. Ему просто нравилось чувствовать у своего бока живое, тёплое, трогательно-прекрасное существо. И этого было достаточно.