Легион У

Опять конура. Утопленная в бетонопласте наглухо, защищённая, удобная, шумная. Как оказалось, бронированные стены отлично отражают звук. Звук, который У, беспокойная обезьянка, генерировал на пустом месте. Стучал, бренчал, что-то невнятно угукал. Стоило им вернуться, парень осмотрел всё и везде, кроме закрытого на кодовый замок арсенала, куда Вит свою находку не пустил бы даже под страхом ампутации всех конечностей. У таскался за ним по пятам, неотрывно, но стоило хозяину жилья где-то остановиться, худосочное чудо принималось всё вокруг шерстить, тащить в рот всё съедобное, и вертеть в пальцах несъедобное. То ли искал что-то, то ли просто любопытство в расщепленном сознании было общим для всех составляющих кусков. Потом Витраж долго, осторожно, выстригая совсем неразделимые колтуны клоками, расчёсывал гриву У. Медитативное занятие затягивало. Паренек сидел между разведённых колен списанного военного имущества на полу санотсека, блаженно мружил раскосые, инопланетянские глазища, ровно, спокойно дышал, пока узловатые пальцы прядь за прядью перебирали свалявшийся, каштановый, шёлковый пух. В конечном итоге по плечам старого синта рассыпались блестящие локоны, неровно местами ободранные, девственно чистые после контакта с биогелем, убравшим всю пыль, грязь и остатки кожного сала. Старый синт. Глядя на узкие плечи У, Вит никак не мог в своей голове уложить разницу в их возрасте. Малец был старше Витража раза в два. И он никогда не состарится, никогда не обрастет мясом, не обзаведётся морщинками вокруг космических, полных яркого цвета глаз. Так и останется вечно юным, прекрасным, с лицом идеального волшебного существа. Расчесывать волосы У больше не было никакого смысла. Они гладкой волной переливались под тонкими зубчиками гребня, скользили между пальцами. Но Витраж просто залип. Как ветхая прога на пределе пропускной мощности. Он раз за разом проводил по голове простой синтегласовой расчёской, немагнитящей волосы, наблюдая за тем, как золотисто-коричневые, с красноватым отливом прядки сверкают в холодном свете потолочных светодиодов. Когда они вышли из санотсека, по полу, тихо пощелкивая, засуетились чистильщики, собирая клочки состриженных колтунов, выпавшие одиночные волоски, мягкими пружинками сиротливо лежащие на белом, стерильном покрытии. Всю органику потом сгрузят в реактор и переработают. Обустраивая своё жилище как космическую капсулу, Вит осознанно отгораживался от враждебной по умолчанию среды вокруг и обеспечивал себе максимальную автономность. Тут он как дитя в утробе матери. Вот только он никогда не был там. Вместо матки настоящей хомо Витража породил синтезийный бак. И сейчас в каменной утробе конуры он не знает радоваться этому или сетовать. Накормить У проблем не составило. Он сметал всё что ему предлагали, не делая различий между восстановленной биосмесью, армейскими сухпайками и протокашей, производимой плавающими городами-фабриками. Местное дерьмо Вит не покупал. Слишком велик риск нарваться на тяжёлые металлы в жрачке. Или на куски собрата. Не то чтобы он не мог это перетравить, или каннибализм нанёс бы психике Витража хоть сколь нибудь ощутимый вред, но лишний риск казался совершенно глупым. Особенно когда можно запастись армейскими пищепакетами и совершенно безопасной продукцией человеческой промышленности. Да, на вкус то ещё дерьмо, но в этом было что-то концептуальное — забивать свой желудок бурой субстанцией. Что внутри, то и снаружи. Отвратительная серая масса вполне соответствовала отвратительной шрамированной роже Витража. Потрогав рану на щеке, скафандр нащупал только свежий, ещё чувствительный рубец. Отличная регенерация. Ещё бы военные умы, конструирующие его геном хер знает из какого мусора, потрудились отключить формирование рубцовой ткани. А так, собственная рожа давно стала отвратительна самоосознавшемуся синту, и он свинтил все зеркала в конуре, предпочитая помнить себя таким, как его видели бывшие наездники, ещё на службе. Идеальная машина для убийства с волевыми, чеканными чертами. Чёрные волосы, холодные серые глаза, жёсткая линия рта с сухими, плотно сжатыми губами. Настоящий герой! Ставший в итоге лоскутным одеялом, больше не защищающий гражданских. Больше не защищающий никого. Калечащий себе подобных в ринге, просто чтобы выжить. Чтобы купить на баллы рейтинга одобрения жратву, одежду, боеприпасы. Поставить новый воздухофильтр в систему замкнутой вентиляции. Заплатить Мерфу за обслуживание своей туши. Мерзость. Из невеселых мыслей его вытащил У. Вит решил, что уложить гостя спать на вмонтированном в угол личного отсека диване будет вполне приемлемым, теперь неторопливо готовился к отдыху, стаскивал с себя вещи, складывал их аккуратной стопкой в стеновую нишу. Всё шло как надо до того момента, как военный синтетик забрался в кровать и приглушил освещение. Не успел Витраж закрыть глаза, как в тусклом сиянии нанодиодов У оказался в его кровати, распластавшись на массивной туше военного образца, оставив неприкаянными и забытыми, выделенное хозяином конуры пороодеяло и синтигласовый валик. — У, тебе лучше спать отдельно, — устало проговорил Вит, не особо надеясь, что будет понят. Смутные тени заострили утончённые черты мелкого синтетика, он привстал на руках, нависая над Витом, вглядываясь в его лицо так, словно оно было нормальным, не уродливым, не рваным на куски рубцеватой кожи, успевшей в несколько слоёв зажить на месте старых ран. Никуда сваливать У определённо не собирался. Все так же улыбался доверчиво, хлопая своими лемурьими глазищами в пол-лица. — Ох… чудо ты, — тяжело и обречённо выдыхает Витраж, тянется к плечам беспокойного мальчишки. Отталкивать мальца и гнать на диван совсем не хочется. В своём балахоне-мешке он теряется, нетканая плёнка скрадывает очертания узкой грудной клетки и ключиц-тросточек. Их переломить — легче лёгкого. Даже усилий прикладывать не нужно. Достаточно легонько надавить. Хрупкое, удивительное чудо, сотворенное хомо для своих, непонятных целей. Люди такие странные. Полные гнева, неудовлетворённости и нечистой совести боги для изгнанных из рая врожденного беспамятства синтетиков. По образу и подобию во второй редакции получилось не так и не то. Но глядя в бирюзовую бесконечность раскосых глаз над собой, Витраж готов простить создателям все их прегрешения, все их войны, всю свою боль и кровь. Потому что У безупречен. Осталось только надеяться, что у них получится выпустить это чудо из тюрьмы внутри его черепа. — Ладно. Спи тут, — вполне ожидаемо сдаётся под взглядом мальчишки Вит. Утаскивает его под одеяло, одной рукой, не чувствуя хилого веса. Парень жмётся к горячей груди, уже привычно. Обнимает всеми конечностями. Прячет лицо в изгиб воловьей, увитой мышцами шеи. Витражу хорошо. Он достаточно смел, чтобы самому себе в этом признаться. Здесь и сейчас отставной синтетик счастлив, путая пальцы в каштановый пух мальчишеских локонов, слушая его мерное сопение в шею, чувствуя, как ровное, частое дыхание скользит по изрезанной шрамами коже. Он познает, что такое мир и покой.

***

Утро приходит очень неожиданно. Чужой рукой на пульсирующем от притока крови члене. Тихим урчанием в ухо. Возбуждением, от которого низ живота скручивает в пылающий узел. Как удар под дых. Ощущение эрекции такое острое и оглушительное, почти болезненное, что от него ни вдохнуть, ни выдохнуть. Тонкие пальчики, чуткие, ловкие, перебирают бархатистую кожицу увитого вздувшимися венами ствола, слишком массивного для этой хилой лапки. — Что? Ох ебааать… Едва разлепив глаза Витраж тут же их захлопывает, откинув идущую кругом голову на синтигласовую подушку, с усилием вдавив затылок в податливую мякоть, запоминающую нажим, и подстраивающуюся под эргономику тела. Смутная мысль о том, что все это нужно прекратить, кое-как плещется на самом донышке сознания, скрипит на зубах солёным песком, не даёт окончательно утонуть в нахлынувших ощущениях. — Эй, эй… — зовёт сбрендившего паренька Вит, с трудом фокусирует на его лице взгляд, приподняв голову, ставшую, казалось, цельнотитановой, литой болванкой без намёка на мозг и здравомыслие в нём, шепчет, — У, малыш, ты что творишь? А ну прекращай. Менторский тон не выходит. Совсем. Самый простой вариант, оттолкнуть мелкого синта, тоже в кружащуюся по странной орбите бошку так и не заглянул. Витраж лишь жалко плавится под всевластной, ласкающей рукой, жадно хватает раскрытой пастью стерильный, процеженный системой вентиляции, воздух, вскидывает тяжёлые бёдра, толкаясь в тёплую ладонь. Подмахивает неторопливым движениям У, полностью себе же противореча. — Урррр… — сквозь шалую улыбку тянет эльфийский диверсант, и ныряет под одеяло с головой, явно не так истолковав слова Витража, или не понимая их вовсе, что вероятнее. Пороодеяло невесомое, мягкое. Оно скатывается с ерзающего синтетика, когда тот стаскивает по бёдрам Вита армейское, безликое бельё. На самом У ничего кроме медицинского мешка нет, и приподняв голову, Витраж видит, что парень шарит под подолом своего балахона рукой, наглаживая отяжелевший, бледно-розовый член. Его Вит не видит, но память услужливо подсовывает воспоминания вчерашнего, рисует белые, острые пальчики на ровном, гладком стволе. У возбуждён, и это окончательно добивает. Страшно становится, когда лемуроглазое, треугольное лицо склоняется над его пахом. Намерения мальчишки читаются легко и очевидно. Они прозрачны как крылышки стрекозы. И обещание чего-то фантастического переливается травянистой зеленью на радужных чешуйках. Уже чувствуя на воспалённой желанием, глянцевой головке шёлковое дыхание, струящееся лентой, будоражащее как запах ферментативных наркотиков, заточенных под форсированный мозг синтов, Вит дёргается в последнем осознанном порыве. Перехватывает У за плечи, приподнимает его, вынуждая смотреть себе в лицо. — Хватит. Не нужно. Ты не должен, — попытки достучаться до лабораторного полоумного гения заведомо обречены на провал. У склоняет голову набок. Подол его больничного мешка теперь задран до самого пояса, и усевшийся на колени Вита синт бесстыдно демонстрирует себя, с зажатым в ладони ровным и длинным членом, чиркающим при каждом поглаживании острой головкой по пупку, с поджавшейся мошонкой и кудрями каштановых мягких волос на лобке. — Уррр… — всё та же улыбка, широкая и блажная растягивает влажные, яркие губы. У проводит по ним кончиком языка, склоняет голову набок, вытравливая этим выжидающим взглядом душу из Витража. И тот отпускает. Себя, его, ситуацию. Разжимает пальцы, позволяя У вернуться к начатому. Опрокидывается на постель, впиваясь пальцами в ложе до скрипа суставов и прорванного нетканого материала обивки. Всё происходит быстро и оглушительно остро. У наклоняется, горбя арку узкой спины, вбирает в жаркий рот массивную головку, скользит по ней языком, бесхитростно, но с явным азартом облизывая. Сам себе неторопливо надрачивает, елозя по коленям военного скафандра обнажёнными ягодицами, силится впустить в себя член партнёра поглубже, протолкнуть его в рот, в горло. Головка трётся о ребристое небо. В спальне исчезает воздух. Или Витраж забывает, как дышать, опять переходя на анаэробный механизм, даже не замечая этого. Все силы брошены на то, чтобы оставаться неподвижным. Лежать. Ощущать, бугрясь перенапряженными мышцами, вздувшимися под шкурой как окаменевшие змеи. Не вцепиться в растрепанную гриву мягких волос. Не толкнуться в жадный, жаркий рот. Просто лежать, позволяя с собой делать всё, что вздумается. Один хер его хватает совсем ненадолго. У делает несколько движений одуванчиковой, коронованной каштановым нимбом головой, кое-как продавливая член Вита в себя на треть, и оргазм продирает нервные окончания пылающей гребёнкой. Скручивает, сминает в конвульсиях нутро. Удовольствие бьёт наотмашь. Удовольствие режет жилы. Витраж гортанно, глухо стонет, выплескивается между ласковых губ, заливает семенем сжимающее в попытках проглотить всё до капли горло. У в ответ кончает ему на бёдра, стонет высоко и чисто, всё ещё с навершием пульсирующего в отголосках оргазма члена Вита во рту. У слизывает последние капли с чувствительной головки, причмокивает. Наконец-то выпрямляется и начинает с таким же рвением вылизывать собственную руку, испачканную семенем, проронив лишь пару капель на кожу Витража. — Ох, ебать мою генетику… — потрясенно шепчет Вит, наблюдая за всем этим. Он разбит, раздавлен и счастлив. Осознание случившегося всё ещё плещется где-то на периферии. А вылизывающий свои пальцы парень слишком ярок и зазывен, чтобы оторвать от него взгляд, мысли, желания. Медленно сев, Витраж ловит узкую, хрупкую ладошку, подносит к лицу, осторожно проводит по её тыльной стороне языком. Если это чудо не способно понимать его речь, что-ж, значит Вит будет общаться на его языке. Языком по ладошке, проникая чувствительным кончиком между пальцами, собирая последние капли терпкого и солоноватого, как морской бриз, семени. И фантастическая бездна океанической бирюзы совсем близко. Он смотрит в него. Он боится слишком глубоко дышать, целуя раскрытую ладошку-лодочку, поглаживая огрубевшими пальцами запястье, с дельтой сизых кровеносных рек под сатиновой кожей. — У, мой маленький. Надеюсь, ты меня не возненавидишь, когда все поймёшь. Шёпот в глотке застревает зазубренными иглами, саднит, горчит, почти отравляет мгновение, прекраснее которого Вит ещё не переживал. И в поисках противоядия он тянется к замершему лицу напротив, прикасаясь губами к его улыбке, пробуя её на вкус. Дополняя мягкостью цветочных лепестков палитру вкусов и ощущений. У не двигается. Он не отпрянул, но даже улыбаться не перестал. Поцелуй остаётся чём-то неизведанным и непонятным для лабораторного синта. Он пару раз моргает, почти задевая бахромой ресниц лицо Вита. И тот останавливается, выталкивая весь воздух из кузнечных мехов лёгких разом, шумно и растерянно. Сейчас не хочется думать, что за лаборатория была такая, где У научился сосать, но не говорить, не объятиям, не поцелуям. Всё это остаётся где-то на подкорке. Взрывоопасной закладкой. Миной отложенного действия. И вместо мыслительного процесса Витраж тянет парня на себя, укладывает рядом, накрывает одеялом, обнимает покрепче. Плевать что будет потом. Здесь и сейчас он может позволить им быть тем, кто они есть.

***

Ничего не происходит. Витраж почти не покидает нору. Их мир уютно свернулся улиточной спиралью внутри бронированной раковины из бетонопласта. Враждебная среда за ее стенами стремительно теряет вес и плотность. Превращается в мираж. Всё больше, кажется, что есть только освещенные холодным сиянием светодиодов комнаты и улыбчивый, слишком тактильный У. Вышел Вит только раз, чтобы забрать пакет доставки, набитый доверху вещами для эльфенка. На второй день белый больничный мешок, в котором по конуре разгуливает парень начал действовать на Вита как визуальный афродизиак. Фантазия слишком живо дорисовывала что под ним, в мельчайших подробностях. К этому времени синт выучил тело своего соседа до последней складочки кожи. Они просыпались неизменно в одной постели. От того, что У заползал на массивную тушу списанного военного оборудования, гладил, облизывал, повторял с придирчивой дотошностью сценарий первого утра, доставляя сводящее с ума удовольствие партнёру и себе самому. Витраж с благодарностью целовал тонкие пальцы, приоткрытые, податливые губы, яркие и солёные после утренних ласк. Осторожно проникал между их лепестков кончиком языка, пытаясь втянуть У в поцелуй, пытаясь выразить всё, что скреблось, пульсировало, ныло в бронированной груди, за неразрушимой решёткой широких ребер, без слов. Ведь говорить У так и не начал. Ещё в пакете доставки была простая графическая палитра. Достать такое в Исках было сложно. Здесь нет детей. Синтеты все как один стерильны. Им не нужны простенькие игрушки для подрастающего поколения. Установив пирамидку голографического интерфейса на кухонном столе, Витраж включил самую простую программу, позволяющую рисовать яркими, светящимися красками в воздухе над палитрой. Никаких изысков. Проводишь пальцами — остаётся цветная линия. Следующие два дня У не отлипал от игрушки. Над копеечным процессором палитры слой за слоем рос сложный лабиринт. Тонкие пальцы выбирали цвета из предложенных, чертили в воздухе узел за узлом, разводя от него тонкие паутинки ответвлений. Червоточины конструкции слоились и переплетались, накладывались друг на друга. Витраж понятия не имел что это такое, но мальчишке не мешал, выглядело всё очень красиво. Особенно он сам, в новых вещах из хлопка, опутанный лабиринтом радужных линий. Непривычная, человеческая ткань на ощупь была как беззащитная кожа, мягкой и трогательной, уязвимой. Это не полосы неопласта, которые не каждый вибронож возьмёт. Порвать дорогущую ткань можно было просто зацепившись за угол. Но У в мягких складках укутывающей его до самого подбородка тёплой кофты был так доволен, жамкал непривычный материал ручонками, затем разглаживал складки. И ещё, его было до искр под кожей приятно обнимать. Вит сам не заметил, когда и как прикосновения для него самого стали столь же важными и необходимыми, что и для странного парня. Теперь, когда тот мог весь день просидеть над палитрой, дорисовывая свой всё усложняющийся лабиринт, Витраж сам к нему подходил, лип, обнимал со спины, прижимая худые лопатки к груди. Ему, как оказалось, это было нужно. Острая и почти болезненная потребность ощущать рядом мальчишку с распахнутыми во всю ширь космическими глазами прорастала сквозь него метастазами, опутывала, подчиняла себе. Витраж влип. Понял он это особенно отчётливо, когда в следующее утро проснулся от ладошки улыбчивого любовника на своём члене. Уже привычно стоял до болезненной пульсации и поджавшихся яиц. Предчувствие ещё большего удовольствия воспаляло нервы, требовало немедленного выхода, действий. Но вместо нетерпеливых толчков в ласкающую ладошку, и после в, с готовностью подставленный рот, куда он всё равно не помещался даже на треть, Витраж потянул У на себя, опрокинул на кровать рядом, придавил своим весом, балансируя на локтях. Член уткнулся в живот мальчишки, мажа светлую кожу прозрачным секретом. Губы скользили по бархатной коже. От самого подбородка, по плоской, узкой груди, задевая языком тёмные пятнышки сосков. К нервно вздрагивающему в частом дыхании животу. Никакого пресса у лабораторного мальчишки не было и в помине. На нормальном питании У немного набрал в весе, но тазовые косточки всё равно беззащитно выпирают под кожей. Над одной из них Витраж, идя на поводу у сиюминутного порыва, оставляет пунцовое соцветие отметин, надолго присасываясь губами. Затем осторожно прикасается ими к острой головке мальчишеского члена. Он у синта ровный и аккуратный. Гладкий. Красивый, как и весь он. Вбирать в рот бархатистую плоть, чувствуя, как скользит по языку нежная кожица неожиданно приятно. Ещё приятнее видеть, как выгибает от удовольствия под ним стройное тело У. Парень не сдерживается, как это делал в своё время Витраж. Его ладони ложатся на затылок мужчины, нетерпеливо тянут на себя, бедра дергаются вверх, проталкивая член глубже в глотку. Витраж замирает, переживая судорогу тошноты. Он вряд ли мог подумать, что железный контроль над своим телом может понадобиться для такого. Возможность подавить рвотный рефлекс оттого что кто-то трахает его в горло, продавливая гладкую, как отполированный, нагретый солнцем камушек головку в глотку, на всю длину сконструированного в чане органа, теперь кажется настоящим подарком создателей. Витраж почти не двигается, послушный хватке тонких пальцев в своих волосах. Лишь иногда сглатывает набегающую слюну, уткнувшись носом в шёлковые завитки волос в паху У. Зажав собственный член в кулаке, рвано и торопливо мастурбирует, пока синт с чувством и оттягом трахает его рот. Разрядка привычно уже скручивает в стальной узел, когда У рывком засаживает на всю длину особенно резким движением и вздрагивает. Вздрагивает всем телом, раз за разом, шумно дыша, изливаясь в него долгими, томными толчками, смакуя каждый, как изысканное лакомство. Вит всё это время не закрывающий глаз, видит только У. То, как постепенно расслабляется под ним хрупкое тело, как ударяется о плоский живот вытащенный из его рта член, весь в глянцевой плёнке слюны. Витраж сглатывает вязкую сперму, чувствуя, как последние капли прокатываются по воспаленному горлу вниз, почти обжигая. У улыбается. Тянет на себя его руку, чтобы вылизать размазанное по ней семя. Мружит искристые глаза. Под шапкой растрепанных каштановых локонов его лицо светится незамутненным удовольствием и невинностью. Витраж, уже не ожидая ответа, склоняется к нему, чтобы неторопливо, с наслаждением целовать.

***

Умиротворение завершилось через семь дней. Лопнуло мыльным пузырём, плацентарной плёнкой, выплевывая пару тесно свившихся тел в амниотическую жидкость реальности. Когда поступил вызов от Мёрфи, Вит успел искупать У, накормить его рыбной протокашей со всем набором нужных микроэлементов. Они сидели на диване, на котором У так ни одной ночи не проспал. Острые пальцы старого синта дорисовывали очередной ярус лабиринта. Витраж просто за ним наблюдал. Так частенько бывало теперь. Увидев всплывшую над голоконом иконку медика, Вит замер. Страх прошил его иглой от затылка до живота, нанизывая на лезвие осознания пульсирующие внутренние органы и шестикамерное сердце в кожухе стеоровой брони. Всё. Всё закончились. Кристально чистая мысль ослепила. Захотелось трусливо сбросить звонок, спеленать У в объятия и бежать. Куда угодно, лишь бы подальше. Лишь бы внезапно случившееся счастье не оборвалось, не исчезло, не превратилось в осуждение и страх, которые проступят на лице, когда У обретёт себя. Именно так и будет. Вит не сомневался. Ведь он его… Задвинутое в самую глубину нутра, молчавшее до сих пор чувство вины взвыло, впилось клыкастой пастью в глотку, не давая вдохнуть. Он так бы хотел остаться в их уютном «здесь и сейчас» навсегда. Законсервировать его, укрыть от всего остального мира и сохранить за собой неоспоримое право прикасаться к прекрасному, ласковому У. Быть рядом с ним. Просыпаться в одной постели. Заботиться о нем. От собственных страхов стало гадко. От желания оставить мальчишку в таком неполноценном состоянии навсегда к горлу подступила тошнота. Витраж врубил связь без визуального ряда, не до конца уверенный в том, что сможет сохранить лицо. Голос-то у него всегда был спокоен и невозмутим, даже если внутри всё переворачивалось от животного ужаса или ярости. — Да? Странно было слышать себя самого. Словно говорил кто-то другой. Невозмутимый, незыблемый, не знающий сомнений. У него же, казалось, должен получиться рык или хрип, а глотка выдала спокойный, глубокий тембр, рокочущий где-то в гортани низкими обертонами. — Мужик, всё готово. Я нарыл сервисника из Института Мозга. Мощность у парняги что надо. При списании хомо-ублюдки почистили базы, но нейронные связи целы, и с моей помощью всё нужное удалось восстановить. Тащи сюда своё мелкое ископаемое, будем его чинить. Давай. Полчаса и вы в лабе. Мерф отрубился не дожидаясь ответа. Он был опять взвинчен и возбуждён. — У? Малыш, пойдём прогуляемся? Голос по-прежнему ровен, как кардиограмма мертвеца. — У! В ответ паренёк отрывается от рисования, смотрит в его лицо светящейся бирюзой, улыбается мягкими, яркими губами. И внутри Вита что-то натягивается и горит, рассылая по грудине тупую, давящую боль. Он должен сделать всё правильно. Должен. Ради него.