Легион У

Он почему-то наивно думал, что всё сразу станет хорошо. Ещё лучше, чем было. У запрыгает по бронированной пещере солнечным зайчиком, прильнет к монструозной плите широкой грудной клетки Вита трепетным крылатым существом из сказок, и… Но хуй там плавал. Оказавшись в конуре У просто забивается в санотсек. Надолго. Витража туда никто не звал, а сам он так и не решился постучать или войти без стука. Помялся у двери, раз десять прошел мимо неё потом, когда осознаёт, как тупо дежурить перед запертой перегородкой. Момент, когда У вынырнул из царства гигиены и санитарии Вит всё-таки проморгал. Мальчишка в одних штанах, босой, на голове какой-то вселенский пиздец из криво обкромсанных прядей. — Зеркала нет. Я не… не вижу. Помоги? Слышать его голос, слова, которые парень из себя с усилием выдавливает до охерения странно. И здорово. Вит заторможенно кивает. Идёт за У в санотсек. Ножницы с лазерной заточкой валяются на полу в обрывках состриженных каштановых локонов как стальная птичка с переломанными крыльями. — Сядь, так будет удобнее. И он садится, понимает логику в просьбе Витража, или вспоминает прошлую процедуру? Как знать? Да и есть ли разница? Сухо щелкают ножницы, осыпая на острые плечи каштановые иголки волос. Они изогнуты, отрезаны от основания, сиротливо опадают на пол, чтобы потом исчезнуть в нутре мелких роботов-уборщиков. Вит не спрашивает, зачем мальчишке понадобилось себя остричь. Он просто делает что просят. Ведь можно вполне оправданно проводить по беззащитному затылку ладонью, стряхивая колючие волоски, сидеть, затаив дыхание, совсем близко. Время - расслоившийся на струны, пространственно-временной реликт. Шуршит под пальцами кератиновой, безжизненной чешуёй. Стремится его обмануть. Витраж знает, что оно проскальзывает мимо нарочито быстро, а внутреннее хроноощущение в противовес замедляется и скрипит несмазанным ветхим механизмом. Того и гляди из груди посыпятся шестерёнки и маховики, загрохочут по полу, увлекая за собой огромное, нечеловеческое сердце, на шесть камер и целую вечность одиночества. В крови вскипает нежность, как пузырьки газа при кессонной болезни. В голове метроном отстукивает мгновения пульс. И так хочется прижаться лицом к хрупким лопаткам. Целовать бугорки выпирающих под кожей позвонков. — Вроде бы ничего… — хрипит Витраж. Опять проводит по голове У пятерней, ероша короткие непослушные прядки, кое-как приведённые в относительный порядок. — Сп… спасибо. Больше они не говорят. Просто У выходит из санотсека первым. Он помнит, где кухня и всё остальное. Он собран и отстранён. Молча жуёт брикет сухпайка. Запивает водой из контура перегонки. В комнате У стирает все свои схемы-лабиринты с детской палитры и садится на диван, с которого их согнало сообщение Мёрфи. На котором он ни разу ещё не спал один. К сети синт подключается через провод, нащупав разъём на затылке, низко опустив голову. Вит надёжно защитил свой дом от удалённого коннекта. Так что тут без вариантов. Только разъём. И расслоившееся, тягучее время медленно наматывается вокруг замерших друг напротив друга фигур. По спирали, виток за витком. Оно отчётливо угрожает в конечном итоге Витража удавить. Каучуковые патрубки-тросы минут и часов стягивают массивное тело как змеи. Пеленают. Почти не дают дышать. И ему не то, чтобы сильно нужно. Сидит на полу перед диваном. Смотрит. Неподвижно, словно он на самой ответственной из миссий. Сторожит своего мальчишку. Будто того могут украсть. Или он сам вот-вот сбежит. Знакомое лицо, безупречное в своей красоте, неподвижно. Закрытые глаза, в них спит бирюзовый космос и сказочный, лемурий Мадагаскар. Непривычно короткие волосы. Так он выглядит ещё более юным. И больше похож на парня, чем на девочку-подростка. Синтетические боги жестоки. Духи сети, витающие в коде, смеются над военным скафандром. Они поманили надеждой, позволили прорасти её нежным побегам сквозь бруствер груди, и оставили его. Бросили в отчаяние как в перемалывающую материю сингулярность. Витраж кутается в своё заскорузлое одиночество как в рванье. Как в содранную с себя же сырую кожу. У так близко, протяни руку — дотронешься. И при этом недосягаем. Его разум полнится образами. Его разум познает себя и мир. И нужен ли будет прекрасному мальчику Вит? Уродливый, огромный, списанный скафандр? Убийца, созданный только для того, чтобы калечить и крушить. Сейчас У откроет глаза, в них промелькнет презрение, и он навсегда уйдёт. Но время, слоистое как стеароловый лист, шуршит и осыпается на его колени. Время подтачивает изнутри титановым сверлом. Дырявит основание черепа. Оно проскальзывает сквозь мембраны сердечного мешка, а тот всё бьется-бьется-бьется. Выстукивает оду непрошенной нежности, хрупкому чуду, застывшему неподвижно перед ним на диване. Время убивает его вернее, чем все враги прошлого. Надёжнее термоядерного взрыва. Выжигает до обугленной колонны позвоночника. Быстрее чем гравитационный колодец, давит и раскатывает в кровавый фарш. Вит знает, что времени прошло слишком много. Сутки. Мальчик не шевелится, не говорит. Не смотрит на него. Он весь в себе. Поглощён сетью. Он не пьёт и не ест. Не спит, естественно, тоже. Витраж, в своём молчаливом карауле законсервирован, как уродец в формальдегиде. Но он же должен заботиться о своём У? — Малыш? Тебе нужно поесть. Сделай перерыв. Наконец-то решается прервать одиссею У по сети. Квадратная, тяжёлая ладонь ложится на острую коленку. Не сильно тормошит, обхватывая пальцами коленную чашечку, сжимает, отогревая своим теплом. Распахнув глаза, У смотрит на него сверху-вниз. Сидя на диване, удивлённо окидывает взглядом массивную тушу, в позе лотоса разместившуюся на полу перед ним. — Я. Да. Он ведёт аккуратной головой, разминая шею. Когда Вит встаёт и тянется к его затылку, чтобы отсоединить кабель, замирает, втянув голову в плечи. Только взгляд вопросительно-напряженный. — Можно? — заметив это, спрашивает Витраж. И лишь получив утвердительный кивок, выдергивает из гнезда игольчатую головку, разглаживая тонкую складочку кожи, пряча под ней вход. Естественно, У мог это сделать сам. Но Витражу было необходимо к нему прикоснуться. Украсть хоть мгновение кожей к коже. Чтобы бездна в груди хоть ненадолго заткнулась, перестала рокотать плотоядным голодом чего-то неусыпно требуя. — Пошли, подогрею тебе протокашу. Нашёл что-то интересное? На будущее, лучше перемежёвывать время в сети с отдыхом. Ты, конечно, очень-очень умный, малыш. Но тело нуждается в отдыхе. Вит не пытается улыбаться. С его лицом это всегда херовая идея. Но он на самом деле счастлив возможности говорить с У. И выговаривая это «на будущее» почти позволяет себе в него поверить. В это сраное будущее, которого у них нет. — Я… Да. Хорошо. Делать перерывы. Понял. Они едят. Затем спят. Каждый на своём месте. Витраж лежит окаменевшей брылой на своей кровати, прорастая тоской и метастазами одиночества в процеженный воздух комнаты. Слушает как ровно дышит У в коконе одеяла. Как всегда теперь, близкий и недосягаемый, так что хочется скулить, выть и рычать до пены у рта. У больше не нуждается в прикосновениях. А утром Витраж обнаруживает мальчишку со штекером в голове. И свой колом стоящий член под одеялом. Пиздец. Поразительно как быстро выработалась привычка просыпаться от ласковых прикосновений. *** Единственный плюс водного душа перед порошковым — под ним приятнее дрочить. В том смысле, что в облаке очистительных наноспор Витраж бы наяривать себе даже не стал пытаться. Там основное правило - закрыл глаза, зажал пальцами нос и ждёшь положенных полминуты, пока сопла сдуют с тела лишний порошок. Иначе слизистые будет жечь как концентрированная кислота на рану. Но вода - вода приятна. Пусть даже после неё приходится вытирать тело и волосы долго противно липнут к шее и лбу. Да и попросту до сих пор непривычно. Он стоит, вжавшись спиной в стену. Закрыв глаза. Ладонь неторопливо скользит по стволу, стирая прозрачные ручейки, которые все равно опять набегают. Фантазия услужливо рисует узкую мальчишескую спину, его шею, завитки каштановых волос. Витраж приглушенно стонет. Голос срывается в гулкий рык. Он по гортани как наждачная крошка, обдирает почти до крови, осыпаясь на грудь горькими каплями. Движется рука. Всё ведь ещё может быть нормально. У них. Ведь мальчик от него не сбежал. Он всё ещё здесь. Совсем рядом. Даже если теперь его больше интересует сеть, чем бронированное уебище в лабиринте шрамов. — Витраж? — от внезапного, тихого оклика, Вит дёргается, почти расшибая себе затылок о стену. — У? Что ты тут делаешь? Обнаружить своё наваждение совсем рядом оказывается тем, к чему Витраж совершенно точно не готов. За спиной мальчишки распахнутая дверь. Он стоит в одних своих хлопковых штанах, до пояса обнажённый. Вопросительно смотрит на забившегося в угол душевой секции мужчину. — Я… м… Могу? Помочь? Можно? Осторожные, плавные шажочки. Эльфенок двигается, как танцует. Лемурьи, мартышичьи ужимки сменились ртутным перетеканием, плавностью гибких линий. Мальчик слишком изменился за эти сутки. Он не улыбается, смотрит иначе. Стал слишком серьёзен. И на дне бирюзовых глаз шевелится что-то тёмное. Но это по-прежнему он. Необходимый. Неотвратимый как разогнанные в орбитальных орудиях ториевые штыри. И он всё ближе. Замирает на короткий миг, стаскивая с себя штаны и белье, перед тем как переступить границу душевой секции. И сразу близко. Вплотную. Влип. Ладошка, как бабочкино крылышко, прикасается к груди - едва различишь этот невесомый тактильный контакт. Вторая - накрывает руку Витража, которой он глупо пытается прикрыть пах. Спрашивается, чего малец там ещё не видел, после недели в одной постели? Память у него ведь осталась… Наверное. Осталась, ещё как, понимает Вит, когда У опускается перед ним на колени, в озерцо тёплой воды у их ног. Губы мажут по глянцево-гладкой головке. Язык обводит по кругу, поддевая чувствительный край. — Я смотрел. Материалы. Чтобы знать как. Как правильно? У шепчет тихо-тихо, почти не отстраняясь, так что не будь у Вита обостренного слуха, он бы не различил этот едва уловимый шорох, который по мокрой коже эрегированного члена, как прикосновение кончиком перышка. Режет и выпотрашивает скальпелем наживо. Массивную тушу, вжавшуюся в стену спиной, потряхивает. Он скребет пальцами стену, выбивая из бетонопластового покрытия крошку. Всё лишь бы не вцепиться в остриженные волосы У, не насадить на себя ртом, до упора, заполняя его глотку на всю длину. Удушая собой. Вместо этого мальчишка сам осторожно берёт в рот, плавно и неторопливо. Посасывает, ласкает внутри языком, обводя головку и затем проталкивая её все глубже. Короткие поступательные движения. У трахает себя его членом, придерживая увитый венами ствол у основания. Это скольжение в тесном, влажном плену сводит с ума. Потому что теперь У смотрит на него совсем не так. Нет улыбки. Нет лёгкости и безотчётливой, безусловной невинности. Они оба понимают, что происходит. Это порочно. Это сугубо личное. Остро и глубоко, как всаженный в сердце нож. Когда мальчишка ухитряется, расслабив горло протолкнуть массивный ствол в себя почти до основания, Витраж не выдерживает. Накрывает пятерней мокрый затылок, толкается навстречу всего один раз, и хватая ртом безвкусные струи воды, задыхаясь как выброшенная на берег рыба, кончает. Белыми вспышками по малиновой, горячей гортани. Под сиплые выдохи через маленький, идеальный нос. Оглушительно. Боль под рёбрами напоминает о том, что нужно бы всё-таки дышать. Лёгкие сжимаются в два лиловых комка пустых, бесполезных альвеол. По животу ещё прокатываются волны спазмов. Его коротит, как вспоротую микросхему. Искры, вспышки, оборванные провода. Наслаждение растекается от паха до затылка сейсмической волной. Застревает где-то в гипоталамусе раскаленными иглами животного удовлетворения. Опустошенный, вскрытый им наживо, словно консервная банка, Витраж съезжает спиной по стене. Живот окаменел от напряжения. В голове звенит канонада отголосков пережитого счастья. И оно не имеет ничего общего с физическим удовольствием. Оно где-то выше и глубже. Непозволительно настоящее. Оборачивается вокруг вставшего на колени юноши незримыми путами, приторачивая к нему как донорский орган неровными стежками намертво. Насмерть. Витраж никогда не видел никого настолько прекрасного и разнузданного, каким сейчас перед ним предстал У. Весь в глянцевой плёнке льющейся на их головы воды, с блестящими, воспаленными губами, между которыми только что был он. В которые он кончал, растягивал их собой. На подбородке медленно оплывают вместе с водой белесые, тяжелые капли семени. И Вита накрывает нежность пополам с похотью, которая саднит между рёбер, как старый шрам. Пальцы тянутся к У, отчесывают упругие завитки каштановых волос, почерневшие от воды, обнажая выпуклый бледный лоб. Вит целует эльфенка в висок, в переносицу, в уголок чувственных губ. Безвкусная вода затекает в рот. Плевать. На всё плевать, есть только это тёплое, неземное чудо, к которому так необходимо прикасается. Он всё ещё его хочет. Даже сейчас. Даже ещё сильнее. Огрубевшие, привыкшие к оружию пальцы стекают прикосновениями вслед за водой. Гладят спину, поясницу, узкие, упругие ягодицы. Накрывают оставшийся без внимания мальчишеский член. В этот раз У не мастурбировал, видимо слишком сосредоточенный на том, чтобы сделать всё как в отсмотренных материалах. Мысль о том, что эльфенок смотрел порно пока он спал, прошибает откровенным, ярким возбуждением. В паху тяжелеет и жарко дёргается от притока крови, начавший было опадать член. Опрокинуть парня на прогретую водой стенку душевой секции не сложно. Он податлив, послушен, жадно всматривается в нависшее над ним лицо, изрезанное старыми шрамами. Приоткрывает губы, впускают в себя горячий язык, когда Вит запечатывает его рот поцелуем. Вязко и солёно. На небе У ещё держится вкус его семени. Их поцелуй впервые запятнан страстью как пролитым ихором, вспенивается в уголках спаянных воедино губ смешанной слюной. Он омыт потолочной водой и благословен стерильным, неоновым светом нанодиодов. И когда Витраж разводит в стороны колени мальчика, У лишь выгибается в позвоночнике, приподнимая над полом узкие бёдра, под которые мужчина проталкивает руки. Сжать напряжённые ягодицы, чуть развести их в стороны, мазнуть шероховатыми подушечками пальцев по ложбинке и сжатому кольцу мышц. Как инъекция наркоты сразу в гипоталамус. Рыбий мозг агонизирует, искрит возбужденными инстинктами. Голосит о необходимости взять свое. И разорванный поцелуй, словно пуповина, отдаётся во всём теле ощущением непоправимой утраты, хочется все вернуть. Сейчас же. Долго вылизывать податливый полуоткрытый рот У. Потом исследовать его пальцами, трогать щеки и перламутровые бусины зубов. Если надавить на язык, беспокойная мышца дернется, вздёрнет влажный кончик, как змея голову. Вит почти воочию видит это, но продолжает скользить губами вниз, вслед за водой. Прикусывает левый, яркий сосок, слизывает с кожи воду транзитом через пупок. Мимолетная ласка языком вглубь маленькой впадинки смыта потоком, как отпечаток на песке прибоем. Член У безвкусный и тёплый. Брать его сразу глубоко получается так естественно, словно они вместе не семь дней, а семь лет. Ладони на напряжённых ягодицах гладят и мнут. Впустив пульсирующую плоть в себя полностью, Вит надавливает на вход пальцами. Проталкивает внутрь фалангу. Получает в ответ рывок бёдрами навстречу губам. У скользит лопатками по стене, как пойманная птичка изломанными белыми крыльями. Всхлипывает, скулит, разводит пошире ноги, пока Вит проталкивает внутрь гибкого тела палец. Медленно. На всю длину. Гладит его, ощупывая гладкие стенки. В голове пусто. В голове - напряжённый член. Он стучит в небо бледной, горячей головкой, но дома никого нет, и измазанный в слюне орган проталкивается в гортань. Тоже медленно. Как палец Витража в анусе синтетика. Потом скользит обратно. В том ритме, в котором отсасывает своему наслаждению Витраж, параллельно растягивая его. Кажется, указательный палец второй руки в тесное колечко попросту бы не вошёл. Но вода и осторожность отличный союз. Витраж настойчив. У гнёт как арматуру под высоким напряжением. Парень почти съезжает на пол, почти лежит под ним, раскинув в стороны худые, беззащитные руки и ноги, раздвинутые перед Витом так широко, как это возможно. Вода барабанит по изрезанной шрамами спине. Разбивается каплями, отскакивает от скрытых эпидуральной бронёй и серовато-бледной кожей мышц. Он похож на монструозного дикобраза с прозрачными иглами. Рваный ритм по коже передаётся нервным окончаниям и входит внутрь тела-крепости как послание на брайле. Там всё пылает и плавится под дугами кальциево-графеновых ребер. Жаждет. Ждёт. Упрямо проторивая себе путь сквозь все сдерживающие заслоны. Пальцы тоже входят внутрь другого тела. Теперь почти полностью, оба указательных, пока ладони разводят в стороны узкие, напряжённые ягодицы. Трутся там друг о друга, в тесноте и липком жаре. Совершают короткие, поступательные движения. Там узко и одуряюще горячо. Витраж выпускает изо рта обласканный член У. Дышит шумно и загнано. Смотрит на то, как уложенный на пол мальчик, кусает собственные губы, растекаясь ореолом тёмных волос в луже воды. И медленно разводит пальцы в стороны. Растягивает его, насколько позволяет извивающиеся под ним тело. — Вит! Вит… рааааж! У всхлипывает, почти плачет его именем, распахивая рот, в который тут же заливается вездесущая вода. Этот крик, как финальный аккорд увертюры, громко и ожидаемо. Это служит сигналом, и Витраж перетаскивает мальчишку себе на колени. Заставляет У проехаться спиной по гладкому полу. Он теперь распластан и настежь раскрыт. Ощущать истекающей смазкой головкой ложбинку между тёплых ягодиц оглушительно. Как первый опыт невесомости. Полная дезориентация и саднящее под грудиной чувство полёта. Израсходовавший всё своё терпение Вит толкается внутрь. Достаточно просто убрать пальцы, заменить их чем-то другим. Собой. Движение вглубь, по конвульсивно сжимающемуся проходу. Медленно и неумолимо. Под сиплые стоны У. Его слепые, сине-зелёные глаза смотрят на Вита, или сквозь него. Идеальное лицо искажено судорогой боли, потрясения, удовольствия. Всё вместе и в равных пропорциях. Пока вглубь хрупкого тела проталкивается затвердевшая от возбуждения плоть, мальчик не двигается, кажется, даже не дышит. Витраж надевает его на себя, как бабочку на иглу, разводя в стороны ягодицы. Слышит как скребут-скрипят по полу маленькие, розовые пятки позади него, как конопатит слух шум воды, и глухие, охрипшие стоны У. Сквозь собственные сжатые зубы вырывается лишь гортанный рык, зарождающийся в самом центре широкой груди рокот, когда бёдра мальчика оказываются прижаты к его собственным вплотную. Всё замирает. Кажется, даже вода превращается во взвесь хрустальных звёзд и планет, готовых вот-вот разбиться в прощальном танце вселенской энтропии. Единение прошивает насквозь. Словно У вошёл в него глубже, чем сам Вит в тело мальчишки. Пророс, прорезался новым, жизненно важным органом. Словно теперь вдоль позвоночника ещё одним спинным мозгом канат их нейронной связи, сшивающий вместе, в одно двуединое существо. Витраж любит нанизанного на его член синтетика, как могут любить лишь брошенные, изгнанные из рая дети, не получившие своего Мессию и сказки про ангелов с огненными крылами в мириадах очей. Не получившие ничего кроме друг друга. Первый толчок, как выстрел в висок. Мозг депортирован из черепа за плохое поведение. Он сбоит, коротит, плещется в эндорфинном сиропе, словно уродец в формальдегидовой купели. Перед глазами радужная пелена. Может с потолка на них льётся не вода, а бензин, и от малейшей искры они вспыхнут, изжарятся заживо, так и не разомкнув объятий? Жар и теснота внутри У сводят Вита с ума. Он галлюцинирует. Все чувства обострены до предела. Он сам острее нанолезвия. По сжатому со всех сторон шёлковой плотью члену прокатываются электрические иглы. Собираются в поджавшейся мошонке, наполняют узел простаты жаром и тяжестью. В коллапсирующем мозге всплывает мысль, что позволить У испытать те же ощущения будет честным, и если его возлюбленный мальчик только захочет, Вит подставится, так же покорно распахивая перед ним своё тело, как сейчас это делает У. Толчки вглубь, медленно и осторожно. Как колебания метронома. Как дрожание натянутой кевларовой нити поперёк трахеи. Осторожно-осторожно, потому что от резкого движения можно потерять голову. Мальчик ерзает и скулит, выгибается ажурной аркой над его коленями. Бедра и торчащий колом член выше головы и беспокойно елозящих по воде пяток. — Вит! Прошу! Его голос похож на скрип. На жалобное мяуканье. Ничего человеческого в нем нет. Убрав одну руку с подрагивающих от напряжения ягодиц У, Витраж прижимает её к впалому животу синтетика. Пытается успокоить. И ощущает как в нем под кожей, под тонкой прослойкой брюшных мышц движется массивный член, проталкиваясь среди тесно уложенных внутренностей. Распрямляет принимающую его полость, растягивает, ритмично вколачивается, пока тело мальчика зажато между двух больших ладоней списанного военного образца. У прикасается к полу только лопатками, затылком и пятками. Он изогнут дугой, елозит по стекающей в угловую щель воде дрожащими пальцами, как будто пытается её удержать. Мальчик стонет, кричит, извивается. Ему хорошо? Больно? Ровный, идеально вылепленный член стоит вертикально, ударяется о руку Вита на животе мальчика при каждом толчке. В глазах У бездна, живая и трепетная, голодная, полная чего-то неназываемого, он извивается, пытается двигаться сам, нанизываясь на распирающий его изнутри, слишком большой для хрупкого тела орган. Вздрагивает впалый живот. Острая головка члена мажет тыльную сторону витовой ладони горячими каплями предэякулята. А Витраж пожирает его глазами. Понимает, что можно. Все можно. Толкается глубже и резче. Размашисто, входит ритмичными рывками на всю длину. Подавшись чуть назад, смотрит на то, как между покрасневших от шлепков о бёдра ягодиц вдалбливается его член. Подкидывает бёдрами почти ничего не весящего партнёра ещё быстрее, помогая себе рукой на его заднице. Второй обхватывает изнывающий по ласке член У, быстро прокатывает в кольце пальцев мокрую, тёплую кожицу. Ритм всё ускоряется. Душевая секция заполнена всхлипами, стонами, мокрыми, хлюпающими звуками. Два тела в водяном мареве свиты прозрачными нитями жидкого хрусталя, сшиты ими воедино. И когда У кричит, выгибаясь одеревеневшей от напряжения дугой, выплескивая в ладонь Витража горячее семя, он долго, с гортанным рычанием кончает в него, сжатый конвульсирующим нутром до болезненных судорог и полного помутнения рассудка.