О мести и нездоровой привязанности

восемь лет спустя

Подумать только, целых восемь лет прошло! А это почти три тысячи дней, между прочим. Казалось бы, столько всего может произойти за это время, столько поменяться. И оно, возможно, и действительно изменилось: что-то ушло, что-то пришло. Одно лишь осталось неизменным – Мэй так и не встретила никого, кто стал бы дороже, чем Чонгук. И это, пожалуй, единственное, что необходимо знать. Хотя... Нет, не единственное, но обо всем по порядку. Ведь Мэй теперь девушка, да ещё какая! Волосы отрастила до копчика, немного раскрепощеннее стала, увереннее. Школу уже закончила, в конце концов. Много, чего за эти восемь лет произошло, так сразу и не расскажешь. Многих повстречать пришлось, приятных и неприятных, но Мэй всё это пережила без слез, ведь рядом неизменно был всегда один человек. И даже сейчас, пускай теперь их и разделяло расстояние, Чонгук все равно оставался для Мэй самым близким. Тем самым, кто знал о девчонке, наверное, даже больше, чем можно было бы знать. Но, чего утаивать, Юн ему всегда всё рассказывала, взамен получала советы, которые беспрекословно исполняла, словно приказы. Наверное, со стороны их взаимоотношения были похожи на те самые крепко-дружеские или даже что-то вроде "старший, строгий брат и младшая послушная сестра". Да. Для всех они такими были. Скорее всего, даже для самого Чонгука. Одной лишь Мэй была известна страшная тайна, её собственная, сокровенная, которую она даже Гуку доверить не могла. А всё просто – Мэй любила его. Не как брата. Не как друга. Ну, очевидно, что она влюбилась – сказали бы многие. Для девушки же эти чувства были чем-то внезапным, нежданным, оглушительно бьющим колоколом в голову. Вот знаете, общаешься близко с кем-то, уже очень долго, и вроде всё хорошо, а потом бац – и начинаешь смотреть на этого человека как-то по другому, что ли. Не так, как раньше. И это страшно. И странно. И захватывающее одновременно. По началу, ну, ещё года три назад, когда это всё только началось, Мэй эти чувства, вдруг возникнувшие, игнорировала упорно. А мыслей своих, что так настойчиво лезли в голову, вообще стеснялась и ругала себя за них. Непристало ей думать о том, что она ревнует Чона к его девушке, с которой тот, слава Богу, расстался. Иронично. Не пристало ей заглядываться на него ненароком, когда летом в бассейн ходили. А эти сны с его участием... это вообще тихий ужас! Мэй тогда вся в холодном поту просыпалась и в животе так приятно было. Но на утро неизменно от этого всего становилось мерзко. Потому что это неправильно. Так не должно было быть. Они ведь друзья... Да уж, дружба между восемнадцатилетней девчонкой и двадцати-пяти летнем уже мужчиной многим покажется смехотворной. А вот когда Мэй было десять, разница в их возрасте совершенно не смущала. Юн просто не думала о такой, как тогда казалось, ерунде. Ей было интересно с Чоном, и плевать, что он на целых семь лет старше. Да и парень не жаловался. А теперь парень стал мужчиной, да только каких-либо изменений в нем по отношению к себе Мэй не увидела. Кажется, он смотрел на неё так же, как и семь лет назад. С теплотой во взгляде. С заботой. Никаких тебе странных разглядываний, за которыми Юн всё старалась его уличить, никаких вопросов, которые можно было бы интерпретировать, как какие-то намёки. Ничего. Прежнее общение, прежняя забота, тот же взгляд, та же улыбка. Он остался для неё тем же Чонгуком, каким и был в семнадцать. Только теперь Мэй его любила немного в другом ключе, нежели, как когда ей было десять. И девушка всё надеялась, что это пройдёт. До последнего ждала, когда эти оковы, крепко вокруг её запястий прикреплённые, наконец спадут. Позволят ей, как и прежде, прикасаться к Чону без всяких лишних мыслей. Но, когда эти чувствам не так давно стукнуло три года, Мэй поняла – она попала. И что делать, непонятно. Ведь Чонгук, кажется, всегда будет видеть в ней лишь младшую сестрёнку. По крайней мере, именно с таким взглядом он смотрел на неё, когда приезжал к ней на восемнадцатилетие в конце мая. Скоро уже начало сентября и с тех самых пор они не виделись. Они вообще редко стали видеться последний год. Ведь Чонгук стал зарабатывать столько, что наконец смог съехать от родителей. Купил себе квартиру почти в центре города и работает там себе. Лишь раз в неделю-две они с ним созванивались, или списывались, но, естественно, это не сравнить с тем почти каждодневным общением, какое у них было ранее. Конечно Мэй понимала, что её друг, а точнее мужчина мечты, давно взрослый. У него взрослые дела, работа. А тут она со своей все еще детской любовью. Она ведь невозможна между ними, верно? Мэй пыталась себя в этом убедить, пыталась заткнуть ноющее сердце, которое умоляло расспросить Чона о личной жизни. Ну так, ненароком, дабы убедиться, что после бывшей он себе так никого и не нашёл. Глупо это всё. Радоваться тому, что у него в двадцать пять нет личной жизни. Но самого парня это, кажется, не парило. Он ещё года три назад, как раз тогда, когда Юн начала в него влюбляться, сказал, что, цитата: "сейчас не до этого". Тогда Мэй спросила, а до чего же? Взгляд его помрачнел, а из уст не вылетело и слова. У него есть от неё секреты, Мэй понимала. И, опять же, всё убеждала себя, что это нормально. Вся её жизнь свелась к этим убеждениям, которые разрушались лишь от одной мысли о нем. Ведь Чонгук, несмотря на все личные загоны девушки, так и оставался для неё самым близким. Ближе никого она к себе не подпускала то ли сама, то ли с его помощью. Как бы то ни было, Мэй пока что решила смириться с чувствами. Сильного дискомфорта они не доставляли, по большей причине из-за того, что сейчас парень был свободен. Не нужно было забивать голову тем, что он с кем-то обнимается в постели или ещё чего похуже. Не нужно было ревновать, что он признаётся в любви другой девушке. К слову, он ведь как-то и Мэй говорил и не раз, что любит её. Но это звучало, знаете, с такой огромной дружеской нотой в голосе. То есть, он любил её совсем не так, как Юн его, но хотя бы любил, и на этом спасибо. Сейчас ведь есть проблема, которую пришлось выдвинуть на первый план, а чувства пока отодвинуть на второй: девушка закончила школу, уже даже зачислилась в университет, что в самом центре города. Но, вот беда, семья Юн ведь живут в пригороде. Ездить из дома в универ, а особенно с утра, когда пробки эти по десять баллов, такое себе удовольствие. Мэй тогда подумала, что можно ведь в общежитие заселиться, но мама её была категорически против. "Ты там будешь веселиться, а не учиться! А если и захочешь учиться, тебе будут мешать". В общем, довольно узкое представление Юн старшая имела об общежитиях, но дочери не суждено было её переубедить. Все-таки, родители ведь будут платить за обучение, и раз уж они не хотят селить дочь со студентами, то пускай. Мэй не сильно расстроилась, даже чуть-чуть обрадовалась. Она, хоть и частично поборола стеснение, все равно оставалась той, кому новые знакомства и куча народу вокруг давались с трудом. Ах, если бы они жили ближе к университету, и девушка могла бы ездить из дома. Но, увы и ах, дорога, занимающая почти два с половиной часа с утра и на час меньше обратно – была такой себе перспективой. — А квартиру снимать дорого, соответственно? — Чон старшая, заглянувшая к теперь уже давним знакомым в гости, помешивала ложкой чай, наблюдая за небольшим водоворотом. Большой же творился у нее в голове. — Дорого, Джи, — удрученно кивает головой Юн старшая, да на дочь, сидящую рядом, поглядывает. — И обучение и квартиру мы не потянем. Мэй поджимает губы. Да уж, долго же она не сможет избавиться от этих упрекающих взоров родителей. Ну не прошла она на бюджет, и что? Да, она не идеальная дочь-отличница с красным дипломом, которой открыты дороги во все университеты мира. Так уж получилось, что не всегда о учёбе думалось. К тому же и эти чувства с толку сбивали слишком. Прям били так, что оставалось лишь на коленях ползать, проща прощения. Нет Мэй теперь прощения и она понесёт за это наказание. — И что же вы в итоге надумали? — женщина отпивает из чашки. — До сентября ведь всего неделя осталась. Ну уж если они бедняжку заставят из дома ездить, тогда Чон старшая точно решится на то, что надумала. И Юн старшая будто показно вздыхает: — Из дома будет ездить... пока что, там посмотрим. Да уж. Тратить по пять часов в день на это. Кажется, девушку ждёт очень весёлая студенческая жизнь! — Это же ведь издевательство! — возмущается Чон. — Но что мы можем поделать, Джи? — Юн смотрит без надежды, но Чон старшая эту надежду им вдруг даёт. — Так что же, мой сын что ли зря себе квартиру большую купил, — она тут же бросает косой взгляд на будущую студентку. Заметно, как та замирает, устремляя удивлённый взгляд в пол. Сразу поняла, к чему тут дело идёт. — И до универа недолго совсем. — Что ты, — всплеснула руками Юн. — Чонгук ведь взрослый совсем... — Настолько взрослый, что весь в работе, дома совсем не бывает, — спокойно пожимает плечами женщина. — Не думаю, что Мэй будет его притеснять. — Нет, он, конечно, хороший друг Мэй, но... — видно, как Юн старшая все не может вот так сразу согласиться на такой, казалось бы, идеальный вариант. Ведь иной выход из этой ситуации реально был бы в том, что пришлось бы снимать квартиру. Для одной Мэй или с кем-то, всё равно, Юн старшей этот вариант не нравился. Но, отправить дочь жить к Чонгуку? Женщина исходила из той позиции, что это могло бы быть слишком уж нагло. Ну, знаете, Гуку давно не семнадцать. И жить он может в своей квартире совсем не один. Кто знает? Но Чон старшая будто бы прочитала все эти мысли. — А давайте прямо сейчас позвоним моему сыну и спросим? — предложила она, уже потянувшись за телефоном. Обе посмотрели на Мэй, что всё не могла обработать эту информацию. Так и сидела с растерянным лицом, смотря то на свою маму, то на маму Чонгука. Как-то неожиданно свалилась ей на голову новость о том, что она, возможно, будет жить вместе с ним. У него на квартире. Так, стоп. Что, простите? — Я... — Уже звоню, — не обратила Чон никакого внимания на мямли девчонки, начиная набирать номер. А потом эти гудки на громкой связи. Мэй уже на них спокойно усидеть на месте не могла. Но приходилось свое волнение прятать, а то эти женщины... всё ведь заметили бы, ещё бы и подумали чего-нибудь не то. — Да? — этот голос. Его девушка узнает из тысячи. Нет, из миллиона. За восемь лет голос Чонгука так поменялся. Ну, парень то и в семнадцать говорил так, что в него за один лишь голос влюбиться можно было бы, а теперь и вовсе. Такой грубоватый, иногда слегка рычащий, но не отталкивающий, не пугающий. Только не Мэй. Она бы этот голос слушала и слушала, ночи напролёт. И вот Чон старшая здоровается с сыном, задаёт ему пару отвлеченных вопросов для приличия, а потом медленно начинает двигаться в нужном направлении, упоминая Мэй, расписывая, какие долгие часы дороги ждут девушку, если ей придётся ездить из дома. И потом в лоб: — Может, она могла бы пожить у тебя, — и на Мэй снова глядит. Ехидно так. — Что думаешь? А девушка в этот момент не просто замирает – в ледышку уже превращается. Неловко то как, господи! Как будто он сидит сейчас с ними за столом и в упор на неё смотрит. Прожигает даже на расстоянии. Мэй определённо не сможет спокойно жить с ним в одной квартире, нет. Вот только, если Гук вдруг сейчас откажет, девчонка клянётся, что настроение её моментально упадёт и долго потом не поднимется. И это при том, что парень, вообще-то, имеет полное право ей отказать. Да, они дру... точнее близкие люди, да, теперь Мэй будет называть их так. Да, они близкие люди, но Чонгук не обязан соглашаться. Он не отель, он квартиру себе покупал. У него вообще может девушка появилась или появится скоро, а Мэй будет обузой, будет мешать и вообще это слишком нагло, и... — Я буду только рад. Эти четыре слова моментально быстрый поток мыслей девчонки тормозят. Она даже отмирает, глазами хлопая. Аккуратно поднимает голову, переводя взгляд на уже довольное лицо Чон старшей. — Так значит, ты согласен? — Конечно, — в его голосе ни капли иронии. Сарказма. Притворности. Уж Мэй то хорошо выучила его голос и сейчас он звучал даже как-то радостно. — Скучаю по ней безумно. И вот они: ещё одни четыре слова, которые мгновенно мир наизнанку переворачивают, жар по спине пробежать заставляют. Да если бы Гук только знал, что он сейчас творил с чувствами своей "младшей сестренки", интересно, продолжил бы он говорить всё это? Скучает по ней безумно. А она по нему так, что это уже что-то сильнее, чем безумие. Глубже, чем просто желание быть рядом. Это настоящая зависимость и, кажется, совсем скоро Мэй ожидает такая огромная доза, что никто не откачает. Никто не спасёт. Но девушка этого спасения и не ждет. Теперь в университет захотелось ещё больше.

***

Как только в трубке послышались гудки, Чонгук убрал телефон от уха, ещё долго глядя на экран, вскидывая брови. Удивительно. Удивительно, что мать позвонила ему не для того, чтобы в очередной раз за неделю узнать, как у сына дела, а как работа, а моральное состояние? Честно, Гуку так осточертели эти вопросы. Он то надеялся, что, когда вырастет, то эта опека прекратится, но, видать, Чон старшая так и видит в нем младшего сына, за которым глаз да глаз, дабы ничего страшного не случилось, дабы бед не натворил, о которых так грезил, мечтал, представлял. И что, думаете, раз прошло целых восемь лет, то Чонгук все забыл? Нет. Казалось бы, время лечит. Оно лечит, наверное, каждого, но только не Чон Чонгука, в котором даже спустя столько лет все тот же огонь все так же горит багровым пламенем. Он, можно сказать, стал источником жизни, двигателем, смыслом. Да только, к счастью, Гук ещё лет в девятнадцать понял, что зря всем своим близким о своих коварных планах рассказывал. Хорошо, что его не сдал никто. Хотя отговорить пытались, чуть ли не каждодневно мозги промывали, а потому парень сменил тактику. И безликую ненависть и ярое желание отомстить он превратил в нечто большее. Но почти никому об этом уже не сказал. Чон просто сделал вид, что время его и правда успокоило, что он оставил эти мысли, наконец свыкся с неизбежным. Притворяться, к слову, было не так уж сложно. Да и родители наконец отвалили со своими беспокойствами и предлогами продолжить лечение. Отвалили, потому что Чонгук убедил их, что вылечился. Приступов и срывов больше не было, как и маниакальных наклонностей непременно найти тех ублюдков, да вырезать одного за другим. Всего этого не было. Однако это никуда не исчезло на самом деле. Было сложно, но парень смог управлять своим гневом, смог направлять его порыв в нужное русло. И лишь это помогло ему добиться того, чего он так желал. Ведь он все-таки замарал свои руки в крови. Да, судные дни таки начали сбываться. Спустя столько времени, когда уже, кажется, каждый забыл о том, что произошло в ту страшную ночь целых восемь лет назад. Гук не забыл. Не забыл эти кричащие заголовки "Ночью был сбит молодой юноша. Машина уехала с места преступления". Не забыл судебные разбирательства, которые ни к чему не привели, потому что те, кто были в той машине, оказались людьми "не из простого народа". Какие-то богатые ублюдки. Тогда-то Чон и понял, как много в этом мире решают деньги. Их семье лишь выплатили компенсацию и выразили соболезнования. Всё. Но вот только тем трем уродам, имя каждого из которых для Гука как проклятье, ужасно не повезло сбить брата настоящего монстра. И монстр этот оказался до ужаса терпелив, целеустремлен, силён. В ином случае мечты отомстить так и остались бы мечтами. А Чонгук превратил их в смысл жизни. Он добрался уже до двоих. Остался последний. Знаете, а это нездоровое стремление к мести даже пошло ему на пользу. Благодаря такой целеустремленности Гук в свои двадцать пять был очень даже успешен по современным меркам. У него есть своя квартира почти в самом центре, новенький койен, в который он прямо сейчас садился, работа. Он независим и в то же время зависим ужасно. Ведь, не имей парень такого стремления к возмездию, быть может, и не имел бы сейчас все того, что имеет. Однако все эти материальные блага пришлось приобрести, чтобы быть предоставленным самому себе. Чтобы никто не мешал. В жизни парня был лишь только он и его месть. Никого лишнего. С родителями Чон виделся редко, хотя и всегда отвечал на звонки беспокойной матери, все еще считающей его ребёнком. Из друзей остались самые верные, проверенные временем: Джун да Чимин. Лишь они были хоть частично в курсе того, что творилось в жизни их друга. И то, от Пака Чонгук закрывался все больше и больше, ведь тот, как и в семнадцать, все не мирился с тем, что творит Чон. Но его можно было понять. Не каждый сможет спокойно смотреть на то, как твой друг вынашивает годами жуткий план, а потом убивает людей, делая все так, что остаётся безнаказанным. Все-таки, есть в Чонгуке что-то дикое. Всегда было. Даже до смерти брата, просто эта самая смерть стала пробуждением в младшем Чоне всего самого пугающего. Вот, пару дней назад Гук добрался до второго. И, раз к нему до сих пор никто не нагрянул, значит, и в этот раз он провернул все умело. Так был горд собой. Закатил пьянку с друзьями, где Чимин осуждал его весь вечер. "Тебе бы девушку наконец найти, может, она поумерит твой пыл". Смешно. Ну, если говорить об отношениях, то Чонгук самый неидеальный парень на этом свете, честно. Конечно, даже такому чудовищу, как он, порой любви и ласки хотелось. Чего таить, Чон ведь пытался строить эти ваши отношения. Много раз пытался. А потом понял, что ни к чему рушить жизни молодых красавиц, что велись на его внешность и денежное состояние. Ни к чему. Пока Чонгук не отомстит до конца, он и думать ни о чем другом не сможет. А если уж сильно захочется – девушек на ночь никто не отменял. Хотя, с этим лучше не переигрывать по понятным причинам. Потому что все эти разговоры с друзьями, попытки завести нормальные отношения с сексом, за которым не приходится ехать в бордель – всё это отвлекает. Чонгук пытался быть выше всего этого. И у него получалось. Было лишь одно в этом мире, что могло порой отвлечь его слишком сильно, и на что мужчина порой отвлекался специально. Мэй. Удивительно, но за эти восемь лет она стала ему чуть ли не самым близким человеком, хотя в последние месяцы Гук отдалялся даже от неё. И это его терзало, между прочим. Ведь девчонка так и оставалась тем самым элементом в жизни парня, который помогал расслабиться, немного отвлечься, когда погоня за уродами становилась уже невыносимой. И вот теперь девушка будет жить у него. Конечно Чон согласился приютить это солнышко. И только сейчас, когда он гнал со всей скорости по утопающему в лучах закатного солнца городу, в голове вдруг возник вопрос – а не помешает ли она? Ну, он ведь может начать слишком сильно и часто отвлекаться. Как бы не свернуть с пути, по которому идёт уже восемь лет. Мэй никогда не была преградой и не очень хочется, чтобы она такой становилась. Потому что она парню слишком дорога. Он будто даже чувствует на себе какую-то ответственность за неё. Конечно, он ведь всегда её оберегал, помогал, заботился. Она поди в нем души не чает, хотя знает почти обо всем. Почти. Знает про его агрессию, знает про брата, знает, что Чон отомстить желает. Но не знает, что он это все таки сделал. Не знает, что в одну из ночей, когда она спокойно спала в кровати, он убивал. Окрашивал руки в красный. И не надо ей знать. А надо сделать так, чтобы девушка, как и прежде, была причиной его улыбки и спокойствия, а не причиной раздражения. Мэй ведь ни разу не вывела его из себя за все восемь лет. Ни разу, черт возьми. Ей бы давать уроки всем остальным людям, что крутятся вокруг парня. После недавнего убийства он решил сделать небольшой перерыв. И теперь совершенно очевидно, кто его заполнит.

***

В душном кабинете громко работает кондиционер. Шторы задвинуты так, что солнечный свет последнего дня лета едва ли пробивается сквозь щели. Мрачно, как в подземном царстве, хотя офис ведь находится на самом высоченном этаже здания. Тэхен всегда удивлялся тому – зачем арендовать так высоко, если ты любитель подземелья? Точно запечный крот. Света боится. Хотя, юноше не понять, вероятно, все богатые люди такие. Но одно дело его босс был бы медийной личностью, которой приходится себя перед публикой как-то преподносить, так нет же. Босс Ким Тэхена зажравшийся антисоциальный богатей, на котором уже пуговицы с трудом застегиваются. А внутри, кроме жира, поди и нет ничего, непонятно, как его до сих пор не прибили, прибрав к своим рукам его бизнес. Хотя, это же думать придётся. А пока этот толстосум сам со всем разбирается, думать не приходится. Просто пресмыкаешься перед ним, да денежки получаешь. Да уж, Ким Тэхен, двадцатитрехлетний парень, и сам лишь из соображений денег правой рукой этого мужика заделался. Жаловаться не приходится. Тэхену выгодно, что босс ничего дальше своего живота не видит и, по сути, тут Ким всем заправляет. Точнее, направляет деньги в нужное русло. В свое русло. Жизнь паразита. Осуждаете? А Тэхену плевать. Он давно понял, что каждый выживает так, как может. Да в этом мире только попробуй подумать хоть о ком-то, кроме себя, сразу на дно пойдёшь, вот так-то. И босс Тэхена это, к слову, понимал. Друзей у первого совсем немного было, точнее, теперь уже совсем не осталось. Ведь один из них помер года два назад, кажется. Ох и криминальный там был случай! Убийцу так и не нашли, кстати. Ну а о смерти второго стало известно буквально вот-вот. И Ким шагал сейчас в тёмное царство мужчины именно с той целью, чтобы сообщить о смерти второго друга. Интересно, как тот отреагирует? Будет ли ему вообще дело до второго погибшего друга? Честно, Тэ и на это плевать, он лишь убедится в равнодушии своего босса, либо же удивится его сочувствию. Парень, предварительно постучав в дверь кабинета и, как обычно, не удостоившись банального ответа, вошёл внутрь. Поморщился, да уж, в такой обстановке только о смерти и сообщать, а затем обратил свой взор на мужчину, сидящего за столом. Как обычно, толстенной мордой в бумаги, он ещё читать-то хоть в силах? — Что стряслось? — не поднимая взгляда, спрашивает, а Ким еле сдерживает ухмылку. Да уж, а старый просек, что его правая рука просто так не появляется, ну, чтобы работы ему вдруг не прибавилось. А если и заходит, то значит, что-то действительно случилось. Следовательно, нет смысла тянуть и как-то медленно подводить. Сразу к делу. — Джонхван, ваш давний приятель Йен... — Тэхен все-таки специально паузу делает, будто ему жаль, что это произошло, но договорить так и не успевает. — Мертв, — Джон его опережает, устремляя пустой взор куда-то сквозь юношу, в момент вскинувшего брови. — Как вы... По правде говоря, пропал. Но все уже считают его мертвым. — Да это было очевидно, Тэ, — тяжко вздыхает мужчина, так же тяжело отодвигаясь от стола, оперевшись о него руками. — Достань-ка мне виски, — кивает на шкаф. Тэхен, все еще не понимая, что же тут очевидного, выполняет просьбу, подходя к шкафу и доставая от туда бутылку. На половину пустую. Хмыкает. Вот ведь старый хрен, уже за вторую принялся, хотя Ким ведь предостерегал его так много не пить. Не потому, что он беспокоится о своём боссе, нет. Просто, пока Джон тут главный, Тэхен выполняет мелкие поручения, а получает очень даже прилично. Не хотелось бы, чтобы этот толстосум свалился раньше положенного вслед за своими друзьями. Точно такими же, как и он, между прочим. — Как мне передали, его убили ради денег, — наливая алкоголь в стакан, поведал Тэхен. — Как и ещё одного вашего друга, Ёнсу. Однако Джон на это лишь горько усмехнулся, в очередной раз вызвав у Тэхена подозрительный взгляд. Как будто этот старый что-то знает, но молчит. — Деньги... если бы это было из-за денег, — почти смеётся. Да так по-сумасшедшему, что Киму не по себе становится. — А кто убил, не сказали? — мужчина внимательно поглядел на парня. В этом взгляде будто читался какой-то странный намёк. Этот взгляд будто бы кричал "я знаю, кто это сделал". У Тэхена уже руки чесались, как интересно стало. — Нет, — и тут же следом. — Но сказали, что найдут. Обязательно найдут. Усмешка с лица босса сползает. Волна какого-то горького осознания её напрочь сметает, уносит на дно. — Не найдут, — опускает взгляд. — Сукин сын слишком хорошо готовился ко всему этому. Я ещё со смерти Ёнсу это понял, — голос звучит все мрачнее. — Теперь остался лишь я. И он сделает всё, чтобы до меня добраться. Эти слова звучали будто бы в трансе. Будто мужчина говорил сам с собой, озвучивал мысли. Вот только от них парню стало ещё более не по себе. Все звучит так, будто на Джонхвана и его приятелей охотится кто-то очень страшный. Серийный убийца? Маньяк? Но если боссу известно, кто это, почему бы не донести в полицию? Вопросов слишком много. Получить бы хоть один ответ. — Но кто? Кто убил ваших друзей и хочет убить вас? Джон не слышит будто бы. Залпом стакан опустошает, рукой рот утирая. — Кто же знал, что этот пацан окажется таким... мстительным, — усмехается горько. — И если спустя восемь лет он все ещё зол настолько, что не опустил руки, то он по-настоящему страшный человек, Тэхен. Мороз по коже. — Вы кому-то насолили восемь лет назад? — Да-а, — протягивает Джон, движением руки приказывая юноше налить ещё. — Ехали втроём ночью, не помню уже, откуда, но в стельку пьяные... сбили пацана, — Тэ скривился. — Ну, дабы в тюрьму не угодить, отдали тогда все деньги, в том числе и его семье, да только, — видно, как тяжело Джону это вспоминать. — Да только брат у того пацана был. На его обещания нас троих покарать мы тогда давили смешки, но два года назад он добрался до Ёнсу. Теперь и до Йена, — усмехается. — Пацан то молодец, слово держит. И содержимое второго стакана тоже пропадает в горле мужчины. Он морщится, а самого трясет почти. Джон никогда в карму не верил, уверен был, что от всего можно откупиться, и до сих пор так думает. Да только эта карма неизбежно нападает, подкрадывается сзади. Мужчина клянётся: он уже чувствует дыхание на затылке, слышит скрежет лезвия о лезвие. "Вы ответите за это" – голос пацана, который теперь уже вырос давно, в голове раздаётся. — Ответим, — сам себе под нос шепчет, округленные глаза в пустоту перед собой направляя. А сам пустой стакан пододвигает, молча прося налить ему ещё. Но Тэхен вдруг хмурится, бутылку убирает. — Ну нет, босс, так не пойдёт, нельзя просто сидеть и ждать смерти. Нельзя, старый ты ублюдок. Кто деньги то платить будет, если ты помрешь? — Позволите, я разберусь? — эта просьба все таки заставляет пустой взор Джона подняться, удивлённо уставившись на парня. — Ты его убить не сможешь, Тэхен, этот сукин сын живучий, пока возмездие не совершит, не подохнет. — Кто сказал, что я собираюсь его убивать, — вскинул брови Тэ, а сам напрягся весь. Хотя, кого он обманывает. Он, конечно, ради денег на все готов, но рисковать жизнью ради своего босса уже перебор. Вот только другого выхода Джон будто бы не видит, и это пугает. Хотя, разум его ведь страхом опечатан. Старый, что с него взять. Вот только Тэхену нужно, чтобы тот пожил ещё, и раз ради этого придётся разобраться с каким-то одержимым местью чуваком, то почему бы и нет. В конце концов, если у Кима все получится, то вероятность того, что после смерти старого весь этот бизнес к первому в руки перейдёт, возрастёт. Такую возможность упускать нельзя. Знать бы ещё только, от кого ему придётся защищать своего босса.

***

Это было супер неловко. Кажется, Мэй ещё никогда так сильно не стеснялась лучшего друга, по совместительству старшего брата, по совместительству парня мечты. Она-то думала: спокойно соберёт вещички, выслушает наказы родителей и отправится на такси одним прекрасным вечерком на квартиру Чона. Так нет же. Парень соизволил приехать за Мэй на своей тачке. Никто его не просил, девушка уверена, что даже Чон старшая тут не причём, а потому было неловко. И это стремно, потому что вместе с чувствами к Гуку пришло и дикое стеснение каждый раз, когда он делал хоть что-то, что можно было расценивать, как знаки внимания. По факту то они такими не были: это забота. Привычка. Обычное желание помочь, никакими тайными побуждениями не продиктованное. Но Юн всё равно трактовала это на свой манер, ей так становилось приятнее. Будто бы он и вправду её парень, приехал за ней, и сейчас увезет жить к себе, и всё у них будет хорошо: она будет исправно учиться, а по вечерам ждать его с работы, готовя ему ужин, и он будет приезжать уставший, и будет целовать её в макушку, говоря, какая она у него красивая, и что только она ему нужна. Помечтала? А теперь возвращайся в реальность и стыдись своих мыслей. У Мэй это был бесконечный круг. Сначала надумывает себе идеальную жизнь с ним, а потом, стоит лишь какой-то мелочи отвлечь её, то тут же начинает себя ругать за то, что опять размечталась попусту. И ругает себя, и дуется на себя, а потом вдруг вздыхает: и почему он не видит в ней девушку? Почему всё смотрит на неё, как на ребёнка, она ведь давно уже выросла. Почему не видит её взглядов, не понимает намёков? Или специально это делает, или реально тупой. Хотя, сам же ей когда-то доходчиво объяснил, что ему не до того. Видать, есть дела у Гука поважнее, чем игры в любовь. Но вот беда: Мэй так хочется поиграть. Так хочется поиграть в игру, правил которой она не знает. Потому что не любила никого, кроме Чонгука. И не подпускала к себе никого, хотя, знаете, ухажеры, между прочим, были и ещё какие. Но эта странная преданность тому, с кем она не встречается. Мэй была верна Чонгуку, будто была обязана это делать. Он её не заставлял, она сама хотела. Сама всем отказывала, слепо веря в то, что, когда вырастет, Чонгук наконец увидит в ней ту, которую мог бы полюбить, как девушку. Кажется, этого так и не произошло. Казалось бы, теперь уже глупо надеяться, но Мэй всё равно не отступит. Уж лучше она останется одна, чем будет с кем-то, кто не Чон Чонгук. Не будет она от горя бросаться в чужие, противные до тошноты руки. Иначе сама себя уважать перестанет. И девчонка уже знает, к чему приведёт эта установка: она или добьётся того, чего действительно хочет, или останется в одиночестве. Боится ли его девушка? Тяжело не бояться. Но когда на кон ставится самый идеальный парень планеты, надо рискнуть. Снова и снова. Пока сил уже не останется, а до тех пор Мэй будет бороться за то, чего, возможно, и вовсе не существует. Ошибка это? А кто не совершает ошибок? Но Мэй извлечет урок только тогда, когда Чонгук ей прямо скажет, что между ними ничего быть не может. Казалось бы, спроси напрямую, не терзай себя этими играми. Чертова мазохистка. Но, кто не рискует, как известно... Да и как вообще прикажете спрашивать? Юн ведь, едва ли услышала крик мамы о том, что Чонгук подъехал, сразу встрепенулась вся. Руки как-то предательски задрожали, с чего бы это? Ну да, с чего бы, Мэй, тебя всего лишь атакуют сотни мыслей, ощущений и желаний, когда ты знаешь, что он где-то рядом, и так третий год подряд. Как там говорят, любовь живёт три года? Что же, возможно у девушки и не любовь, а уже что-то большее... беда с головой, например. Но, так или иначе, заставлять парня ждать будет неприлично. Он и так её к себе приютить собирается, ещё и приехал за ней. Но Мэй знает – за этим не стоят какие-то тайные чувства, намерения. И, как к этому не привыкай, все равно больно становится. За три года этих "больно" было очень много, но вся эта боль растворялась куда-то, стоило лишь увидеть её, как ни странно, источник. Заставив папу тащить небольшой чемоданчик, а сама повесив на себя рюкзак, Мэй выбежала таки из дома, тут же переводя дух. Он с каждым годом все краше. Чёрные отросшие волосы убраны назад, и весь одет вновь в свой любимый цвет. Неизменно. Вот только на смену чёрным, как ночь, худи, пришли элегантные рубашки, брюки. Черт, как же красиво. Юн даже стыдно немного пялиться вот так в открытую, но глаз никак не оторвать. Однако, стоит их взглядам лишь пересечься, девушка тут же отмирает, взор вниз потупляет. И его и её родители тоже собрались, так сказать, проводить девчонку, так что та контролировала все свои взгляды, да и обняла Чона даже не так крепко, как хотела бы. Правда, небольшой припадочек случился, когда парень своей рукой широченной провел по её спине, в ответ обнимая, на ухо "привет, солнце" шепча. Мурашки по коже, а ведь он всего лишь поздоровался, слегка приобняв в знак приветствия. Всего лишь. Пришлось подождать, пока все наговорятся, пока Чон старшая тысячи раз спросит, как у сына дела, а тот будет лишь отмахиваться. Мэй ещё давно заметила, как не любит парень эту излишнюю опеку со стороны матери. Особенно теперь, когда он взрослый. Самой же Мэй, в свою очередь, пришлось выслушать по очередному кругу наставления своих родителей. Из тысячи советов и просьб девушка запомнила лишь: почаще звонить, исправно учиться, Чону не докучать. Что же, с почаще звонить Мэй точно справится. А вот на счёт последнего начали закрадываться сомнения, едва ли все друг с другом наговорились, и девчонка наконец села в тачку. Когда они оказались в салоне вдвоём, тронулись с места. Когда на пару секунд буквально повисла эта громкая тишина. Вот только неловкой она, кажется, была только для Мэй, ведь Чонгук спустя короткое время, как ни в чем не бывало, спросил: — Ну что, последнее беззаботное лето подошло к концу, а? — усмешка. Эдакий дружеский подкол. Он снова ведёт себя так, как и всегда вёл. Разговаривает с ней так, как и всегда разговаривал. А что ты хотела, Мэй? Лучше отвечай, а не тормози, снова загоняясь из-за своих же пустых ожиданий, дуреха. — Это прозвучало довольно грустно, — смято улыбаясь и нервно вздыхая, произнесла, смотря за стекло. Да уж, она больше не школьница. Уже совершеннолетняя, будто бы даже взрослая. Хотя по факту то Юн пока ещё не ощутила этого запаха ответственности. Наверное потому, что все лето она провела с семьёй, как и обычно. Мелкие вылазки за город, вечерние прогулки на пару с закатным солнцем и томительные ожидания, когда же там Гук уже ответит на её длиннющее смс. Но Мэй не жалуется. Ей, по правде, много то и не надо. А то, что надо, заполучить не так уж и просто. Даже почти невозможно. Вот только об это "почти" она каждый раз спотыкается, все продолжая тешить себя надеждами, что что-то может получиться. Между ними. И плевать, что со стороны парня вроде и нет даже малейшего намека на это, девушка все равно мечтает. Как бы эти мечты не убили её. — И когда же ты так вырасти успела, — неотрывно глядя на дорогу, размышляет вслух Чон. — Уже на первом курсе. Мэй хмыкает, аккуратно на парня косясь, как он вдруг на секунду буквально, стоя на светофоре, отвлекается, смотря на неё в ответ. Прямо в глаза. Но Юн даже не вздрагивает, замирает лишь, завороженно, не моргая, цепляя момент. Она так долго не смотрела ему в глаза. Эти три месяца разлуки были чем то невыносимым, бесконечно долгим, разрывающим. А теперь – подумать только! Она будет видеть этот тёмный глубокий увлекающий за собой взгляд каждый день. Даже при том, что он смотрит на неё, как на младшую сестрёнку, подружку, девчонку, которую знает восемь лет, плевать, главное то, как он смотрит. Просто тёплый взор, который длится секунды две от силы, а девушка уже успела растаять. — Самой не верится, — кивает головой. Самой не верится, что, сколько бы не пыталась с чувствами бороться, тебе достаточно лишь взглянуть на меня, чтобы влюбить в себя ещё больше. — Но мне все же очень неловко, что я буду жить у тебя... — Ой, да брось, — тут же перебивает её Чонгук. — Как будто не ты всё время у меня дома ошивалась, — смеётся. А Мэй то ли смущается, то ли теряется. — А ты говорил, что всегда рад мне был. — Всегда, — тут же подтверждает. — Ты, пожалуй, единственная, Мэй, кому я рад всегда, — говорит, а сам и не подозревает, как у девушки по всему телу тепло от этих слов разливается. — Так что оставь эти мысли, мне с тобой даже веселее будет. У будущей студентки улыбка до ушей, настроение выше некуда, что аж писк счастья сглатывать приходится. Как забавно, что люди вот так вот одним лишь предложением могут скрасить твой день, нет, твою жизнь, при этом совсем об этом не подозревая. В голове лишь одно крутится "как же я люблю его", вот только губы эти слова вслух произносят редко и то, когда рядом никого. А парень дальше себе ведёт, задумчиво на дорогу глядя. Не подозревает, что рядом Мэй от счастья светится уже. Хотя, это становится заметно, когда они доезжают до пункта назначения. Высотка шикарная, ни дать, ни взять. Чонгук поведал, что долго копил на квартиру в ней, до этого все по съёмным шлялся. И этаж почти на самом верху. Девушка с горящими глазами оглядывалась вокруг, пока парень лишь тихо довольно ухмылялся, оглядывая её. Она и вправду изменилась. Он это ещё на её восемнадцатилетие заметил. Красивые черты лица, фигура, длинные тёмные волосы. А взгляд все тот же наивно детский. Да уж, девушка, в отличии от Чона, мало бед за свою юность повидала. Даже, как парню помнится, сердце ей никто не разбивал, а это классика, вообще-то. Наверное, все это отчасти из-за того, что Чонгук всегда рядом был, от любых опасностей оберегал, помогал. Ему забота о девчонке помогала бороться с вечным стрессом из-за постоянного давления. Причём давил он сам на себя. Раздражался, бесился, порой бывало, руки чесались, как хотелось кому нибудь боль причинить, но Чон ведь внедрил всем, что это в прошлом. Даже Мэй уже перестала спрашивать о его агрессии. Конечно, ведь юноша легко убедил её, что со всем справился, что бояться более нечего. Он якобы здоров, и девчонка поверила. Она вообще беспрекословно ему верила, но Гук воспользовался этим лишь раз. Привторяться не приходилось. Едва ли девушка рядом оказывалась, возмездие отходило на второй план. — Как тебе? — спросил, когда Мэй уже на десятый круг всю квартиру осмотрела. Это будто та самая комната, в которой они когда-то познакомились, только теперь в разы больше. Теперь уже писк счастья сдерживать было трудно: — Обалденно, Чонгук, — встречается с ним глазами, дабы весь свой восторг передать. — Честно, такой я себе её и представляла. Гук хмыкает. Да уж, тёмные и мрачные тона могли понравиться только такой, как она. Любая другая девушка, которую Чонгук к себе приводил, всегда тонко намекала: "а не мрачновато ли?". Мрачновато. Но этот мрак был как олицетворение того, что творилось на душе у парня. Туда он, извините, никого никогда не приглашал и как-то не собирается. У него там темнота самого чёрного цвета, ненависть, годами выжженная, и невозможность нормально дышать, пока до последнего ублюдка не доберётся. Конечно, смерть уже двоих принесла некое удовлетворение, но хотелось большего. Пожар не потушен, все еще горит, медленно стенки лёгких обжигая. Помнится, в один из вечеров от разгрома собственной квартиры Гука остановило только то, что он как-то обещал Мэй привести её сюда. Воистину, только она помогала сдерживать себя после всего того, что натворил.

***

А натворил он многое. О, про Чонгука можно было бы смело снимать фильм. Или книгу написать. "О том, как не опускать руки и идти к своей цели, несмотря ни на что". У парня с семнадцати лет была лишь одна цель – найти тех троих, кто сидел в тачке, которая сбила его брата, и покарать. Жестоко. С наслаждением в своих глазах. Только об этом парень и грезил, и мечты эти порой затмевали его разум, а все окружающие его люди только и делали, что пытались как-то отговорить, помочь юноше отказаться от этой безумной идеи. До того, как парень научился притворяться, ему пришлось вынести множество ссор с родителями, в частности, с мамой и с двумя единственными друзьями, которые знали о его затее: "Это безумство! Ты ведь понимаешь, что тебя посадят. Как ты собрался добраться до них? Они ведь не простые люди. Тебя поймают, Чонгук, проще отпустить. Проще забыть..." Для Чонгука забыть равнялось смерти. А умирать он точно не собирался, нет, ему было, для чего жить. И именно в данной ситуации Гук был рад, что обладает таким сложным характером, что может завестись с любой бесячей мелочи, и тогда агрессии его не будет предела. Просто раньше от этого страдали его близкие, а теперь парень, долго работая над собой, научился гневом управлять, и решил сберечь его до тех дней, когда тот точно пригодится. И такие дни наступили. Добраться до этих зажравшихся тварей было и правда не просто. Но, благодаря тому, что парень планировал все очень долго, у него и получилось. Ведь имена этой чёртовой троицы он запомнил ещё со времен судебных разбирательств. Ёнсу, Йен и Джонхван – богатые ублюдки. Им всего то пришлось поглубже порыться в своих карманах и откупиться, дабы проблем на свою голову не найти. И они действительно избавились тогда, как они думали, ото всех проблем. Избавились. А взамен получили одну – желание Чонгука отомстить. Воздать по заслугам. Кровь за кровь. Парень сразу уяснил: чтобы сделать это, надо иметь много терпения. А какое терпение у агрессора? Так и натренировал себя, даже на пользу эта месть пошла. Жизнь превратилась в стремление. А мимолётным отвлечениям, таким, как, выпивки с друзьями, общению с Мэй, одноклассницам на выпускном, что лезли целоваться – всему этому парень позволял лишь ненадолго расслаблять себя. Ведь знал, что свернуть с намеченного пути не так уж сложно. Гук многих от себя отталкивал, дабы не мешали, не отвлекали. И все время думал, следил, выжидал, менял план. План, который был исключительно в голове. Никаких записок, заметок, никаких следов того, что он все ещё жаждет мести. Днем жаждет, а ночью видит сны, как убивает, как душит этих уродов, как их глаза закатываются. Чонгук не отрицал, что тронулся головой немного. Чонгук не отрицал, что был слишком помешан. Ненормально помешан. Не отрицал, что хотел прибить даже Чимина, который все уговаривал его отпустить ситуацию. Не отрицал, что милая девчонка, души в нем на чаевшая, называла лучшим другом будущего убийцу. Не отрицал и не отступал. До первого удалось добраться, когда парню было уже двадцать три. Спустя целых шесть лет сумел он наконец начать реализовывать свое возмездие. Ради этого пришлось на многое пойти: пришлось в универе учиться исправно, чтобы, выпустившись в двадцать два, суметь устроиться на работу в ту же фирму, где работал Ёнсу. И целый год выжидать, а еще – не показываться особо на глаза. Ну, кто знает, вдруг этот ублюдок вспомнил бы его, а Чонгуку нельзя было так глупо проколоться. Так что парень даже на корпоративы не заявлялся, к счастью, компания большая, не все друг друга знают. Лишних попыток парень не предпринимал, ведь знал, что такая будет всего одна и, если она провалится, то все – конец. Конец того, чему он посвятил уже шесть лет. Так что без проебов. Терпеливо ждём, когда представится идеальный шанс. И он представился спустя десять месяцев работы там. Почти год будущий убийца выжидал долгожданную жертву, точа когти. Точа ножи. Скалив зубы. И наконец впился острыми клыками. Всё произошло быстрее, чем Чонгук думал. Он даже толком насладиться моментом не успел, хотя после того, как все случилось, наступило безумное удовлетворение. Такое ни одна девка ему не доставляла. Парень заметил, что Ёнсу начал иногда пораньше уходить с работы. Мужчина ходил на прогулки в лес, что находился в десяти километрах от компании. В один из особо тёмных вечеров юноша направился за ним следом. Это был чертовски идеальный момент, Чонгук понимал, второго такого не будет. И всё случилось. — Ох, признаться, вы здорово меня напугали, — мужчина нервно усмехнулся, когда на встречу ему из-за деревьев вдруг вышел молодой парень. — Прошу прощения, — в накатывающей на лес темноте улыбнулся Чонгук, ещё раз скользя взглядом вокруг. Никого. — Не хотел вас пугать. Но все равно было видно, что Ёнсу насторожен и напуган. Да и сам Гук был напуган не меньше. В нем на секунду будто бы проснулась... человечность? Милосердие? Или же банальная трусость? Именно в этот момент агрессия помогла не отступить, ведь, стоило юноше лишь вспомнить ту роковую ночь, как кровь по венам побежала быстрее, разнося проснувшуюся ярость. Ёнсу заметил этот нездоровый блеск, мелькнувший в глазах парня, что стоял напротив. — Да ничего, когда я решил наконец заняться собой, то был готов к тому, что в лесу придётся сторониться каждого, — смято улыбается, поправляет воротник, не понимая, что живым из леса уже точно не выйдет. На мгновенье повисает гробовая тишина. Ну же, Чон, ты ведь ждал этого дня столько лет! — Заняться собой? — вдруг усмехается Чонгук, а мужчина будто столбенеет, чуя неладное. — Жир растрясти? — усмешка превращается в злость. — Вот только кровь со своих рук ты не стрясешь... Ёнсу даже не успел среагировать. Парень подлетел очень быстро, словно сорвался с цепи. По сути, так оно и было. В любом случае, закричать не удалось, хотя хотелось это сделать уже не только от страха, но и от боли, которую принесло лезвие ножа, воткнутое куда-то под печень. Честно, Чонгук вонзил наугад, лишь бы вонзить. Лишь бы наконец увидеть скрючевшееся лицо этого мудака вживую, а не в грезах. И он увидел. Наносил удары ещё и ещё, придерживая того за плечо, чтобы не падал раньше времени, и смотрел. Смотрел в его непонимающие, но умоляющие глаза. Чувствовал хватку его трясущихся пальцев. Кажется, тот даже что-то шептал, но Чонгук слышал лишь голос собственной мести. Оглушительно. "За брата" – кровавые буквы выводились сами по себе, но улыбка так и не посетила лицо убийцы в тот вечер. Это не принесло такого удовольствия, как Гук ожидал, скорее, всего лишь был поставлена галочка перед одним из трех имён. Была поставлена в тот момент, когда в глазах Ёнсу уже не был виден свет души, и ноги его подкосились сами. Чонгук уже не стал его держать, отошёл, позволяя тому упасть мордой в сырую землю. После посмотрел на свою слегка трясущуюся руку, залитую грязной кровью этого урода. Нож выпал из расслабенных пальцев сам по себе. Но его пришлось поднять, как пришлось поднять и уже бездыханное тело. Чон закопал его в этом же лесу. И помчался домой. Обескураженный. Не было наслаждения. Убивать ужасно неприятно, но... черт возьми, сам факт того, что Чонгук все-таки сделал это. Воплотил один из трех судных дней в реальность. Это разожгло в нем новый огонь. И было ясно: он или сгорит сам, или сожжет двух оставшихся. Не знает парень, как на него не вышли. Ведь тело было найдено, откопано, и даже похороны были, через которые, кстати, Гук и вышел на второго. Да уж, явиться на похороны собственной жертвы – отважно. Но Чонгука так и не поймали, хотя парень ждал. Боялся. Но не за себя боялся, а за то, что не успеет остальных убить. Однако, видимо, сама судьба простила ему этот страшный грех, а потому парень совершил и второй. Как уже выяснилось, Йена Чонгук нашёл среди тех, кто пришёл на похороны. Урод, как оказалось, живёт теперь в другом городе, а потому сразу же поймать его не удалось. Только спустя два года, когда тот приехал проведать могилу друга. Его Чонгук убил не сразу. Пытал. Подкараулил, вырубил, запихнул в тачку и вывез за город. Чонгук давно приметил себе один заброшенный завод. Днем там могли ошиваться какие-нибудь подростки, а вот ночью ни души. Только палач, его жертва и крики. Мольбы пощадить. Ну тут уже Гук вошёл во вкус. Если первый даже не понял, наверное, кто Чонгук такой и за что он его прирезал, то Йен понял всё. Вспомнил Гука, раскаялся, заплетался в извинениях, молил отпустить, предлагал все свои деньги. Чонгука это только больше выбесило: ублюдок снова попытался откупиться. Но палач вдруг решил пойти на хитрость. Убить уже второго труда не составит, а вот третий... с ним проблема. Его Чон потерял. — Скажешь, где сейчас Джон, и я тебя отпущу, — поставил условие юноша, сразу же увидев свет надежды в налитых кровью глазах. Конечно Йен сдал приятеля. Как оказалось, тот продвинулся по своей карьере толстосума, так что до него теперь не доберёшься. На это Чон только хмыкнул, выведал всё, что мог, и убил. Видели бы вы лицо этого мудака, когда тот понял, что палач его обманул! Смех. И грех. Очередной. Его тело Чонгук уже сжег. Так что этого даже не нашли, но пропажу заметили быстро. Вот только если парня не смогли найти по прошлой жертве, то по этой на него точно не выйдут. Гук был слишком уверен, а еще озадачен: до Джона добраться и правда будет сложно, он важная шишка. Куча охраны. Но парня теперь уже ничто не остановит, ведь он почти совершил возмездие, почти выполнил смысл своей жизни! Что он будет делать после всего этого, парень не знал, да и не хотел думать раньше времени. Важно одно – двух сволочей он на тот свет отправил. Остался последний.