О мести и нездоровой привязанности

В тёмном кабинете как всегда душно. Тэхен уже не раз просил уборщицу открывать окна на распашку, когда она убирается, а еще раскрывать шторы. Но та учтиво отвечала, что мистер Джонхван её за это ругает, все обратно закрывает. Тэхена это бесило. Его босс – запечный таракан, крот, не любящий свет и ненавидящий выход в него. Его бы воля, он бы вечность сидел взаперти, никуда не выходя. Или убийцу своего боится? Что же, на это были все основания: Тэхен, этой ночью мирно спящий в своей квартире, был разбужен громким внезапным звонком около двенадцати вечера. Обычно юноша так рано никогда не ложился, но работа на важного дядю предусматривала ранний подъем и весь день на ногах – тут хочешь, не хочешь, а отрубишься ещё в одиннадцать. Так что Ким был весьма рассержен, когда сон его был прерван и весьма удивлён, когда на экране он увидел номер босса. Выслушивать гневные крики последнего было унизительно и в то же время странно. Тэхен, наполовину закутанный в одеяло, с растрепанными волосами и сонными глазами, был вынужден слушать то, как его отчитывали. Но, как оказалось, по делу. Ведь дело то произошло серьёзное. Как парень выяснил уже утром: Чон Чонгук пытался добраться до Джона. Пытался в открытую. Пытался успешно. Ведь этому гаду каким-то образом удалось выяснить, где его последняя жертва живёт, и у Тэхена не было ни единого сомнения, что это жертва обрушит весь свой гнев на него, как уже начала делать это ночью. Подробностей Тэхен не знал. Знал лишь, что Чонгук появился совершенно неожиданно, словно подкрался из тени, был вооружён, страшно взбешен и, словно дикий зверь, кинулся на двух охранников. Эффект неожиданности сыграл свое дело, и, пускай эти болваны всегда должны быть начеку, одному из них здорово досталось. Досталось бы и второму, но, хвала небесам, тот вовремя сообразил, утихомирив парня кулаком. Остановило ли это нападающего? Сложно сказать. Тэхен не знает, сколько в общем и целом длилась вся эта потасовка, но, с рассказов людей Джона, что он встретил с утра – Чонгук вполне был способен убить там всех. Слишком был яростен, глазами молнии метал. Однако, почему-то, отступил. Быть может жизнь дорога стала, а может руки устали рвать и метать людей в клочья. Что примечательно, у него был с собой нож, но он не воспользовался им, хотя была возможность. Из этого Ким сделал вывод, что нож этот предназначен для перерезания одного определённого горла. Другие не нужны. Тэхен остановился перед кабинетом. Глубоко вдохнул, приготовился к порции гнева и, стукнув дважды, зашёл. В нос тут же ударил запах табака. Не удивительно: Джон вальяжно сидел в кресле, вот только во взгляде его, устремленном вникуда, спокойствие не читалось. В одной руке он держал сигару, ртом выдыхал густой дым. Даже на расстоянии слышно было, как нервно он дышит, как стучит ногой под столом, как думает, и как мысли эти сжирают его всего целиком. Парень, дернув уголками рта, молча уже пошёл к шкафу, достать оттуда виски, как хриплый остановил его: — Я уже выпил, Тэ. Тэхен вскинул брови. Обернулся: — Как, уже всё? Ответом был кивок. Юноша, дивясь тому, что его все еще не покрыли матом, подошёл к столу. Пару секунд он молчал, наблюдая за тем, как густой дым уже почти даже не рассеивается в воздухе. Он тут уже все отравил. Он в лёгких: — Какие... какие будут задания на сегодня? — тихо спросил Тэхен, тут же встречая гневный взор, моментально понимая, что сморозил глупость. Но что ещё стоило спросить? Вдруг Джон не хочет говорить о случившемся, что, конечно, было неправдой. Он хотел и ещё как. Ким понял это по его тону: — Он хорошо получил, — туша сигару, начал мужчина. — Но это навряд ли его остановит. Он ведь мог убить моих людей, понимаешь? — обращался будто бы не к Тэхену, а к самому себе. — Но не сделал этого... потому что ему нужен я, — произнес тише, а глаза, красные от лопнувших капилляров, или же от жутко-прокуренного в комнате воздуха, выразили в себе всю боль и страх. Джон боялся. Этот двадцатипятилетний ублюдок реально заставил его колени дрожать. Тэхену даже стало интересно узнать, что творится в голове у этого Чон Чонгука. Как, после стольких лет, как все еще можно гореть огнём мести? Как можно нести это чувство в себе? Оно ведь отравляет душу, тело, разум. Оно ведь себе подчиняет, человек превращается в глупое животное, которым движет лишь одна жажда – жажда крови. И чем дольше нет этой крови, тем голоднее становится жертва столь ужасного чувства. Это смерть. Душевная. Столько лет желать отомстить за своего брата, столько лет вынашивать план. Во-истину, на этот свет иногда появляются слишком уж страшные чудовища. Хотя, чудовища живут ведь в каждом из нас. Иногда они побеждают. Резкий стук кулака о стол заставляет Тэхена, что на мгновенье выпал в свои мысли, вздрогнуть и изумленно взглянуть в глаза босса, что горели теперь не страхом, а яростью: — Какого хера, Тэхен? — он выдавливал из себя всю злость, на какую только был способен. — Ты ведь говорил, что разберёшься с ним. Ну вот. Вот и отчитывают его, словно маленького мальчишку. Ким сглотнул, не теряясь: — Я отправил ему письмо... — Да? А ты кто, блять? Почтальон? — Джон вскочил из-за стола, и вдруг своей толстой мерзкой рукой схватил юношу за воротник рубашки, дернув на себя. Второй рукой он упирался о стол. Видимо, чтобы не упасть. — Твоё гребаное письмо могло вообще не дойти. — Уж поверьте, оно дошло, — сохранять вежливость и спокойствие даже теперь было что-то из ряда фантастики, но Тэхен держался. — С чего такая уверенность? — нахмурился Джон. — Я передал его лично в руки девушке вашего убийцы. Джонхана эта новость, будто бы, сильно впечатлила. Он моментально отпустил парня, выдыхая и возвращаясь обратно в кресло: — У него есть девушка? Вот ведь бедняжка, — закачал головой он. Тэхен, поправив воротник и нервно дернув шеей, продолжал все тем же недрогнувшим голосом: — Возможно, его нападение и было ответом на письмо. Джон молчал. Долго молчал, уставившись на все еще слегка тлеющую сигару. Потом спросил: — Если попрошу его убить, не убьёшь? Парень заметно напрягся, но поспешил ответить: — Боюсь, что нет, босс, — подумав, добавил. — Но не думаю, что в этом есть необходимость: как выяснилось, он желает только вашей смерти, и людей ваших тронуть не посмеет. А они его к вам не подпустят. — Будем надеяться, что и дальше так будет, — горько усмехнулся мужчина. — А то от сумасшедших, знаешь, все, что угодно ожидать можно. — Вы уверены, что он сумасшедший? — Уверен, Тэ, — глаза его сузились. — Я его таким сделал.

***

Слова преподавателя летели мимо ушей. И, как бы Мэй себя не пыталась заставить слушать материал, по которому у них на следующей неделе будет семинар, она не могла. Вообще-то, девушка была прилежной ученицей в школе, не самая умная, конечно, но далеко не глупа. Отчасти из-за того, что не на что ей было отвлекаться во время уроков. Разве что мысли о Чонгуке с каждым годом старшей школы все чаще пытались залезть в её голову, но девчонка позволяла им пробираться только на переменах. Сейчас же противостоять им она была не в силах. Невыспавшаяся из-за бесонной ночи, она сидела за партой и, однако, не засыпала на ходу. Нет, заснуть ей не позволяли мысли. Они вообще стали её лучшими друзьями за последние сутки. Злыми, заставляющими чувствовать вину, тянущими в такие дебри и отвлекающие от жизни вокруг друзьями. Они выдергивали её из рутины: где бы Мэй не была – она постоянно была погружена в свои размышления. Главной их причиной всегда был один человек, только в данный момент девушка думала не том, как умирает от любви к нему, а о том, что он от неё скрывал. А точнее врал, что агрессия его давно подавлена. Ещё с самого детства, когда Мэй впервые увидела Чонгука злым, она относилась ко всему с пониманием. Не боялась, по крайней мере, давила в себе любой страх, потому что парень заверил, что не обидит её и исправно выполнял свое обещание. И, все-таки, Юн всей душой желала, чтобы её лучший друг справился с этими приступами. Чонгук говорил, что работает над этим, и девчонка, кивая, верила каждому его слову. Но не было поводов думать иначе: с годами Чон и правда становился спокойнее, взрослел, его юношеский максимализм сходил на нет, и парень переставал остро реагировать на любую вещь, что могла его разозлить. В конце концов, стало понятно, что Чонгук это все перерос, и счастью Мэй тогда не было предела. Она знала, как трудно жить людям эмоциональным, которые надыбы встречают всё, что идёт не так, как они хотят. Счастью действительно не было предела, Мэй видела, как и родители Чонгука облегчённо выдыхали, когда сын их стал менее буйным. Видимо, не стал. В голове не укладывалось, что Чонгук все еще срывается, более того, он с кем-то подрался и подрался серьёзно. Иначе не был бы так разозлен этой ночью, что Юн аж на секунду удалось разглядеть в его взгляде что-то опасное. Она никогда не боялась Чонгука, а сегодня ночью лёгкий испуг на секунду закрался в её сердце. И все это вперемешку с её вмиг вспыхнувшей обидой на юношу сыграло свою роль: Мэй снова не спала всю ночь. Только теперь не плакала, а злилась и в то же время безумно переживала. Её тело прошибало от всхлипов, но с глаз не скатилось ни одной слезы. Девушка просто лежала, смотрела в потолок, краем глаза видя приглушенный свет из дальней комнаты парня, и ощущала, как грудная клетка её разрывается напополам. Как Чонгук, даже не прикасаясь к ней, достаёт её сердце, сжимает в своей крепкой руке. На утро лучше не стало. Они не разговаривали. Он, черт возьми, не сказал ни единого слова, а ведь именно слов девчонка ждала от него больше всего. Надеялась, что к утру они оба остынут, и парень все ей объяснит, все расскажет, извинится, что скрывал от неё что-то. Но Чон не сделал ничего из этого. Более того, Мэй показалось, что утром он был все ещё зол. Сама девушка на нож не лезла, тоже молчала, притворяясь, что внутри не кричит сейчас так громко, что глохнет. И даже почти не смотрела на него. Утром обида сместила тревогу, и та ушла на второй план. Теперь уже Мэй по-настоящему была обижена на юношу, который, то ли решил сделать вид, что ничего не произошло, то ли притворился, что девчонки вообще не существует. И Мэй сбежала из дома в этот раз раньше него. Просто не выдержала этой тишины. Собралась на скорую руку, и умотала в универ, приехав на место за целый час до пары. Вот только легче, оттого, что она его не видит, не стало. Из головы не выходила эта ночь. Когда он зашёл в квартиру тихо, точно не хотел, чтобы она видела, намереваясь скрыть свой гнев, кровь на руках. А что, если бы она правда заснула и не спалила его? Он бы на утро притворялся, что все хорошо, давил улыбку? А сколько раз уже он мог так делать? Эти вопросы, заданные самой себе, убивали. Убивали и теперь, когда пара уже давно началась. Мэй попыталась собраться, даже сходила умылась, отвлекалась на рядом сидящего Юнги, но, в конце концов, грузные думы взяли бразды правления в свои руки. И теперь девушка снова сидела, оперевшись руками о подбородок, а перед глазами пелена. Слушать преподавателя не получается, делать ничего не хочется, а хочется вылезти из этой ямы, в какую сама себя закопала, в какую Чонгук сверху земли сырой насыпал. Но, если так пойдёт и дальше, не сойдёт ли она с ума? Ведь девчонка уже сейчас чувствовала, как тяжелела голова, как тошно уже было от самой себя. Нет, каждый день вот так – она не вывезет. Надо как-то отвлечься, пускай это и казалось чем-то невообразимым, невозможным при всем, что происходит между ней и Чонгуком. И, все-таки, выход есть. Мэй вспомнила его, стоило ей сквозь пелену перед глазами разглядеть сидящих спереди Джиён и Харин. Они звали её, так сказать, развлечься. Честно, при любых других обстоятельствах Мэй навряд ли бы согласилась на такую сомнительную авантюру, но сейчас она готова пойти на многое, лишь хоть немного позволить своей голове отдохнуть: — Нет, с тобой который день уже определённо что-то не так! — ещё и бурчание Юнги над ухом раздалось, что вконец помогло Мэй сморгнуть пелену и вернуться в мир реальный. Вот только на реплику и взгляд друга она не обратила никакого внимания. Он, вроде бы, спросил что-то ещё, но Юн не слышала. Девчонка будто бы на автомате протянула руку к спине Джиён, слегка толкнув ту. Девушка моментально повернулась, уставившись своими через чур накрашенными глазами на сокурсницу: — Мэй? — её голос заставил повернуться и Харин. Юн ещё помедлила секунду, а потом, под вопросительный взор Юнги тихо произнесла: — Джи, помнишь, вы звали меня в бар? — Помню, конечно, — девушка тут же загорелась, будто знала, что Мэй сейчас скажет. — Так вот, я подумала... — запинается, медлит, потому что видит, как глаза друга, сидящего рядом, округляются. — Я подумала, и решила, что пойду с вами. Подруги вскинули брови: — Да? А разве парень твой тебя отпустит? — тут же недоверчиво спросила Харин. — Отпустит, — смято улыбнувшись, но выдавливая из себя максимальную уверенность, ответила Мэй. И, кажется, девушки ей поверили: — Это просто отлично! — Джиён явно была рада, и сразу же перешла к делу. — Тогда я напишу тебе ближе к субботе место и время, а ты... — она улыбнулась. — А ты зови с собой кого-нибудь еще, вместе веселее! Мэй кивнула, тоже улыбаясь, моментально понимая, что студентка имеет в виду. Но раз такова цена разгрузки мыслей, то пускай. Подруги довольные отвернулись, продолжая болтать на отвлеченные темы, а Мэй мысленно выдохнула. Будто бы крошечный камешек упал с плеч. Обещанный вечер, когда её не будет заботить человек, по которому она с ума сходит во все остальные дни. Всего один вечер. Да, оно явно стоит того. Вот только Мин, кажется, так не думал. Молчавший и обескураженный до этого, он наконец отмер, и вылупился на подругу с ещё более непонимающим взглядом. Но Юн взглянула на него совсем обычно, будто не понимая недовольства в его глазах: — Мэй, ты чего? — прошептал он, боясь быть услышанным и придвинулся ближе. — Не знаю, что там у тебя стряслось, что ты ходишь задумчивая и соглашаешься на поход в неприличное заведение, но... — Почему же неприличное? — дернула плечами студентка. — Обычный бар. — Но это плохая идея, — договорил свою фразу парень с ещё более угрюмым видом. Мэй посмотрела на него, пародируя такое же недовольство в глазах, и даже показно вздохнула: — Ты зануда, Юнги. — Нет, я просто забочусь о тебе, — бросил он эту фразу, даже не заметив, как Юн на мгновенье нервно дернулась. Взгляд её на секунду упёрся вникуда перед собою. Пальцы на руках сжались. Тело пробило мелкой дрожью. И все из-за обычной фразой, сказанной другом. Вот только совсем недавно эти же слова говорил ей Чонгук. И эта дурацкая фраза моментально напомнила девчонке, что она все ещё по горло в пучине собственных загонов, ноющей любви и обиды на парня. Решение посетить бар стало только крепче. А потому уже после первой пары Мэй предложила Юнги прогуляться в соседний блок университета. "Ноги размять" – отмазалась она, но на самом деле преследовала совершенно иную цель. Девушка решила выполнить просьбу Джиён и Харин и позвать кого-нибудь с собой. К слову, Юнги быстро вызвался. Бурчал-бурчал, а в итоге сказал, что пойдёт вместе с ней. Вроде как, одолжение сделал, но Мэй знала, что подружки ждут в баре совсем не Юнги. А кое-кого постарше, на их взгляд – привлекательнее. Чудо, но ей удалось встретить Чимина почти сразу же. Парень стоял в большом холле. Не один. Рядом с ним были, кажется, все те же лица, с какими девчонка увидела старого знакомого в первый раз. Мэй при виде цели заметно приободрилась, расправила плечи, несмело и в то же время спешно направилась к своей цели. Следующий же за ней по пятам Юнги соизволил поднять свой взгляд от пола и тут же понял, зачем они вообще пошли в этот блок "прогуляться". Честно, он вообще не понимал логику действий Мэй. Последние дни она ходила до ужаса потерянная, будто не здесь и не с ним, потом зачем-то соврала сокурсницам, что у нее есть парень, на минувшей паре согласилась идти с ними пить, а теперь ещё и собиралась, судя по всему, звать этого смазливого придурка, который Мину ещё тогда во дворе университета не понравился. Зачем? Что она делает? Как хотел бы Юнги её понять, поддержать. Но самое малое, что он мог сделать – это быть рядом. И, пусть знают все, Юнги будет. Возможно, у Мэй сейчас какие-то проблемы, которыми она не хочет делиться, Мин все равно ее поддержит. Даже молча. Отговаривать от похода в бар не станет, уже понял, что бесполезно, но и одну её туда не отпустит, особенно, учитывая, что там ещё и этот блондинчик будет. Чимин заметил направляющуюся к нему Мэй ещё издалека. Тут же кивком дал понять своим друзьям, что на секунду отвлечется, на что один из них толкнул язык за щеку, но Чим это действие проигнорировал. У него уже была улыбка до ушей и слегка раскинутые в разные стороны руки. Он покорно ждал, пока первокурсница дотопает до него. Сегодня Мэй вновь была ослепительно прекрасна. Эта её блузка с брюками, точно она сбежала из какого-то фильма. Длинные, вьющиеся, тёмные волосы. По-детски милое личико, на котором блёстел лёгкий румянец: все это вызывало в парне какой-то дикий восторг: — Чимин-а, — она кинулась к нему в объятия, а тот сразу же обнял её в ответ, не зная, каким убивающим взором стрельнул в него в этот момент Юнги. — Чем обязан визиту такого солнышка? — играя бровями, ласково, даже почти мурлыкая, спросил Пак. Мэй отпрянула от него, заправляя прядь волос за ухо. Отдышалась, а потом, как бы невзначай спросила: — У тебя в субботу много пар? Судя по тому, что Чимин вскинул изумленно одну бровь вверх, его этот вопрос очень удивил: — Если учесть, что с последних двух я уйду, то их, можно сказать, нет, — он метнул быстрый вопросительный взгляд на стоящего чуть в отдалении друга Мэй. Их взгляды встретились, послышался звук скрежета лезвия о лезвие. И, все таки, Чимин поспешил вернуть свой взор к обаятельной особе, стоящей прямо перед ним. — А что такое, детка? Мэй потопталась на месте пару секунд, а затем, собравшись с силами, быстренько пролепетала: — Я собираюсь в эту субботу в бар... — на этих словах брови Чимина ещё более вскинулись. — И я... — И ты хочешь, чтобы я тоже был там? — вдруг спросил напрямую Пак, слегка усмехаясь, но не зло, а скорее удивлённо. Приятно удивлённо. Мэй же от такого прямого вопроса на мгновенье опешила, но, по сути, юноша облегчил ей всю работу. Теперь надо просто как-то аккуратно согласиться, и чтобы это при том не выглядело как-то не так. Но в итоге Юн просто выпалила быстрое и короткое: — Да, — и улыбнулась так неловко, еле заставляя себя посмотреть Чимину в глаза. Но что-то вдруг придало ей сил, и студентка в момент собралась. — То есть, мы так давно не виделись, я думала, что, было бы неплохо нам пообщаться... если, конечно, ты не против? Чимин смирял её внимательным взглядом пару секунд, а затем, будто что-то решив мысленно, вдруг протянул руку, потрепав девчонку по макушке: — Как я могу быть против? Мэй мысленно выдохнула. Юнги же, все это время стоящий сзади, буквально уже зубы в порошок истер. Он не знал, почему, но этот парень вызывал в нем недоверие, заставлял относиться к нему осторожно. Однако упрекать Мэй в том, что она его позвала, Юнги не стал. В конце концов, это ведь её друг, ей лучше знать, хороший он или плохой. Мин просто зарекся никуда от Мэй в вечер субботы не отходить, дабы каких бед не приключилось. А еще был безумно рад, когда девушка, сразу же после того, как она позвала парня в бар, поспешила с ним попрощаться и, кивнув Юнги, ушла вместе с ним прочь на следующую пару. Довольная до невозможности. Она считала, что Чимин и вправду такой душка! Словно он все ещё тот семнадцатилетний милый мальчишка, которого она обыгрывала в карты, и который любил выпить у Чонгука на квартире. А сейчас этот самый Чимин смотрел вслед удаляющейся фигуре. Фигуре, по которой он нагло прошёлся глазами, кажется, не менее пяти раз. После чего юноша развернулся к своим друзьям и встретил их приятно изумленные взоры: — Ты теперь и первокурсниц трахать будешь? — спросил кто-то из окружения. На это Чимин только усмехнулся, решив промолчать и ещё раз кинуть взор в сторону Мэй, что уже почти скрылась за поворотом. Не уверен, что будет, но очень хотелось бы. Парень слукавит, если скажет, что не хотел эту чертовку ещё, когда той только исполнилось шестнадцать. На месте Чонгука он бы её уже давно к себе под крыло забрал, но, хвала небесам, его друг ака мститель, ни о чем, кроме мести своей, не думает. Идиот. Такое сокровище упускает. Ну ничего, если это был тонкий намек со стороны самой невинной души, что Чимин знает, а юноша решил принять её приглашение за явный намек, то ему улыбнулась удача. Не то, чтобы у Пака была беда с противоположным полом, нет, в этом плане все как раз таки было зашибись. Но Мэй будет среди остальных трофеем, который, кажется, Чонгук давно уже не охраняет.

***

Никогда ещё Чонгуку не было так стыдно за собственное поведение. Хотя, стоит даже сказать, что ему вообще никогда не было стыдно за себя. За свои приступы. Нелестные слова в сторону близких. Нескончаемый гнев. Нет. Верность мести юноша ставил превыше всего и редко перед кем извинялся за то, что позволил ярости вылиться на этого человека. Зачастую это была мать. Парень прекрасно понимал, что после смерти старшего сына, всю свою любовь и заботу она пыталась отдать младшему и сильно обжигалась каждый раз, когда Гук вспыхивал. Потом он остывал, остатки совести собирались в кучу, тихо скребли где-то под рёбрами, и юноша, закатив глаза, топал извиняться. Точнее, бурчал себе под нос тихое "прости", но Чон старшей даже этого было достаточно. На остальных парень плевал. Будь то отец, заканавший его своими упреками, или Чимин, в очередной раз пытающийся вывести своего друга на "путь правильный". Тошно. Всем им Чонгук тысячи раз говорил не провоцировать его, а потому даже не пытался сгладить обстановку после того, как мог смело послать. Что одного, что другого. Быть может, это было неправильно, но Чонгук так хорошо научился плевать на чувства других ради достижения одной единственной цели, что со временем даже остатки совести совсем раскололись на мелкие кусочки, совсем стали не существенны. Да и сдерживать себя более менее научился, так что и извиняться порой не за что было. Не нужно было. Наверное, дело с этим обстояло так лишь потому, что Чонгук никогда не срывался на Мэй. Не направлял в её сторону даже крохотную каплю гнева. Она была будто исключением из жестокого правила, обведенная красной чертой и с табличкой в руках с надписью "нельзя". У парня это табу выработалось как-то само, и он его не нарушал. Но, черт возьми, минувшей ночью он был слишком, мягко говоря, зол. Мало того, что приходилось заходить в квартиру тихо, не издавая ни единого слова, в то время, как хотелось раскрыть входную дверь пинком и материться во весь голос, Чонгук ещё и облажался, понадеявшись, что девушка спит. Глупо. Как будто он не знает её. Не знает, что та ждала бы его до самого утра, не сомкнув глаз. Вообще-то, Гук делал все ставки на то, что Мэй послушается его просьбы не дожидаться его и лечь пораньше. Пускай и нехотя, с тревогой на сердце, но все же она сделает это. Тогда все было бы проще. Тогда она бы не увидела того, чего видеть ей не стоило. Нельзя было категорично. Потому что то, что он зацепил в её глазах в ту ночь, даже на секунду затмило его дикую ярость. И пускай это было не ярко выражено, но Мэй смотрела на него с обидой. С лёгким презрением. С немым удивлением и громким вопросом под дрожащими ресницами: "Так ты соврал?". Она не произнесла этого вслух тогда, требовала только объяснений, но Чонгук знал, что в первую очередь она была изумлена. Конечно, он ведь так хорошо играл свою роль. Убедил всех и даже самого себя, что срывов давно нет. Вот только их контроль, и то не всегда действующий, не означает полное исчезновение. И девушка увидела его таким, каким не видела много лет. Думала, наверное, что такого Чонгука нет больше. Конечно думала, юноша заставил так думать. И разозлился ещё пуще из-за того, что она узнала правду. Как будто она не имела никакого права это делать. Чон клянётся, что на секунду в тот момент он боялся самого себя и того, что он мог бы сделать. Но Мэй спасла себя. Ушла. И даже не потому, что он ей сказал, а потому, что обижена была. Между ними и так была небольшая неловкость после вечера, когда Чон вдруг почувствовал то, чего не должен был, а после его срыва неловкость стала шире. Чёрная, она прямо сейчас становилась глубже, раскидав их по разным краям обрыва. Между ними никогда не было этой чёртовой пропасти. Всегда идиллия. Но, видимо, Чонгук слишком переоценил себя, когда подумал, что сможет спокойно добраться до последней жертвы и убить её, а самый близко подпущенный к нему человек ни о чем не узнает. Именно, что парень сам же подпустил девушку. С расстояния его злодеяния, его обратная сторона были не видны, а вблизи все видать. И случилось то, чего Чонгук больше всего боялся: на одной чаше весов оказалась Мэй, а на другой месть. Раньше Гук всегда выбирал месть, потому что ничто не может быть превыше главной цели, верно? Превыше смысла его жизни. Ничто, никто, совсем никто. Брови сдвигаются к переносице, тяжёлая рука находит ключи в кармане. Парень, с громким вздохом открывает входную дверь своей квартиры. И встречает его на этот раз тишина. Она тут же по ушам бьёт. В коридоре больше не стоит Мэй, улыбающаяся во весь рот, она больше не бежит обнимать, радостно его имя произнося, а он больше не ощущает облегчение после очередного тяжёлого рабочего дня. Потому что... потому что, черт возьми, это слишком приятно, когда в доселе пустой квартире, где даже воздух пропитан мыслями о мести, тебя кто-то ждёт. Яркое пятно. Отвлечение от рутины. Чонгук закрывает за собой дверь, разувается, попутно кидая взгляд в гостиную. Дверь в неё закрыта, но оттуда идёт тусклый свет и слышится очень тихая мелодичная музыка. Девушка любит делать домашнюю работу под спокойные, ритмичные мелодии, это парень прознал уже давно. Музыка, наверное, действительно помогает расслабиться и сконцетрироваться, но только не Чону. Ему это сделать помогает только Мэй. И парень, томно вздохнув, прошёл пока что к себе в комнату. Он знал, что она точно услышала, как он хлопнул входной дверью, а значит, в курсе, что он вернулся, но дуется. Все ещё. Да и Чонгук вдруг понял, что она имеет на это полное право, хотя ещё утром он так не думал, а потому испытывал её молчанием. Но оно было отчасти из-за того, что говорить он пока был не в силах, малейшая неосторожность девушки могла снова вывести его из себя, а потому он предпочёл оттянуть разговор до вечера. За день, проведённый на работе, он наконец-таки успокоился. Рутинные действия, требующие работы мозга, отвлекли. Это, пожалуй, ещё одна единственная вещь, кроме Мэй, которая заставляла мало-помалу не думать только об одном. На кухне парень с лёгким удивлением застал приготовленный ужин. На лице у него пробежала лёгкая усмешка. Даже тогда, когда Юн злилась, она все равно заботилась о нем. Эта девчонка, сама доброта этого мира, неисправимо заботлива. Вот только её забота, на удивление, не вызывает в парне отвращение. Наоборот, хочется принимать все, что она бы для него не сделала. Потому что Чонгук на её месте вообще послал бы себя, истерику закатил. А она просто закрылась в своей комнате и сидит тихо обижается. И от этого становится хуже. От этого Чонгук, почему то, начинает ощущать себя ещё большим мудаком, чем до этого. И это так чертовски непривычно. Непривычно, что ему не плевать на чьи-то чувства, хотя у нормальных людей это в порядке вещей. Чонгук же был готов, что из-за своего характера и жажды может остаться один. Он был готов, кажется, к любой подлости со стороны судьбы, но та не стала бить исподтишка, и просто послала ему доброго человечка, на которого наплевать парень не смог. Это было ужасно и прекрасно одновременно. И пускай это делало его слабым, Гук решил в этот вечер впервые предпочесть мести другую сторону чаши весов. "Всего на один вечер" – убеждал он себя. Убеждал, когда уже топал к её комнате. Он вообще как-то быстро свыкся с тем, что его гостиная это теперь комната Мэй. Личная территория, куда он всегда стучался, прежде, чем зайти. Парень постучал и в этот раз. Достаточно громко и долго, но, естественно, ответа не последовало. Не было милого "входи, Гук-и". Чонгук усталым взором прожигал дверь в течение нескольких секунд. Он знал, что с Мэй не прокатит быстрое "прости". Она вообще хочет знать правду, но её парень пока был не намерен рассказывать. Если Юн и придётся все узнать, то не сегодня. Сегодня он просто попросит прощения, попытается сократить образовавшуюся бездну между ними, потому что Гуку она приносила ужасный дискомфорт. Уверен, и девушке тоже. Так что, по истечении этих нескольких секунд, парень аккуратно потянул ручку вниз, приоткрывая дверь. Он тут же заглянул внутрь: свет в комнате исходил лишь от настольной лампы. За самим столом, к нему боком, сидела Мэй. Что-то смотрела в ноутбуке, и писала себе в тетрадь. Рядом, на полке, лежала колонка, из которой и лилась тихим звуком спокойная мелодия. Чонгук слегка улыбнулся, про себя отмечая, насколько в этой комнате уютно, тихо, спокойно. Это самые идеальные слова, что вписывались в атмосферу, что здесь царила. Все подобает её обитательнице. И вот сейчас сюда врывается он, ночью обнаживший свое лицо. Злодей. Чонгук далек от покоя, которым располагает Мэй. Он, помнится, в этой комнате как-то вазу со злости разбил. После этого парень убрал все легко бьющиеся предметы, до которых мог бы во время срыва дотянуться. Вот только не знал он, что из легко бьющихся предметов в этой комнате так же и сердце Мэй. Оно сейчас стучало у нее так, что, кажется, даже музыка не заглушала его стук. Мэй чувствовала каждый сантиметром тела взгляд парня, его присутствие здесь, она могла поклясться, что слышала, как он дышит. И дыхание это становилось все ближе и громче, будто он подкрадывался к ней сзади, как хищник. Девушка задышала ещё быстрее, совсем не понимая, что слышит свое собственное сбитое дыхание. Она уже целых полминуты не могла дописать три слова. Пальцы слегка тряслись. И давно у нее началась такая реакция на парня? Что аж в дрожь бросает. Странно, но мысли, что пожирали её до этого, сейчас совсем пропали. Их не было. Не стало, как только она услышала, что Гук хлопнул дверью. Они испугались. Да и девушка сама вся встрепенулась, концентрироваться на подготовке к семинару было сложнее, но все таки это удавалось делать, пока она не услышала стук в дверь. Её сердце тут же в пятки упало. Она боковым зрением заметила, как он вошёл, и тут же уперлась взглядом в тетрадь. Делает вид, что не замечает того, кто способен отвлечь на себя одним лишь упоминанием о себе. Но было в Мэй что-то такое, что заставило её сидеть и дуться. Первая обида на Чонгука была странным, непривычным чувством. Она впервые обиделась. Он впервые пришёл извиниться. Но ни чьи слова все еще не нарушили мелодию. Мэй лишь краем уха услышала, как он прошёл где-то сзади и, кажется, плюхнулся на диван. Спина её горела. Потому что он смотрел. Юн не видела этого, но точно знала. Её всегда под его пристальным взглядом в жар и холод бросало. Бросало и сейчас. Ручка выскользнула из её слегка трясущихся пальцев. Мэй замерла, направив выжидающий взор в экран ноутбука, но увидеть в том отражение парня ей не удалось. Только себя. Очередную себя, разрывавшуюся от эмоций. Она, не выдержав, тяжело и слишком громко вздохнула. Кажется, это стало знаком, потому что следом же послышался голос Чонгука: — Прости, что тебе пришлось видеть меня таким, — тон голоса его звучал спокойно. Кажется, ему было не сложно говорить эти слова. Кажется, он слишком сильно хотел сказать их, что вложил в них все чувства. Из-за этого Мэй уже была готова развернуться, помчаться к нему. Она бы обняла, прижалась бы, положив голову на плечо и, конечно бы сказала, что простила его. Но на деле девушка не двинулась. Лишь взгляд опустила: — Мэй? — Что произошло тогда? — вдруг перебила она его. — Где ты был? — спросила так, словно они давно уже супружеская пара, и она допытывает своего мужа. При этих мыслях какая-то нервная улыбка вдруг скользнула на секунду по её лицу, но исчезла так же быстро, как и появилась. Мэй поняла, что была бы очень ревнивой, будь она его. Да что там, она и так ревновала Чона к каждой женской особе, что хоть когда-нибудь была близка к парню. Но Юн делала это про себя, никогда не показывала, а уж тем более, никогда не смела наезжать на Чонгука. Но сейчас хотелось сделать именно это. Хотелось спрашивать, требовать правду. Мэй хотелось знать всё. Они ведь сами обещали друг другу, что секретов не будет. Хотя, в таком случае, она тоже не сдержала обещание. Чонгук подозрительно долго молчал, наверное, уже сделав дырку в затылке девчонки. Как же необычно было видеть Мэй такой. Но в то же время Гук вдруг почувствовал, что не может соврать, не может слукавить и как-то выкрутиться. Потому что она все, рано или поздно, узнает, он уже понял это. А вот видеть снова некое разочарование в её глазах не хотелось. Прямо сейчас парень мог поклясться, что дорожит Мэй больше, чем кем бы то ни было. Она важна для него. Но месть важна для него тоже. — Я расскажу тебе, солнце, — со вздохом произносит. — Но чуть позже, ладно? Чуть позже, тогда, когда последний ублюдок будет мертв. Когда уже неважно, кто будет знать об этом всем. Вот только Мэй на этих словах наконец развернулась. И глаза её тут же встретились с его глазами. Вспыхнул огонь: — Нет, не ладно, — говорит смело, а во взгляде все равно сомнение. — Я ведь... — Переживаешь, — договаривает за неё. — Я знаю. — Нет, не знаешь, Чонгук, — мотает головой, глаза жмуря, а голос дрожать начинает. — Не знаешь... я чуть с ума не сошла, я... Я так сильно люблю тебя. — Пожалуйста, — почти хнычет. Пожалуйста, не скрывай от меня ничего. Её слегка трясёт. Накопленные за день эмоции с радостными криками выплескиваются наружу. Вот только самой Мэй совсем не радостно. Хочется то ли рыдать, то ли злиться, то ли долго-долго смотреть ему в глаза и клясться в любви. Гук же, смерив её долгим взором, вдруг поднимается. Юн замирает, наблюдая за тем, как парень подходит. Останавливается прямо перед ней, смотрит сверху-вниз так пронзительно. Девушка дышать перестаёт. Единственная её слеза катится по щеке, когда юноша медленно поднимает свою руку, поднося ладонь к её щеке. Это прикосновение заставляет Юн вмиг вспыхнуть, табун мурашек пробежать по телу. Она так и смотрит на него, а весь её настрой требовать сходит на нет. Снова. Ему достаточно просто посмотреть, и она уже не смеет перечить. Вот только нет в этом взгляде приказа – есть просьба. "Я расскажу тебе. Но чуть позже" – не шевеля губами, говорит. "Хорошо" – так же безмолвно ему отвечает. — Не стоит так переживать, — произносит он уже вслух совсем не так нежно, как касается её сейчас. И взгляд моментально строгим становится. Будто не советует, а уже повелевает. Юн ему внимает. — Со мной ничего не случится. — Ты не можешь знать наверянка, — все-таки пытается возразить. — Могу, — он обрывает. И Мэй вконец сдаётся. Как бы не хотела, не может ему противостоять. Что бы не хотела высказать против, слова не вылетают из уст. Он снова решает за неё. Она снова делает так, как он хочет – верит ему. Юн опускает взгляд в знак повиновения. Не хочет больше ничего ему говорить, но чтобы он уходил, тоже не желает. Все ещё немного дуется и в то же время ловит такой кайф от его тёплых пальцев, слегка её щеку поглаживающих. Чон словно знает, как нужно действовать. Знает, как можно её убедить. И, видимо, решает закрепить их договорённость. Мэй сама не замечает, как парень вдруг склоняется к ней, целуя в макушку. Глаза её тут же распахиваются. Тело цепенеет. Это длится всего секунды две, но она успевает умереть и родиться заново. Вот только новая Мэй все так же любит Чонгука. Ещё больше, чем прежняя. Ведь он не делал так, наверное, с её двенадцати лет. Не проявлял свою нежность вот так. Но даже тогда это ощущалось совсем по-другому. Тогда не было краснения, смущения, которые Гук моментально заметил, стоило ему отпрянуть. Тогда это действие не вызывало того, что заставило девчонку ощутить сейчас. Мэй не подняла взгляда на него – не смогла. Иначе бы она выдала себя тут же. Одними глазами бы сказала все те слова, какие не может сказать уже много лет. Но она не знала, что для этого Чонгуку вовсе не обязательно было видеть её взор. Он просто понял. Убедился. И что делать с этим, не знал, а потому просто решил уйти, пока не возникло желание остаться по какой-либо причине. Уйти и выдохнуть, но не расслабиться. Нет. Потому что Мэй точно обо всем сама догадается раньше, чем он скажет. Наверняка поймёт, что у него на сердце, она ведь к нему ближе всех, пускай то и каменное давно, а она все равно разглядит пламя огня, что там горит. А еще она в него влюблена. А еще она грозит стать отвлечением от главного в жизни Чонгука смысла. Даже мысль о том, что что-то может сбить его с пути – вызывала злость. Но для юноши ещё раз позволить предстать перед Мэй в своей злобной маске кажется смертным грехом. И поэтому он просто спешит уйти, чтобы все обдумать, но за порог выйти все таки не успевает. Её тихий голос его окликивает: — Я в эту субботу буду ночевать не здесь. Чон мгновенно останавливается. Хмурится, тут же поворачивается, пронзая её насквозь: — Почему это? — недовольно спрашивает. — Я буду у Юнги, — она бегает глазами. — Мы пойдём в бар и, вероятно, будем там допоздна, а Юнги живёт совсем рядом, так что... — Я мог бы забрать тебя, — тут же перебивает. Мэй мысленно выдыхает. Она ждала этих слов, но согласиться на них не сможет. Ей нужно, чтобы её мысли были заняты не им хотя бы один вечер. Суббота у нее – день разгрузки: — Не стоит, — смято улыбается. — У тебя появится прекрасная возможность ещё раз подраться с кем-нибудь, — наконец вымещает свою обиду. — А я не увижу, и значит, не расстроюсь. Чонгук закатывает глаза: — Вы вдвоём пойдёте? — почему-то решает уточнить. — Нет, с нами ещё будут мои однокурсницы и, — но она вдруг запинается, едва ли не произнеся "Чимин". — И все, — уверенно заканчивает. Решает скрыть. Зачем, непонятно. Просто что-то вдруг подсказывает, что не стоит парню о Паке говорить. Чонгук же сощуривается. Хочется будто бы уберечь девчонку от такого сомнительного мероприятия. Сам то Гук в её студенческие годы редко, когда чем-то подобным занимался. У него голова с семнадцати лет забита лишь одним и даже никакие пьянки не вымещали этого. И почему-то хотелось не пустить Мэй. Хотелось пообещать ей провести этот вечер с ней, но дурацкое условие в голове о верности цели не позволяет. Она права: парень думал на этих выходных снова понаблюдать за жертвой. А некий Юнги, с которым она пойдёт в бар, даже почему-то вызывает у Гука доверие. Эдакий студенческий друг, который в обиду не даст. Ладно уж, если малышка хочет развлечься – пускай. Она не глупая, сама понимает, чего делать не стоит. Смущает Чона лишь её как бы недосказанное "и". Но над ним Гук решает подумать позже. Он бурчит тихое "ладно" и выходит. Они помирились. Точнее, на конце этого предложения должен стоять знак вопроса. Идёт всего третья неделя их совместного проживания, но уже что-то не так. Не так, как раньше. Они, кажется, оба это чувствуют, просто Чонгук до последнего не хочет произносить этого вслух. "Это" кажется неправильным, чем-то неожиданным, хотя он соврет, если скажет, что ни о чем подобном со стороны Мэй не думал. Друзья ему даже как-то намекали, что: "мелкая в тебя влюбится, вот увидишь". Он наконец это увидел.

***

К вечеру погода испортилась. Сентябрь впервые решил показать себя не с лучшей стороны. Решил напомнить, что он, вообще-то, осенний месяц, а значит кроме жары он может ещё выдать и грозу с ливнем. Что он, собственно, и сделал. Мэй даже пришлось закрыть окно, чтобы дикий холодный ветер не завывал к ней в комнату. Она сидела в постели, уже в пижаме. Рядом с ней лежала её сумка, с которой девушка ходит в университет. Юн глянула на настенные часы, понимая, что пора бы уже ложиться спать, то нужно было дочитать последний параграф. Она вообще за последние дни немного выпала из учёбы, что неудивительно – когда ты получаешь дозу самого дикого и крышесносного наркотика каждый день, всего лишь смотря на него, сложно оставаться в разуме. Теперь не было уже никаких сомнений, что эти чувства затмили все в её голове. В Чонгуке она видела смысл, видела причину для счастья, видела поддержку. Даже с учётом того, что он что-то скрывал от неё. Это мало, что поменяло. Да, она обижалась на него за это, но парень пообещал все рассказать, и Мэй поверила. Она готова была верить любому его слову. Зависима. Влюблена. Девушка прикрывает веки, когда буквы снова начинают плыть перед глазами. Остался гребаный последний абзац, но дочитать его, кажется, уже не получится. Чонгук все понял. Мэй была уверена, что он услышал те слова, которые она не смогла сказать. Услышал, когда она не смогла поднять на него взгляд, когда смутилась из-за того, что он просто чмокнул её в макушку. И было так странно от этого осознания. Все эти долгие годы девчонка биться головой была готова, из-за того, что друг-брат её такой тупой, и не замечает её любви. А теперь ей казалось, что он замечал всегда. Всегда. Все эти годы все видел и молчал. И сегодня он просто якобы дал ей знать, что все понимает. Буквально прошептал "я знаю, что ты хочешь быть моей" и ушёл. Черт возьми, просто ушёл. Оставил её одну со своими мыслями, демонами в голове, которые пару дней назад заставили её вытворять перед ним весь этот цирк, после которого Чонгук, наверное, и решил дать ей знать, что он в курсе. В курсе, что она зависима от него. Что она им дышит. Да, все это определённо началось в тот самый момент, когда она прижалась к нему тогда, начала шептать что-то на ухо, водила своей ладонью по его мускулистой руке. В тот самый момент что-то сломалось между ними. Будто треснуло какое-то стекло, через которое они смотрели друг на друга, как брат с сестрой. Как лучшие друзья. Сейчас Мэй уже не сможет так же беззаботно поболтать с ним на кухне, рассказывая, как прошёл её день и снова скрывая свои истинные чувства. Потому что теперь Чонгук все знает. Вероятно, знал уже давно. Но он ничего не сделал. Не стал ничего говорить. Мэй бьётся об заклад, если парень и дальше попробует сделать вид, что между ними ничего такого не произошло, она скажет ему все вслух. Возьмёт и признается. Ведь, если ему нужно это чёртово признание, Мэй предоставит их тысячи. А ведь не прошло даже трех недель. Вообще-то, девчонка ставила на то, что Чонгук начнёт замечать где-то через месяц, но он, видимо, решил убыстрить процесс. Вот только, к чему все это приведёт? К тому, что они наконец-то будут вместе? Грёзы Мэй станут реальностью? Но что, если Чонгук не любит её так, как она его? Что, если именно поэтому он ушёл от неё в тот вечер, ушёл и сегодня. Ни слова не сказав. Эта мысль заставила Мэй даже вздрогнуть, распахнув глаза. Они сидели сейчас по разные стороны его квартиры, но наверняка думали друг о друге. Вот только, что о ней думал Чон? О, как Мэй желала знать это! Все бы отдала. Девушка снова глянула на часы: такими темпами она грозится не уснуть уже третью ночь. Ну нет, сегодня нужно выспаться, не то завтра она просто упадёт, и Юнги тогда вконец начнёт требовать с неё объяснения того, что происходит. Воспоминание о друге вызвало лёгкую улыбку. Мин Юнги – самый милый парень, которого она встречала. Даже милее, чем Чимин. Скорее всего в субботу Юн просто напьётся в клубе и с пьяну все расскажет другу о своей беде, но так, наверное, будет даже лучше. Возможно, ей просто нужно выговориться. Мэй закрывает учебник и раскрывает сумку, чтобы положить его туда, как глаза её хватают взором белый конверт. Студентку мгновенно прошибает. Письмо. Письмо, которое она должна была передать Чонгуку от того странного парня. — Вот же черт... — тихо бурчит себе под нос, и немедленно тянется рукой за конвертом. Мэй уже почти вскакивает с постели, чтобы отнести это парню, но что-то вдруг останавливает её. Какой-то щелчок в голове заставляет Юн опустить глаза на то, что она держит в руке. Повертеть, будто пытаясь что-то высмотреть. А потом в мозгу окончательно переклинивает, и Мэй вскрывает конверт, почти не отдавая отчёта своим действиям. Она делает это будто на автомате, движимая непонятным интересом. Внутри оказывается лист бумаги с парой строчек слов, по которым девушка мгновенно начинает бегать глазами: "Что ты хочешь за его жизнь? Подумай. И подъедь к его офису, как решишь. Я знаю, как ты выглядишь, знаю, где живёшь. Захочу, смогу найти доказательства того, что ты сделал. Так что уверен, мы сможем договориться". Глаза Мэй округляются. Лист выпадает из рук.